«Млечный Путь, 2012 № 01 (1)»

- 1 -
Млечный путь № 1 (1) 2012 Литературно-публицистический журнал От редакции

Перед вами не журнал фантастики, хотя большая часть текстов первого номера – фантастика.

Это не журнал детектива, хотя мы любим классический детектив и будем публиковать лучшие произведения этого литературного направления.

Это не журнал литературного мейнстрима, хотя и это направление найдет, конечно, место на наших страницах.

Реалистические произведения и фантастика, детективы и мистика. Произведения русскоязычных авторов и переводы. А также критические материалы, эссе, обзоры, научно-популярные статьи, размышления о современной науке и, конечно, поэтическая страничка. Многообразный мир современной художественной и научно-популярной литературы «в одном флаконе» – таким мы видим наш журнал. «Млечный Путь» – наша литературная Галактика во всем многообразии звезд больших и малых, постоянных и переменных, вспыхивающих и уже погасших. Магнитные поля литературных пристрастий и галактические литературные скопления и течения…

Очень удачно нашему кредо соответствует в метафорической форме рассказ Майка Гелприна «Свеча горела», который и предваряет первый номер журнала в качестве своеобразного эпиграфа.

Майк Гелприн Свеча горела

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.

– Здравствуйте, я по объявлению. Вы даете уроки литературы?

Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет – костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьезные. У Андрея Петровича екнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, еще двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один спутал литературу с лигатурой.

– Д-даю уроки, – запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. – Н-на дому. Вас интересует литература?

– Интересует, – кивнул собеседник. – Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.

«Задаром!» – едва не вырвалось у Андрея Петровича.

– Оплата почасовая, – заставил себя выговорить он. – По договоренности. Когда бы вы хотели начать?

– Я, собственно… – собеседник замялся.

– Первое занятие бесплатно, – поспешно добавил Андрей Петрович. – Если вам не понравится, то…

– Давайте завтра, – решительно сказал Максим. – В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.

– Устроит, – обрадовался Андрей Петрович. – Записывайте адрес.

– Говорите, я запомню.

* * *

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.

– Вы слишком узкий специалист, – сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. – Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники – вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф все еще достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чем немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались, кто во что горазд.

Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надежный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом – затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский – две недели. Бунин – полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг – самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, – беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, – если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».

Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

* * *

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.

– Проходите, – засуетился Андрей Петрович. – Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?

Максим помялся, осторожно уселся на край стула.

– С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.

– Да-да, естественно, – закивал Андрей Петрович. – Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.

– Нигде? – спросил Максим тихо.

– Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Еще более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия – в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… – Андрей Петрович махнул рукой. – Ну и, конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?

– Да, продолжайте, пожалуйста.

– В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал – стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем – люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше – за счет написанного за двадцать предыдущих веков.

Андрей Петрович замолчал, утер рукой вспотевший вдруг лоб.

– Мне нелегко об этом говорить, – сказал он наконец. – Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!

– Я сам пришел к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.

– У вас есть дети?

– Да, – Максим замялся. – Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?

– Да, – сказал Андрей Петрович твердо. – Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.

– Пастернак, – сказал он торжественно. – Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…

* * *

– Вы придете завтра, Максим? – стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.

– Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, – Максим обвел глазами помещение, – могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счет оплаты. Вас устроит?

Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.

– Конечно, Максим, – сказал он. – Спасибо. Жду вас завтра.

* * *

– Литература это не только о чем написано, – говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. – Это еще и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.

– Пушкин, – говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.

«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».

Лермонтов «Мцыри».

Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилев, Мандельштам, Высоцкий…

Максим слушал.

– Не устали? – спрашивал Андрей Петрович.

– Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

* * *

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на нее времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днем постигал ее и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.

Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.

Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.

Классика, беллетристика, фантастика, детектив.

Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

* * *

Однажды, в среду, Максим не пришел. Андрей Петрович все утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулезный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил.

К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извелся, и когда стало ясно, что Максим не придет опять, побрел к видеофону.

– Номер отключен от обслуживания, – поведал механический голос.

Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырех стенах стало больше невмоготу.

– А, Петрович! – приветствовал старик Нефедов, сосед снизу. – Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чем.

– В каком смысле стыжусь? – оторопел Андрей Петрович.

– Ну, что этого, твоего, – Нефедов провел ребром ладони по горлу. – Который к тебе ходил. Я все думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.

– Вы о чем? – у Андрея Петровича похолодело внутри. – С какой публикой?

– Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.

– С кем с ними-то? – взмолился Андрей Петрович. – О чем вы вообще говорите?

– Ты что ж, в самом деле не знаешь? – всполошился Нефедов. – Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей.

Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.

«Уличен хозяевами, – с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, – в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернер, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришел к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…»

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесенная Максимом в счет оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашел и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Все коту под хвост. Все это время он обучал робота. Бездушную, дефективную железяку. Вложил в нее все, что есть. Все, ради чего только стоит жить. Все, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И все.

Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.

– Вы даете уроки литературы? – глядя из-под падающей на глаза челки, спросила девочка.

– Что? – Андрей Петрович опешил. – Вы кто?

– Я Павлик, – сделал шаг вперед мальчик. – Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.

– От… От кого?!

– От Макса, – упрямо повторил мальчик. – Он велел передать. Перед тем, как он… как его…

– Мело, мело по всей земле во все пределы! – звонко выкрикнула вдруг девочка.

Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.

– Ты шутишь? – тихо, едва слышно выговорил он.

– Свеча горела на столе, свеча горела, – твердо произнес мальчик. – Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?

Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.

– Боже мой, – сказал он. – Входите. Входите, дети.

Павел Амнуэль Свидетель

Когда Клара поставила на стол чашечки с утренним кофе, Логан уже знал, что полюбил другую женщину. Возникло ощущение полета – не птичьего, когда паришь над землей, распластав крылья, а космического, когда после выхода на орбиту оказываешься в невесомости и падаешь, падаешь…

– Что? – спросила Клара, почувствовав неожиданное отчуждение мужа. – О чем ты сейчас подумал?

– Ни о чем. – Логан провел ладонью по лбу, стирая наваждение. Он действительно ни о чем в тот момент не думал, а ощущение полета исчезло так же быстро, как возникло. Не найдя ответа на вопрос «Что это было?», он положил в кофе на кусочек сахара больше, чем обычно, и едва не расплескал молоко из молочника.

Клара покачала головой и, когда муж положил в кофе еще и дольку лимона, сказала:

– Если тебя беспокоит разговор с Лоусоном, то напрасно. Не вижу повода для волнений.

Логана действительно беспокоил предстоявший разговор с ректором Королевского колледжа. Курс физики бесконтактных измерений входил в программу, несколько лет его читал Кристофер, давний друг Логана, когда-то они вместе работали в группе Квята. Весной Крист скоропостижно скончался, и Логана больше всего мучило, что он не мог поехать на похороны, потому что перезагружался после процесса Бергмана. Логан никогда не преподавал, да и по роду деятельности не мог гарантировать студентам, что проведет без пропусков хотя бы один семестр. Он несколько дней изучал составленные Кристофером программы занятий, что-то меняя, сокращая и дополняя. У него были свои соображения, которые он в свое время не сумел оформить в виде научных публикаций, и теперь, получив возможность изложить публично идеи и решения, выношенные много лет назад, беспокоился, что не сможет сделать это достаточно популярно и адекватно современному состоянию физики бесконтактных измерений, ушедшей, конечно, далеко вперед.

– Я просто задумался, – сказал он, сдерживая раздражение. Клара понимала его настроение порой лучше, чем он сам, ему это не всегда нравилось, а сейчас он и вовсе смутился, представив, что жена могла догадаться о том, что промелькнуло в его сознании.

Не желая продолжать разговор, Логан сбежал в кабинет, опустился в кресло, с шипением принявшее полезную для спины форму, отключил массаж и отогнал неожиданную для него мысль, возникшую неизвестно почему: если существует любовь с первого взгляда, возможна ли любовь-предчувствие?

Покачав головой, будто это движение могло перемешать мысли в его сознании, как перемешиваешь коктейль в стакане, Логан скомандовал компьютеру вывести в оптическое поле видеограмму последней лекции Кристофера и принялся изучать ее, глядя с первого ряда большой аудитории физического факультета.

* * *

От Оксфорда до Кембриджа езды меньше часа, но нужно добавить время на перемещения внутри города и кампуса. Выехал Логан в половине первого, на семидесятом шоссе включил автопилот и вывел на экранное поле утреннюю газету. Что-то мешало сосредоточиться, и Логан позволил себе вспомнить чувство, возникшее во время завтрака.

Другая женщина? Он не любил никого, кроме Клары. В юности ему казалось, что он вообще не способен любить. Сухарь, наука на первом месте, на втором спорт, а девушки… С девушками у него не складывалось, он их не понимал, и, как следствие, они не понимали его. Редкие встречи заканчивались поцелуями в щечку, равнодушными «позвони, может, посидим в кафе», но он не звонил, понимая – верно или неверно, – что получит отказ. Этого он боялся больше всего на свете. Однажды, заглянув к Сэму Кортису, занимавшемуся в их группе теорией бран, увидел стоявшую у окна девушку, чьи удивительные глаза… «Какие глаза? – подумал он тогда. – Она стоит ко мне спиной!» Но он точно знал, что у девушки яркие голубые глаза и взгляд, глубокий, как небо. Он стоял и смотрел, должна же была девушка когда-нибудь отвести взгляд от деревьев и дома напротив, там и смотреть-то было не на что. Девушка обернулась, почувствовав, как Клара потом призналась, сверливший ей спину чужой взгляд, и Логан увидел ее глаза, голубые и глубокие, как небо.

Клара говорила потом, что он повел себя очень решительно, подошел, представился и сразу пригласил на свидание тоном, не предусматривавшим отказа. Он этого не помнил. Сознание и способность видеть не только глаза Клары, вернулись к нему некоторое время спустя – час? два? – когда они сидели в университетском кафе, самом плохом во всем Оксфорде, где кофе брали в автомате, а круассаны были жесткими, будто выпеченными по меньшей мере неделю назад.

О чем они говорили? По словам Клары – сам он не помнил, – Логан очень подробно, рисуя схемы на салфетках, изложил новой знакомой теоретические основы физики квантового сознания и – вот странно! – произвел впечатление. Клара оказалась студенткой медицинского факультета, собиралась стать педиатром, она сказала ему об этом на первом свидании, но он ничего не помнил и очень ее удивил, когда через неделю после знакомства спросил: «Ты учишься или работаешь? Извини, что не поинтересовался раньше».

Подъезжая к Ройстону – до Кембриджа оставалось семь миль, – Логан взял управление на себя, чтобы мягко пройти круг и выехать на шоссе А505, где не было ни одной развязки до самого кампуса. И только оказавшись минуту спустя на Балдок-стрит, главной улице Ройстона, понял, что проехал нужный поворот и теперь, чтобы выехать на шоссе, придется проскочить городок насквозь – с его светофорами и возможными пробками (в городской черте запрещалось поднимать машину даже в нулевой перестроечный эшелон).

Балдок-стрит оказалась даже не городской, а скорее, деревенской улицей, вдоль которой стояли не дома, а длинные, каменные на вид, заборы, из-за которых выглядывали кроны деревьев. Машин было немного, и Логан решил, что проскочит город минут за пять, не потеряв много времени. Почему-то эта мысль вызвала у него не удовлетворение, а странное чувство сожаления о несбывшемся, и Логан размышлял об этом, проезжая мимо заправки, кафе и методистского собора, похожего на перевернутую фелюку.

Следуя маршрутнику, он свернул на Малборн-роуд и, объезжая круговую развязку, увидел справа шпили-поглотители заправки «Элисон». «Пожалуй, – подумал он, – можно подзарядиться, чтобы не стоять в очереди в колледже». Почему в колледже может оказаться очередь на заправку, он в тот момент не подумал – просто свернул, подъехал к стойке и заглушил двигатель. Вышел из машины, чтобы размять ноги, пока девушка в золотистом комбинезоне «Элисона» подсоединяла контакты его «хонды» к клеммам заправщика.

Он подставил лицо теплым осенним лучам, позволив войти в сознание мысли, которая пряталась там с утра и которой он не позволял всплыть. «Господи, – подумал он, – я люблю ее».

Он обернулся на неслышный мысленный призыв и наконец увидел. Женщина стояла, прислонившись к стволу дерева, видимо, лишь в этом году подрубленного садовниками – из земли торчал толстый ствол с тоненькими веточками, похожий на лысого старика. Женщина, как и он, подставила солнцу лицо, глаза ее были закрыты, и она улыбалась своим мыслям. Каштановые волосы падали водопадом и растекались по плечам, а все остальное – одежду, обувь – Логан охватил одним взглядом, поняв, что ничто это не имеет значения.

Женщина была молодой, лет тридцати, и, наверно, кто-нибудь другой не назвал бы ее красивой. Это имело значение?

Должно быть, женщина почувствовала чужой взгляд – она открыла глаза, зажмурилась на мгновение и наконец увидела Логана, смутившегося, отступившего в тень, но не сумевшего отвести взгляда.

Женщина отвернулась: ей не понравилось, что ее пристально разглядывают, – и направилась к машине, стоявшей на мойке.

– Мистер, – позвала Логана девушка в комбинезоне «Элисона», – можете ехать. Вашу карточку, пожалуйста.

Логан протянул свой водительский талон, и только тогда первая мысль шевельнулась в его сознании: «Сейчас она уедет и… все». На этом мысль споткнулась, и что означало для него это «все», он не смог бы ни сказать, ни определить.

«Корвет» выехал с мойки и, блестя на солнце оранжевыми боками, направился в ту же сторону, куда собирался ехать Логан. Сунув оплаченный талон в карман куртки, Логан сел за руль и, вырулив с заправки, поехал по Малборн-роад следом за «корветом», думая о том, что стал бы делать, если бы женщина направилась в противоположную сторону, и что он станет делать, когда она свернет на одну из боковых улочек.

Мигнув тормозными огнями, «корвет» свернул на стоянку, за которой Логан увидел высокое здание из красного кирпича – современную реинкарнацию неуклюжего строения времен королевы Виктории. Три колонны и портик, скрывавший тяжелую дубовую дверь. Над фасадом готической вязью шла надпись «Музей». Музей чего? Художественный? Истории края?

Женщина вышла из машины и, достав из багажника объемистую сумку, наполненную чем-то тяжелым (груз оттягивал ей руку), потащила к входу в музей.

– Разрешите вам помочь? – Логан не помнил, как оказался рядом.

Женщина подняла на него взгляд, и он увидел близко ее глаза. Серые, как и у него. С коричневыми, как у него, точечками.

– Простите? – сказала она и опустила сумку.

– Я только хотел…

– Я поняла… Спасибо.

Они стояли и смотрели друг на друга. Сумка лежала между ними. Солнце скрылось за облаком. Звуки стихли. На улице не было ни души.

– Меня зовут Логан, – сказал он.

Так он представился Кларе тридцать два года назад.

Женщина улыбнулась.

– Редкое имя. А я Эмма. Самое популярное имя в Англии в нынешнем году, читала об этом в «Гардиан».

– Эмма, – повторил он, и на языке остался вкус апельсина. Он растерянно подумал, что не знает, каким должно быть следующее слово. «Позвольте отнести вашу сумку?» Он отнесет, поставит на пол в гулком темном холле и вынужден будет распрощаться. «У вас такой же цвет глаз, как у меня?» Только не эта банальная фраза. Что же тогда…

– За углом я видел кафе, – сказал он. – Если вы не против…

Эмма покачала головой.

– Извините, – сказала она, и в ее голосе Логану послышалось огорчение. Всего лишь послышалось? – Позвольте…

Он все-таки поднял тяжелую сумку и отнес в холл музея, оказавшийся вовсе не темным и мрачным, а, напротив, ярко освещенным солнечными лучами.

– Спасибо, дальше я сама, – сказала Эмма, не двигаясь с места и дожидаясь, пока Логан откланяется и покинет помещение. Так он это, во всяком случае, понял, и понял еще, что не сможет уйти, не узнав, как и где они смогут встретиться.

– Простите, Эмма, – сказал он, – я хотел бы посмотреть ваш музей. Прямо сегодня.

– Боюсь, – покачала головой Эмма, – это невозможно. Мы на реконструкции. Месяца через два…

– Так долго! – вырвалось у него. Он не мог ждать. Здесь и сейчас ему нужно было узнать, где Эмма живет, замужем ли, есть ли у нее дети, что она любит читать, что – смотреть, как проводит свободное время, чем увлекается, видела ли она «Бравых сержантов» и что думает о показанном вчера по ВВС шоу индийских йогов.

– Я буду возвращаться через Ройстон в пятом часу, и, если вы к тому времени освободитесь…

Настойчивость Логана, похоже, скорее забавляла Эмму, чем раздражала. За кого она вообще его принимала? Седой, в отцы ей годится, на ловеласа не похож – так он, во всяком случае, воспринимал себя сам.

– Если вы позвоните в четыре, я буду знать.

– Ваш номер…

– Он есть в справочнике, – она уже удалялась от Логана по коридору, сумка оказалась на колесиках и катилась на поводке, как собачонка. Логан обругал себя за несообразительность: не смог догадаться, что сумку можно катить. Можно представить, что она сейчас о нем думает. Если вообще думает о нем, а не о работе или муже, или детях, или о своих женских делах.

– Но я не знаю…

– Эмма Честер. – Она скрылась за дверью в глубине, и что-то изменилось в освещении – может, кто-то где-то изменил настройку, солнечный свет начал меркнуть, а в стенах под потолком загорелись белые лампы, превратившие холл в стерильное помещение больницы, и Логан поспешил уйти, не сразу найдя выход.

На улице похолодало, солнце скрылось за пришедшей с севера тучей, накрапывал дождь. За несколько минут лето сменилось осенью – обычное дело. Логан поспешил укрыться в машине и посидел минут пять, собираясь с мыслями и пытаясь понять, что это было сейчас, почему он, как мальчишка, стеснялся и, как в юности, не мог найти слова?

Не выезжая со стоянки, он включил справочник и назвал имя и город.

– Эмма Луиза Честер, Ройстон, Даксон-стрит, девятнадцать. – Справочник разговаривал сегодня голосом Мела Хопкинса, телеведущего канала НБМ. – Номер телефона…

Логан включил двигатель и, набирая скорость, поехал в сторону шоссе А505.

* * *

Ректор был настроен благодушно и возражений Логана даже не дослушал.

– Безусловно, студенты в курсе того, что вы можете пропустить какое-то количество занятий. На ваш предполагаемый курс записалось уже около полутора сотен человек.

– Так много студентов интересуется бесконтактными измерениями? Или, скорее, личностью преподавателя?

– И то и другое, сэр, и то и другое.

– Я давно не работаю по бывшей специальности.

– Но вы, безусловно, в курсе новейших разработок, верно? И кто, кроме вас… Уникальное сочетание личного участия в проекте Квята… Практическое применение… Важность для общества…

Логан перестал слушать. Позвонить Эмме сегодня или подождать до завтра? Что, если он позвонит, а она не сможет говорить? Или не захочет? Логан смотрел на ректора, чьи губы шевелились, но видел лицо женщины, которую полюбил утром, когда Клара наливала ему кофе. Если случается любовь с первого взгляда, то почему не быть любви-предощущению? Сейчас он мог признаться самому себе: сворачивая с шоссе в сторону Ройстона, он знал (подсознательно, но какое это имело значение?), что именно там и именно сейчас встретит женщину, о которой подумал утром и полюбил, не видя.

– Наши условия… контракт на два семестра с возможностью продления, если курс будет одобрен… хоть сейчас… Итак, сэр?

– Что? – очнулся Логан. – Простите, я не расслышал последнее…

– Я сказал, что подписать контракт вы можете хоть сейчас, но если вам нужно время на обдумывание, то никаких проблем.

– Пожалуй, я подумаю.

– Конечно, – в голосе ректора прозвучало сожаление. В Королевском колледже не привыкли, чтобы даже ученые с мировыми именами раздумывали, подписать ли контракт с лучшим в мире вузом. Третий год в рейтинге университетов планеты Королевский колледж, ставший официально в 2026 году Королевским университетом, но сохранивший прежнее название, занимал первое место, опередив Гарвард, Йель и Принстон.

– Я перезвоню вам до завтрашнего полудня.

– Буду ждать вашего звонка, – ректор обошел стол и протянул Логану руку.

* * *

Выехав на шоссе и переключив автоводитель на крейсерский режим, Логан оставил, наконец, руль в покое. Если Эмма не ответит…

Изображение появилось на экране прежде, чем возник голос. Эмма стояла у окна, выходившего в заброшенный, как показалось Логану, сад – деревья выглядели неухоженными, ветки росли как хотели, а одна упиралась в оконное стекло, и с нее свисала желтая лента. Лицо Эммы на фоне яркого квадрата окна выглядело темным и плоским.

– Я не помешал? – услышал Логан собственный голос, прозвучавший будто через плохой микрофон, искажавший не столько звуки, сколько интонации.

– Нет. Я тоже о вас думала. – Похоже, фраза вырвалась непроизвольно, и Логану показалось, что Эмма испугалась сказанного.

– Правда? – Логан ощутил себя мальчишкой, пригласившим девочку на танец, и опасавшийся отказа так же сильно, как в детстве боялся остаться один в темной комнате, где оживали игрушки, среди которых был крылатый трехголовый дракон, пыхавший пламенем.

Машина пролетела мимо Ройстона, промелькнувшего слева зеленой полосой с выглядывавшими, будто из-за полосы прибоя, домами с традиционными красными черепичными крышами.

– Нам надо поговорить, миссис Честер. – Как официально, Господи. Сейчас она скажет: «Извините, я занята…»

– Где и когда?

Все так просто? Он назначит время и место, и она придет?

– Кафе «Причуда» в парке на шестнадцатой миле от Оксфорда, где заправка.

Почему там? Он много раз проезжал мимо придорожного кафе, много раз хотел остановиться, ему нравилось причудливое двухэтажное здание, похожее на древний замок, но у него никогда не было времени… может, сейчас…

– В восемь вечера, если вам удобно.

В шесть Клара подаст ужин, к семи они обсудят все, что происходило днем… почти все… Клара сядет смотреть вечернюю программу «Шоу с Голдом», от которой ее не оторвать пятый год, и даже не заметит его отсутствия, он всегда в это время читал в кабинете, лежа в кресле.

– Хорошо. – Эмма подняла руки и жестом, от которого у него кольнуло сердце, поправила прическу. Всего лишь коснулась волос, но что-то изменилось в освещении комнаты, которая была, видимо, ее рабочим кабинетом в музее. Может, солнце зашло за облако, но почему он этого не видел, небо над дорогой было почти безоблачным, тучи рассеялись еще час назад.

Эмма отключила связь так быстро, что он не успел попрощаться, и она не произнесла больше ни слова.

Логан мысленно вернулся к разговору, пытаясь не проанализировать, а ощутить интонации ее голоса и понять настроение, ее ощущение от неожиданного звонка. Кажется, она не была недовольна. Легко согласилась встретиться не просто для того, чтобы быстрее закончить разговор и вернуться к работе, но… что? Показалось ему, или Эмма действительно обрадовалась, когда он позвонил?

Автоводитель долгим звонком сообщил, что через тридцать секунд закончится шоссе А505, и водитель должен будет взять на себя управление перед въездом в Оксфорд. Он и не заметил, как проехал шестьдесят миль и, конечно, миновал «Причуду», а ведь хотел остановиться, почитать меню, выяснить, есть ли удобные столики на вечер.

Не возвращаться же. Сделать заказ он успеет, до дома еще минут пять.

В кафе ответил автомат, и Логан выбрал столик у окна, выходившего в противоположную от шоссе сторону, откуда, как сообщил воркующий женский голос, открывался замечательный вид на холмы Инствуда.

* * *

Они подъехали одновременно – Логан со стороны Оксфорда и Эмма со стороны Кембриджа. Машины на стоянке поставили рядом, вышли, хлопнули дверцами и оказались глаза в глаза, неизвестно где, неизвестно как и неизвестно почему. Причинно-следственные связи рассыпались, испарились, а в той реальности, где оказались Логан и Эмма, время исчезло, поскольку, как Логан был твердо уверен, время вообще создается человеческим сознанием, расставляющим события в нужной последовательности, и если не думать о времени, то его и не будет.

Они смотрели друг на друга, держали друг друга за руки, обнимали за плечи, гладили щеки. Может, все происходило не в такой последовательности, а в обратной, или одновременно, или не происходило вовсе, а только в воображении Логана, но воображаемое для него очень часто становилось реальнее реальности. Он поднес ладонь Эммы к губам и поцеловал, ощутив тонкий, почти неуловимый запах, который сразу узнал – это был запах его мамы, в детстве так пахло его пробуждение, ему пора было в школу, он лежал с закрытыми глазами и ждал, когда появится мамин запах, и на лоб ляжет ее теплая ладонь, такая, как сейчас у Эммы. После этого он, будто заряженный маминой энергией, вскакивал и за пять минут успевал умыться, почистить зубы, сделать зарядку и даже съесть половинку сэндвича – вторая доставалась коту Сэму, ждавшему своей порции с терпением Иова.

Когда оба пришли в себя и оказались способны воспринимать не собственный чувственный мир, а реальный, теплый, облачный, тихий, обыкновенный летний вечер, Эмма, все еще пребывавшая в объятиях Логана, удивленно огляделась и неловко высвободилась, уронив сумочку, которую умудрилась держать в руке, не выпустив даже тогда, когда Логан целовал ее ладони.

– Господи, – пробормотала она. – Что это было?

– Я думаю, – ответил Логан, подняв сумочку, – мы просто пытались понять друг друга. Знаете, как котята, они ведь сначала…

– Да-да, – сравнение с котятами Эмме, похоже, не понравилось, да и Логан подумал, что сказал не совсем то, что принято при таком пока поверхностном знакомстве.

– Знаете, Логан… Я правильно запомнила ваше имя?.. Знаете, мне сейчас показалось, что я маленькая девочка, лежу в кроватке и жду, когда придет папа и поцелует меня перед сном. Он всегда приходил в одно и то же время, после того как по телевизору заканчивались новости. Входил, гасил свет, и оставались только его запах и его ладони. Он поправлял на мне одеяло, наклонялся и целовал в лоб. Я ощущала его запах, это не сравнимо…

Она подумала, что слишком много говорит, и замолчала на середине фразы, Логан хотел спросить ее о матери, но сказал почему-то совсем другое:

– Мой отец никогда меня не целовал. Он считал, что мальчика нужно держать в строгости, иначе из него не вырастет настоящий мужчина. И знаете, Эмма, я до сих пор тоскую по отцовской ласке.

– У вас…

– Сын, и, надеюсь, он не был обделен… Он с женой далеко, в Индии. А у вас…

– Нет. Так сложилось.

Он хотел спросить… Сложилось не само собой, это было их обоюдное решение? Или, может… Но опять сказал совсем другое:

– Эмма, вы не будете против, если мы немного погуляем?

– Конечно! Я хотела предложить то же самое! Давно мечтала погулять вечером по парку, очень люблю поднимать опавшие листья.

– Которые не скоро будут…

– Неважно. Я умею подбирать их даже летом. Вспоминаю, как это было. Лишь бы идти по дорожке…

О чем они говорили, когда бродили сначала вокруг кафе, а потом вышли на тропинку, невидимую со стороны стоянки? Мир сконцентрировался в звуках ее голоса, а своего голоса Логан не слышал, хотя и говорил, говорил… о чем? Когда они вернулись к входу в кафе, ему казалось, что Эмма знает о нем столько, сколько и Кларе не известно, хотя жене он часто рассказывал о детстве, учебе в университете, работе с Квятом.

В кафе было шумно, играла музыка, танцевали, и Логан подумал, что выбрал не самое удачное место. Он даже не знал, хорошо ли здесь готовят. Как-то все не так происходило сегодня в его жизни, и он подумал о Кларе, сидевшей сейчас перед экранным полем. Она не скучала, Кларе никогда не было скучно, а если бы шоу ей не понравилось, она нашла бы массу других занятий. Скорее всего, она и не заглянула в его комнату, полагая, что, если муж не выходит, значит, у него есть на то основания. Они оба уважали право друг друга на приватность, так повелось с давних пор, когда Клара вошла в его комнату и застала мужа за странным занятием: он сидел в кресле, повернув его к стене, и внимательно разглядывал небольшую картинку, размером не больше почтовой открытки, на которой не было ничего, кроме цветных пятен. Логан не услышал, как она вошла, Клара постояла минуту, тихо вышла и никогда больше не спрашивала мужа, что он делает, когда сидит один в кабинете.

Логан вспомнил: это было через полгода после их свадьбы. Он лишь неделей раньше перезагрузился после трудного процесса, первого, в котором ему довелось участвовать. Еще не привыкнув к новому своему существованию, он часто (слишком часто, как понял позднее) уходил в себя, заново переживая и пытаясь вспомнить то, что вспоминать не следовало.

– Эмма, – сказал Логан со стеснением в голосе. – Если вам не очень хочется…

– Нет, – ответила она сразу. – Здесь шумно. Я знаю место потише. В Ройстоне.

– Поехали.

На двух машинах? Логану не хотелось расставаться с Эммой ни на секунду, слишком мало времени было сегодня в их распоряжении, чтобы тратить его на переезды. Похоже, Эмма подумала о том же, потому что покачала головой и посмотрела Логану в глаза, отчего у него перехватило дыхание, а дальше не происходило ничего, потому что мир странным образом растворился в ее взгляде.

Конечно, они никуда не поехали. Вернулись на тропинку, в наступившей темноте Логан по каким-то неощутимым признакам обнаружил стоявшую на отшибе деревянную скамью, они сели и долго разговаривали молча, держась за руки. Состояние, в котором пребывал Логан, он не мог определить никаким известным ему словом.

– Эмма, – сказал он, наконец.

– Логан, – повторила она.

Потом они все-таки поцеловались – видимо, наступил момент, когда это стало необходимо. Губы у Эммы были холодными, и Логан согревал их, как мог, но как же мало он мог…

Он оторвался от ее губ, и она вздохнула, как ему показалось, с облегчением, но не сказать того, что само хотелось сказаться, он не мог, хотя и понимал, что рано, не нужно сейчас говорить, все может закончиться, не начавшись:

– Я люблю тебя, Эмма.

Она провела ладонью по его щеке, приподнялась на цыпочки и поцеловала в лоб, будто не он был старше ее лет на двадцать, а она была его мамой и пришла пожелать сыну спокойной ночи. Ощущение внутреннего спокойствия оказалось таким ошеломляюще сильным, что он не услышал, а почувствовал:

– Я люблю тебя, Логан.

И все вернулось на свои места – в природе и в них самих. Определенность – в чем бы она ни заключалась – придает уверенность. Уверенность возвращает силы жить. И хочется говорить об обыденном, потому что только теперь, когда сказаны определяющие слова, обыденность становится необходимым элементом, и говорить о ней можно, не думая о том, что есть вещи более важные.

– Был сегодня у Лоусона, это ректор Королевского колледжа. Он предложил вести курс лекций по бесконтактным измерениям в физике.

– Очень современная тема, – для гуманитарного ума Эммы слова «бесконтактные измерения» были, скорее всего, просто обозначением темы, о которой время от времени упоминали в новостях.

– Мы увидимся завтра?

– Завтра трудный день. Не знаю, когда я теперь смогу…

– Муж? – вырвалось у него. Эмма ни слова не сказала о муже, Логан не спрашивал, он и о Кларе сказал только, что женат, есть сын.

– Да… То есть и муж тоже. В общем… Нет, завтра не получится.

– У тебя неприятности? – догадался Логан, вслушавшись, наконец, в интонации ее голоса.

– Нет… Может быть. Неважно.

Она прижала его ладони к своим щекам. Логан наклонился, чтобы поцеловать ее, но Эмма отстранилась. Что-то исчезло между ними, а что-то возникло, он не понимал – что, только чувствовал, что не должен ничего спрашивать: все, что Эмма сможет сказать, она скажет сама, иначе разрушится ощущение взаимного доверия. Он помолчал и сказал суховато, но так получилось:

– Я позвоню тебе послезавтра.

На этот раз он был уверен, что в голосе не было вопросительной интонации.

– Можно, я позвоню тебе сама? Или ты… твоя…

– Конечно, позвони!

Добавил, помолчав:

– Позвони часов в десять.

Послезавтра Клара в первой смене, а он до десяти поработает над программой семинаров. И будет свободен до обеда.

На прощание они поцеловались, едва коснувшись губами, – что-то все-таки исчезло в эти минуты в их зародившихся отношениях. Но что-то и возникло. Прочное, как был уверен Логан, и неустранимое. Послезавтра. Недолго ждать. Чуть меньше вечности.

* * *

– Ты уходил? – удивилась Клара, когда он вошел в гостиную, не успев переодеться. Только что закончилось «Шоу с Голдом», и в комнате стоял томный запах французских духов.

– Ездил проветриться. Обнаружил в паре миль от города неплохое кафе. Заходить не стал, но мы могли бы как-нибудь там посидеть.

– В кафе? – Воодушевления в голосе жены Логан не услышал. – В последний раз ты приглашал меня в кафе тридцать лет назад, помнишь? У меня сломался каблук, когда мы танцевали.

Да, и больше они в кафе не ходили. В рестораны тоже. Ему не нравилось, как там кормили, а ей – присутствие людей, мешавших разговору. Может, на самом деле причина была иной – им всегда хотелось уединения: сначала было так много сказать друг другу, а потом уединение стало необходимым из-за его работы. Они и в театре бывали редко, Логан мог назвать все даты и пьесы.

– Ты уже решил, что ответишь на предложение ректора? – спросила Клара.

– Разве я могу отказаться? – рассеянно сказал Логан.

* * *

В восемь утра – Клара еще была дома и слышала разговор – позвонил Уордер и сообщил, что «Свидетель Бенфорд вызывается в Суд восточных графств для ознакомления с рабочими материалами с последующей целью дачи свидетельских показаний по делу Эдварда Хешема».

Как всегда – ожидаемо и неожиданно.

В последний раз Логан был в суде четыре месяца назад, когда рассматривалось дело Дианы Бродски. Милая женщина, киноактриса, подозревалась в убийстве мужа. Улик против нее было достаточно для подозрений, но недостаточно для обвинения. Недостаток улик трактуется в пользу обвиняемого, но в данном случае прокуратура была уверена в том, что именно Диана застрелила мужа, и потому обратилась к Институту Свидетелей. Логан сказал, конечно, свое веское слово. Невиновна. Настоящего убийцу, кажется, не нашли до сих пор. Миссис Бродски повела себя не очень порядочно – Логан не ожидал, что она бросится ему на шею с выражением благодарности, этого и Клара не потерпела бы, но актриса заявила, что все нормальные люди изначально были уверены в ее невиновности, а потому процесс был просто фарсом. О роли Логана она даже не упомянула и не позвонила, чтобы сказать ему «спасибо». Ему это было не нужно, но все равно неприятно. О миссис Бродски он предпочел забыть и фильмы с ее участием не смотрел.

– Хешем? – сказала Клара, когда он отключил связь. – Кажется, он убил собственного начальника. Точно, было несколько дней назад в новостях. А вчера – ни слова. Я еще подумала: наверно, с обвинением у Бишопа не складывается, иначе он выступил бы с заявлением для прессы.

«Как не вовремя», – думал Логан. Эмма позвонит, а он не сможет с ней встретиться. Два дня будут заполнены до предела, потом – суд и перезагрузка…

– Мне поехать с тобой? – спросила Клара.

– Спасибо, милая, я справлюсь.

Сейчас Клара чмокнет его в щеку и прошепчет: «Родной мой, постарайся не принимать это близко к сердцу». В первый раз она сказала так, когда еще не понимала сути его работы, ей казалось, что именно сенсорная перегрузка приводит к драматическому, как она была уверена, результату. Тогда он не стал ничего объяснять, только сказал: «Хорошо, милая, не буду». Объяснил потом. Клара поняла (сначала – не все, но со временем вникла в детали), но все равно отправляла его на судебное слушание словами: «Не принимай близко к сердцу». Эти слова, как и его ответ, стали ритуалом, который за три десятилетия не нарушался и успокаивал обоих, придавая видимость стабильности процессам, которые не могли быть стабильными по определению.

– Я могла бы отвезти тебя в суд, а потом поехать на работу. Меня подменят.

Логан недоуменно посмотрел Кларе в глаза. Что-то произошло? Клара не могла ничего знать об Эмме. Не могла догадаться об их вчерашней встрече. Ее слова… Когда фраза повторяется двадцать шестой раз, начинаешь думать, что она стала такой же обязательной, как сохранение энергии или заряда.

– Спасибо, милая, – повторил он, пытаясь вернуть разговор в обычное русло, – не надо, я справлюсь.

Клара кивнула и отвернулась. Показалось ему, или ее пальцы чуть заметно дрожали? «Неудачный будет день», – подумал он.

Логан никогда прежде не думал о происходивших с ним событиях в категориях удачи или неудачи. Отдав лучшие годы экспериментам в самой сложной области физики, он понимал, как много зависит от внешних условий, но все равно – с самого детства – был убежден, что удача зависит не от случая, а от правильно продуманного плана.

– Не забудь зонт, – не поднимая взгляда, сказала Клара. – После десяти, сказали, будет дождь, а ты в это время как раз доедешь до суда.

Опять не те слова. Клара знала, что зонт лежит у него в машине.

– Не забуду.

Он все же вернул к жизни ритуал, поцеловав жену в губы и ощутив неожиданное сопротивление. Клара отстранилась, но что-то все же заставило ее провести ладонью по его волосам и прошептать:

– Не делай глупостей. Пожалуйста.

* * *

Выехав на шоссе и включив автоводитель, Логан позвонил Эмме. Возможно, если бы Клара промолчала, он не стал бы этого делать, не нарушил бы данное вчера слово, но теперь почему-то почувствовал себя свободным от взятого обязательства и набрал номер. Если Эмма не ответит сразу, то после третьего сигнала он отключит связь.

– Логан, как хорошо, что вы позвонили!

Экранное поле не включилось, и он подумал, что Эмма, возможно, еще в постели. Почему она не хочет, чтобы он ее видел?

– Прошу прощения, я понимаю, что…

– Я хотела вам позвонить и боялась, что в неурочное время вы не сможете ответить…

Он не сразу понял, что в голосе Эммы звучало больше беспокойства, чем радости.

– Я очень хочу вас видеть, Эмма!

– Наверно, я не должна этого говорить, – прозвучало после короткой заминки, – но я тоже хочу вас видеть, Логан.

– Сегодня!

– Боюсь, что… Я потому и хотела вам позвонить, что у меня… Возможно, в ближайшие дни я не смогу…

– Я тоже буду очень занят и понятия не имею, когда освобожусь, – решительно сказал Логан, поняв, что, если не проявить твердость, они так и будут ходить кругами. – Но сегодня еще есть возможность встретиться. Вас устроит время с трех до шести?

– Устроит. Потом… и раньше тоже… тем более завтра… не получится.

– В три. Где-нибудь в Ройстоне?

– Нет, – ответ прозвучал слишком быстро, Эмма не хотела встречаться в Ройстоне. И правильно: замужняя женщина, городок маленький, все друг друга знают. Поэтому он и в Оксфорде не хотел назначать встречу.

– Кембридж вам подходит? – спросила Эмма, и ему показалось, что она прочитала его мысли. – На Хемпсон-стрит я знаю маленькое кафе.

Он знал в Кембридже десятка три маленьких кафе.

– Вы говорите о «Мусагифе»?

Хороший выбор. Недалеко от главной улицы, но в очень тихом квартале, куда днем обычно заглядывали только завсегдатаи, сотрудники расположенного по соседству офиса спутникового телеканала.

К трем он должен успеть. По идее, сегодня предстоит только работа с документами, это обычно отнимает три-четыре часа. А Клара после полудня в госпитале и не станет беспокоить его звонками, зная, что, когда Логан освобождается раньше времени, то звонит сам.

В судебную комнату он вошел в десять, и дежуривший сегодня секретарь суда Хостинг приветствовал его коротким кивком. С Хостингом Логан не смог достичь взаимопонимания – общались они официально, хотя, по идее, могли стать если не друзьями, то хорошими приятелями. Лет тридцать назад, когда Логан еще работал у Квята, Хостинг принимал участие в испытаниях нового для того времени метода судебного разбирательства. Он принадлежал к тому типу людей, кто, несмотря на явные преимущества, все равно относится ко всему новому с предубеждением, не верит в его надежность, хотя и доказанную многократными экспериментами, принимает новое скрепя сердце, в душе оставаясь приверженцем старого, добротного, понимая при этом, что добротное и привычное когда-то тоже было новым, неизвестным.

– Посидите, пожалуйста, мистер Бенфорд, – произнес секретарь с уничтожающей вежливостью, так и не подняв головы от лежавшего перед ним на столе экранного листа, на который выводились служебные документы. – Следователь Корин будет через минуту и введет вас в курс дела.

Корин – это хорошо. С Корином Логан работал шестой раз, и всегда их общение оказывалось успешным. Дважды Логан доказывал, что следователь не прав, и, казалось, Корин должен был, как и Хостинг, испытывать к Логану неприязнь, но этого не происходило. После процесса следователь посещал Логана в больнице, проводил часы у его кровати – так говорила Клара, сидевшая рядом, а порой, по ее словам, оставлявшая мужа на попечение Корина, уходившего лишь тогда, когда у него возникали срочные служебные дела.

Удивительно, подумал Логан, усаживаясь в кресло, как много еще и в полиции, и в прокуратуре, и в суде, об адвокатуре и говорить не приходится, работают со Свидетелями, не веря в их многократно доказанную объективность. Странная вещь – психология. Век назад, когда в космос поднялся человек, его, Логана, прадед, фермер в Южном Сассексе, был убежден, что это шутки сдуревших репортеров, совсем эти люди ума лишились, если говорят такое, чего в природе быть не может. И ведь не то чтобы прадед был религиозным и воображал, будто в небе живут ангелы. Он не верил ни в бога, ни в черта, и в то же время – ни в полеты в космос, ни в то, что премьер-министром Великобритании, владычицы морей, сможет стать человек с черным цветом кожи.

Корин вошел стремительно, он всегда так ходил, даже когда гулял с женой и дочерью по парку. Логан довольно часто их там встречал, выходя пройтись с Кларой. Корин шел так, будто преследовал преступника, а жена с дочерью бежали следом вприпрыжку, но им, видимо, это нравилось – проходя, а точнее, пробегая мимо Логана и Клары, Джессика, жена Корина, успевала сказать что-то о прекрасной погоде и ценах на продукты.

– Начнем? – поздоровавшись, сказал следователь. – После события прошло восемнадцать дней, так что, как вы понимаете, времени у нас в обрез. Процесс нужно подготовить к понедельнику.

Действительно, в обрез. Логан очень не любил, когда процесс – во всяком случае, официальное предъявление обвинения, а именно на этой стадии чаще всего приходилось выступать Свидетелю – затягивался до времени, близкого к времени релаксации. Никто этого не любил, каждый день уменьшал величину доверительного интервала, и адвокаты использовали этот аргумент в тактике защиты. Если Свидетеля вызывала защита, то аналогичный аргумент, естественно, использовало обвинение. В редких случаях на вызове Свидетеля настаивали обе стороны судебного процесса. Но тогда уже суд относился если не с недоверием, то с долей здорового скептицизма к показаниям, полученным за день-два до дедлайна.

– Начнем. – Логан расстегнул воротник рубашки и устроился удобнее; на экранном листе перед ним появилась первая страница, которую надо было сначала прочитать, а потом посмотреть съемку с места происшествия. – Что, собственно, случилось?

– Двадцать девятого июля, – начал Корин, обращая внимание Логана на нужные места в тексте, – в полицию поступил звонок от охранника офиса компании «Кайсер и Хешем», расположенного по адресу: семьдесят два, Олбани-стрит, Кембридж. Это тринадцатиэтажное здание, от соседних отделено с обеих сторон парковыми комплексами. Между восемью и девятью часами утра охранник Дэвид Корвингтон проводил обычный осмотр помещений на одиннадцатом этаже, где располагается названная компания. В кабинете, куда он вошел, поскольку дверь была приоткрыта, охранник сразу увидел лежавшее на полу тело. Лицо мужчины было залито кровью, и потому охранник не сразу узнал Кайсера, одного из совладельцев компании. Пуля попала ему в правую часть лба, ближе к виску. Кайсер умер практически мгновенно. Пистолет лежал рядом с телом. Охранник вызвал полицию и «скорую». Первичное расследование проводил инспектор Бутлер, на место выезжала группа экспертов-криминалистов во главе с Кордатом. Патологоанатом – дежурил в то утро Чедвик, и его репутация вам известна, – установил, что убийство произошло между девятнадцатью и двадцатью одним часом предыдущего вечера. Отпечатков пальцев, годных для отождествления, на пистолете не обнаружено – кроме отпечатков самого Кайсера. Баллистическая экспертиза показала, что Кайсер был убит именно из этого оружия, с расстояния полутора футов, причем не мог произвести этот выстрел сам. Лабораторное исследование не нашло никаких признаков – включая молекулярные метки, микроволокна и все такое прочее – того, что пистолет держал в руках кто бы то ни было еще, кроме самого Кайсера. В кабинете обнаружены отпечатки пальцев и прочие индивидуальные метки четырех человек: самого Кайсера, конечно, а также его компаньона Эдварла Хешема, менеджера компании Стивена Проктора и секретаря Ангелы Бернстайн. Эти трое постоянно общались с Кайсером, присутствие их следов естественно.

«Иными словами – никаких зацепок», – подумал Логан.

– А что камеры слежения?

– Камеры слежения, – продолжал следователь, – фиксировали в указанном интервале времени движение в коридоре трех человек. Двое – сотрудники фирмы «Семел», расположенной на том же этаже. Оба прошли по коридору, не останавливаясь. Третий – Эдвард Хешем, компаньон убитого. Он вошел в кабинет в восемнадцать тридцать две и вышел в девятнадцать ноль три. Прошел по коридору и вызвал лифт. Вышел из лифта в холле, покинул здание и уехал в своей машине в направлении шоссе А304. Это зафиксировано внешними камерами. Больше никто в кабинет не входил и не выходил до того времени, как было обнаружено тело.

– Тогда… – начал Логан, но Корин покачал головой.

– Понимаю, что вы хотите сказать, сэр. Внутри кабинета камер слежения и прочей записывающей аппаратуры нет, поскольку работа Кайсера и Хешема требовала конфиденциальности. Однако я продолжу. Кайсер довольно часто оставался в офисе допоздна, а бывало, и на всю ночь – отделения компании разбросаны по всему свету, и вести переговоры с клиентами и поставщиками приходилось и в неурочное время. Кайсер жил один, с женой развелся три года назад.

Корин помолчал, передвигая пальцем текст на экранном листе. Логан уже понял в принципе, почему обвинение потребовало вызова Свидетеля, но ждал подтверждения своего вывода.

– Хешем позвонил супруге в первом часу и сказал, что скоро вернется. Действительно, вернулся через двадцать минут и не покидал квартиру вплоть до утра, когда, как обычно, приехал на работу и был задержан инспектором. На допросе присутствовал адвокат Хешема Стенли Лутвик, вы с ним знакомы.

Логан кивнул.

– Протокол допроса Хешема…

– Стоп, – сказал Логан, и Корин споткнулся на слове.

– Извините, Генри… Мы еще вернемся к протоколу. Я хотел бы поговорить о мотиве. Если вы обвиняете Хешема… Понимаю, больше некого. Но мотив…

– К проблеме мотива я собирался обратиться в процессе изложения допроса и последовавших выводов.

– Извините, что нарушаю ход… Мне это важно.

– Я понимаю… Да, мотив. Он стал известен еще до того, как Хешем приехал утром на работу. В последние месяцы у Хешема и Кайсера были очень плохие отношения. Кайсер отвергал все предложения компаньона не только по продвижению товара на рынках, но и сугубо технического свойства – по структуре изделий и так далее. Они постоянно ссорились – не спорили, как это происходит в нормальном коллективе, но именно ссорились, переходили на личности. Хешем был вторым человеком в компании, но решения принимал Кайсер.

– Компания на этом теряла деньги?

– Теряла, – кивнул следователь. – И порой большие. Но Кайсер считал, что риск не оправдан и лучше иметь стабильную прибыль, чем рисковать потерей крупных сумм.

– Противоречие между новатором и консерватором?

– Совершенно точно.

– Проблема в том, что один не мог обойтись без другого? Иначе они бы давно разбежались?

– Вы правильно поняли ситуацию, сэр. В этом мотив преступления. Хешем эмоционален, что свойственно многим творческим личностям, и во время споров, бывало, кричал компаньону: «Я тебя когда-нибудь убью!»

– Если человек говорит кому-то «Я тебя убью», то…

– Конечно. Он практически никогда не приводит угрозу в исполнение. Ситуация, однако, предельно обострилась в конце июня, когда появилась возможность приобрести завод в Гонконге – предприятие, где производят сорок три процента мировой продукции оптико-сегментных устройств. Я не знаю, что это такое, нужно найти запись экспертов…

– Я знаю что это, продолжайте.

– Хорошо. Кайсер отказался санкционировать покупку, предложенную Хешемом, и тот впервые – по словам очевидцев – не набросился на компаньона с угрозами, как бывало, а побледнел, сжал кулаки, посмотрел на Кайсера с ненавистью и вышел. Дело было на заседании совета директоров отделений фирмы, есть семь независимых показаний, не отличающихся друг от друга. Все очевидцы сошлись во мнении, что теперь-то Хешем или уйдет сам, или заставит уйти Кайсера. Вместе они работать не смогут. А для Хешема эта компания – смысл жизни. Без Кайсера фирма – так он считал – могла бы вдвое увеличить производство новейшей продукции. Кайсер стоял на пути Хешема, и не было возможности развития, останься компаньон в живых. Как вы понимаете, убивают и по куда менее значимым причинам.

– Лично? – усомнился Логан. – Обычно нанимают киллера, причем так чтобы полиция не смогла отследить связи между убийцей и заказчиком. Дело Киммергорна, например, по которому я выступал Свидетелем в сорок девятом.

– Помню это дело. Но сейчас другая ситуация. Видимо, у Хешема сдали нервы. Они были в кабинете вдвоем. Никто, кроме Хешема, не входил в кабинет Кайсера после семнадцати часов, когда у мисс Бернстайн закончился рабочий день. У Хешема был мотив, была возможность совершить преступление. Но у защиты тоже сильные карты: нет материальных доказательств присутствия Хешема в кабинете в момент убийства, нет доказательств, что он держал в руке оружие и, тем более, произвел смертельный выстрел. Обвинение вынуждено при данных обстоятельствах прибегнуть к помощи профессионального Свидетеля. Обычная история: все знают, что убил Икс, но обвинение не может доказать это с нужной вероятностью, а присяжные толкуют малейшие сомнения в пользу обвиняемого.

– Понятно, – кивнул Логан. – Хешем, конечно, не признался.

Это был не вопрос, а констатация, и Корин только кивнул.

– Хорошо, – сказал Логан. – Когда мы сможем выехать на… место преступления?

Он почему-то всегда делал паузу, когда говорил «место преступления», будто слова эти обладали для него сакральным смыслом. Место преступления – не просто географическая точка, где было совершено убийство (а по иным поводам его не вызывали). Это пространство его жизни. Осматривая место преступления, Логан ощущал физически, как свертывается реальность, как за пределами помещения (речь всегда шла о закрытых помещениях, где теоретически степень достоверности события превышала необходимые для суда девяносто девять и восемь десятых процента) исчезают в небытии дома, улицы, дороги, люди… Да, люди тоже. Мир за пределами места преступления переставал для него существовать. Он любил эту высшую степень сосредоточенности, позволявшую во время процесса быстро входить в обстановку и свидетельствовать ясно, четко, однозначно. Он чувствовал, что становился собой, каким мечтал быть в детстве, когда мир казался ему огромным, непознаваемым, порой страшным, но обычно – неопределенным, непредсказуемым. Чужим. Может, детское ощущение чужеродности окружающего мира помогло ему впоследствии выбрать профессию, точнее – поменять спокойную должность старшего исследователя в лаборатории физики квантовых наблюдений Оксфордского университета на странную и опасную (хотя он никогда не говорил об этом вслух и не позволял говорить другим – во всяком случае, в присутствии Клары) профессию Свидетеля, единственную, возможно, профессию на Земле, не имевшую пока адекватного физического обоснования, но доказавшую тем не менее свою надежность, не меньшую, чем надежность отождествления личности по отпечаткам пальцев или ДНК-тесту.

– Если вы готовы, сэр, то инспектор Шелдон отправится с вами прямо сейчас.

– Я готов, – кивнул Логан, посмотрев на часы. Он успеет.

* * *

Когда он вошел в небольшой и очень уютный, с двумя большими окнами, выходившими на тенистый парк, зал кафе «Мусагиф», Эмма ожидала его за крайним столиком, откуда можно было видеть всех, оставаясь практически незамеченными.

Логан наклонился и поцеловал Эмму в щеку – будто старую знакомую, для которой это было привычным проявлением внимания. Ему показалось, что выглядела она сегодня… он затруднился определить – как. Мог лишь почувствовать разницу – вчера она была… он и это сейчас, к собственному удивлению, определить не мог. Была более… какой? Он не стал задумываться об этом, отметив, что Эмма сегодня какая-то другая. Настолько, что впору им знакомиться заново.

– Вы сегодня другой, Логан, – сказала Эмма, когда он сел напротив нее и заглянул в глаза: серые, глубокие, зовущие… или ему показалось?

Конечно, сегодня он был другим. Сегодня для него начался новый, хотя и привычный, этап жизни.

– Вы тоже, Эмма, – он протянул руку, коснулся ладонью ее щеки, и она потерлась щекой о его ладонь, как кошка, которая довольна, когда ее гладят.

Оба замолчали. Не потому, что говорить было не о чем, наоборот, он так много хотел Эмме сказать, что впервые в жизни не мог связать двух слов – слова, мысли, желания, все смешалось. Столько было в его душе чувств, надежд, ощущений, что он не мог выбрать что-то одно, ведь слово должно следовать за словом, они не могут вылететь из души разом, всякая фраза имеет начало и конец, а он не умел располагать свои ощущения, чувства и слова, которыми эти ощущения и чувства можно выразить, в единственно правильной последовательности.

Положение спас официант. Эмма заказала сэндвич и кофе, кинув взгляд в сторону Логана и пробормотав: «Не завтракала сегодня», а он ни есть, ни пить не хотел, ему достаточно было сидеть напротив Эммы и говорить ей то, что он никогда еще никому из женщин не говорил, даже Кларе. Он заказал кофе, подумал секунду, заказал и сэндвич, просто чтобы не выглядеть нелепо и чтобы Эмма не смущалась. Когда официант отошел, Логан наконец выудил из подсознания слово, которое казалось ему самым уместным:

– Вы замечательно выглядите, Эмма.

И возненавидел себя за то, что не смог придумать ничего, кроме этой банальнейшей фразы, достойной уличного ловеласа.

Эмма улыбнулась. Улыбка показалась ему немного вымученной – чего, собственно, он ждал в ответ на банальность?

– Спасибо, Логан. Давайте…

Она помедлила.

– Давайте не будем сегодня разговаривать. Просто посидим и помолчим. Мне кажется, так мы лучше узнаем друг друга.

И он опять удивился ее проницательности и способности понять то, что он не осмеливался высказать вслух. Действительно, молчанием им сегодня удавалось сказать друг другу такое, чего вслух Логан, может, не произнес бы никогда.

«У вас уставший вид, Эмма».

«Верно, я очень устала. Вы тоже устали, Логан, мы оба сегодня замученные, верно?»

«Это внешнее. Все равно вы самая красивая женщина на свете, я полюбил вас, еще не зная, не видя, вы можете это представить?»

«Могу, со мной было то же самое. Я проснулась вчера с ощущением, что жизнь изменится, должно произойти что-то необыкновенное…»

«Наверно, я мысленно звал вас».

«Может быть».

«Эмма…»

«Да, Логан?»

«Я люблю вас».

«Знаю».

«А…»

«Да… Мне кажется, да. Я не должна так чувствовать, но…»

«Потому что у вас муж…»

«У вас жена, Логан, и мы не должны…»

«Я не знаю ничего о вашем муже, Эмма».

«А я – очень мало о вашей жене, Логан. И почти ничего о сыне. Это важно?»

«Нет. Это совершенно не важно».

Все было сказано. Логан кивнул стоявшему у стойки официанту. Он не представлял, что они станут делать, выйдя из кафе. Помолчать и расстаться в надежде на еще одну встречу? Он не мог сказать Эмме: «Не знаю, когда мы теперь сможем увидеться, потому что не знаю, когда мне удастся вернуться к обычной жизни и удастся ли вообще». Впервые за много лет он испугался того, что действительно может после этого процесса, как и после каждого предыдущего, не вернуться к жизни. Вероятность такого исхода была мала, но реально существовала и являлась частью профессионального риска. Летчик может не вернуться из полета, моряк – из плаванья. Но сегодня эта банальная мысль его не утешала. Он должен сказать Эмме… Нет.

– Эмма, – Логан взял ее за плечи и повернул к себе. – Что бы ни случилось со мной или вами, или нами обоими, мы непременно должны встретиться еще раз.

Он хотел, чтобы она сказала: «Что с нами может случиться?»

С ней – ничего. А с ним…

– Да, – сказала она с вопросительной интонацией. Хотела, чтобы он назвал время следующей встречи? Он не мог.

Логан наклонился и поцеловал Эмму в губы. Они стояли посреди тротуара, и прохожие, должно быть, обходили их стороной. Должно быть. Он не видел. Он мог только ощущать вкус ее помады на своих губах, запах ее волос, он хотел сказать, что потерял из-за нее голову, но это было бы неправдой, а как сказать, чтобы слова были правдой, он не знал. Оказалось вдруг, что он вообще мало знает нужных в таких случаях слов, только «я вас люблю», которое можно было произносить с разными интонациями, подбирая нужную.

– Логан… – пробормотала Эмма, отстраняясь. – Мы не должны…

– Знаю.

Он обнял ее и куда-то повел. Она шла, смотрела ему в глаза, и потому он не видел, куда идет. Через какое-то время обнаружил, что они сидят на скамье в каком-то саду, будто школьники, сбежавшие с уроков.

– Мне нужно идти, – сказала она и провела ладонью по его щеке.

Она ждала, чтобы он сказал: «Встретимся завтра». Он знал, что она этого ждет.

– Эмма…

Он сказал совсем не то, что думал:

– Эмма, я старый человек. То есть не совсем, но… Ты понимаешь…

Она закрыла ему рот ладонью.

– Если ты не уверен…

Он поцеловал ей ладонь. Как он мог быть уверен в чем бы то ни было? Разве он мог быть уверен, что все на этот раз закончится благополучно, и он вернется после перезагрузки?

– Уверен, – пробормотал Логан. – Это единственное, в чем я уверен на самом деле.

Это было правдой.

Потом он опять целовал Эмму в губы, в глаза, в нос, целовал ее пальцы, шею, ямочку на подбородке, щеки, уши, чувствовал ее дыхание, волнение и что-то еще, давно забытое, будто вернулся в юность, в те первые недели с Кларой, которую он любил и…

А сейчас? Разве он перестал любить жену? Разве чувство к Эмме, неожиданное, непредсказуемое, необходимое ему, как воздух, что-то изменило в его отношении к Кларе? Ужасно, если так. Не должно быть этого. Он подумал о Кларе, и Эмма мгновенно поняла, что он не с ней, отстранилась и сказала:

– Извини, Логан, мне нужно…

Дома ее ждет муж, – понял Логан, – и волнуется, и странно, что никто ни разу не позвонил… или он просто не слышал звонков? А свой телефон Эмма отключила?

Она взяла его за руку и повела к выходу из сада. Они вышли на стоянку, и им ничего не оставалось, как попрощаться и разойтись по машинам. Эмма бегло поцеловала его в щеку, сказала «позвони мне» и исчезла. Он сел за руль и достал телефон, так удачно молчавший все это принадлежавшее только ему время. Четыре звонка, все от Клары. Странно. Он ничего не слышал.

– Где ты, Лог? – в голосе жены звучало не столько волнение, сколько раздражение. – Все еще на объекте?

Она думает, что он был занят осмотром места преступления. Ну и хорошо, пусть думает. Правда, обычно он отключает телефон на это время… Забыл, случается.

– Да, – сказал он. – Только что закончил. Еду домой.

– На ужин будет цыпленок с гарниром из цветной капусты. Сойдет?

Ему было все равно.

– Конечно. Я голоден, как верблюд.

Почему верблюд? Разве верблюд бывает голоден? Неважно.

– Все нормально, Лог? – теперь в голосе жены звучало только беспокойство.

– Да, – твердо сказал он. – Все как обычно. Не думаю, что с этим делом будут проблемы.

Кроме одной, постоянной, той, о которой они с Кларой никогда не говорили во время процесса. О чем говорить? Наука пока не придумала способ, как обойти проблему. Когда-то он сам был соавтором двух работ, посвященных квантовой перезагрузке. С тех пор мало что изменилось.

Он включил двигатель.

* * *

Логан рядом с Кларой, смотрел новости, но думал не о процессе Хешема, а об Эмме и наваждении, наступившем внезапно и не отпускавшем; более того – становившемся глубже, захватившем мысли и чувства, заставившем вернуться в молодость, ощутить себя двадцатилетним юнцом.

Он собирался предать Клару? Чепуха, но эта мысль все равно пришла в голову, потому что жизнь без Эммы, которую он вчера увидел впервые, Логан не представлял. Жизнь с Эммой не представлял тоже, и не только (даже не столько) потому, что она была замужем. Он не знал ее, не успел узнать ее привычки, ее образ жизни, ее недостатки.

Может, это лишь физическое желание, которое исчезнет, как только…

Нет. Логан точно знал, что охватившее его чувство было гораздо выше физического желания – он хотел Эмму, себе-то он мог признаться, и разве это не естественно, почему он должен заставлять себя не думать о радости, восхитительном счастье, которое мог ей подарить и получить сам?

Клара будет страдать, узнав…

Он перестал любить жену? Нет, только не это! Логан смотрел на пятачок экранного телевизионного поля посреди комнаты и ощущал присутствие Клары, ее дыхание, прикосновение ее ладони, ее нежность и привязанность. Готовность сделать для него все, не спрашивая, не раздумывая – как обычно.

Логан не представлял, что сможет оставить Клару одну, потому что от Корнеля душевной поддержки не дождаться. Сын давно от них отдалился, Логан даже не знал, где он сейчас: то ли в Южном Провансе на конференции по диаторике, то ли уже в Нью-Дели, в своей лаборатории. Корнель мог бы позвонить, сообщить о себе, но он никогда этого не делал, самостоятельность сын понимал как отсутствие необходимости в каких бы то ни было контактах с родителями, Логан к этому привык – даже когда его не было в этом мире, и Клара сутками просиживала у его постели, Корнель звонил лишь изредка, об отце узнавал из новостей – ему этого было достаточно, и он искренне не понимал, чем может помочь его присутствие.

– Что-то не в порядке с этим делом, – сказала Клара. – Ты не такой, Логан.

– Не такой? – Он заставил себя посмотреть в глаза жены – беспокойный взгляд, но ни тени понимания того, что с ним на самом деле происходило. И не надо. Хорошо, что она не понимает.

– Был на месте преступления?

– Конечно. Инспектор Шелдон мне все показал.

– Шелдон? С ним у тебя не должно быть проблем, он хороший дознаватель, это с ним ты работал по делу Виннигейма?

– С ним.

Дело Виннигейма было вторым в его практике, многих тонкостей новой профессии Логан еще не знал и все еще боялся того, что должно было произойти, когда он даст присягу свидетельствовать правду, только правду и ничего, кроме правды. Присяга была простой формальностью, юридической меткой, Логан и его коллеги при всем своем желании (которого, конечно, ни у кого из них не было и быть не могло) не могли погрешить против правды в своих показаниях. В свидетельском кресле они становились приборами, точными фиксаторами, не более. В деле Виннигейма молодой тогда инспектор Шелдон очень ему помог – психологически. Своей скрупулезностью, надежностью, готовностью принять любой его вердикт, в том числе и в корне противоречивший прежним уликам и показаниям.

– Ты никогда не волновался, когда работал с Шелдоном.

– Я и сейчас спокоен, – с легким раздражением, которого он не смог скрыть, сказал Логан и, чтобы сгладить невольную напряженность, обнял жену, привлек к себе и поцеловал в щеку, тут же вспомнил, как целовал сегодня Эмму, почувствовал укол вины и коснулся губами губ жены. Она ответила на поцелуй, и он опять ощутил себя молодым, но это была иная молодость, не та, что с Эммой. Логан не понимал, как такое могло происходить, но он действительно был сейчас иначе молодым, чем с Эммой, какие-то тонкие настройки в его мозгу, в его памяти, резонировали по-разному.

Новости закончились сообщением о том, что судебный процесс над Эдвардом Хешемом, обвиняемым в убийстве компаньона, начнется завтра в Суде восточных графств. Обвиняемый вины не признал, и прокуратура обратилась к Институту Свидетелей, поскольку существовала вероятность судебной ошибки. Полиция на этот раз удивительно немногословна – видимо, доказательная база оставляет ожидать лучшего…

– До судебного заседания еще есть время, правда? – сказала Клара. – Сколько дней в запасе?

– Двенадцать. Но…

– Да, я понимаю. Значит, не больше недели.

Логан кивнул.

* * *

Нужно было торопиться. И нельзя было торопиться. Начальные стадии процесса (оглашение обвинительного заключения, перекрестные допросы, доклады экспертов, предварительные речи прокурора и адвоката) предстояло завершить не более чем за неделю, потому что оставшиеся дни были сроком критическим, и малейшее промедление, связанное, к примеру, с болезнью Свидетеля или отказом технического обеспечения, грозило провалом.

Нужно было торопиться, потому что истекал месячный срок после совершения преступления. И нельзя было торопиться, потому что юридическую процедуру следовало провести четко и доказательно, иначе и сам Свидетель, и сторона, потребовавшая его показаний, не будут признаны юридически состоятельными судом более высокой инстанции.

Приехав утром в суд, Логан решил, прежде чем знакомиться с техническим описанием места преступления, которое он вчера предварительно осмотрел, переговорить с адвокатом обвиняемого Стенли Лутвиком. В уголовно-процессуальном кодексе не было четко прописано, имеет ли Свидетель право общаться с защитой, если в суд его вызывало обвинение. И наоборот, естественно. Приняв во внимание множество юридических тонкостей, которые Логану были не по зубам, законодатели решили оставить этот вопрос на усмотрение Свидетеля, чем Логан не преминул воспользоваться.

С Лутвиком Логан работал три года назад по делу об убийстве Перински. Тогда его вызывала именно защита, и они с адвокатом очень плотно пообщались, что, конечно, не отразилось ни на отношении самого Логана к обвиняемому, ни на том, что он сказал, когда лег в свидетельское кресло.

Адвокат встретил Логана на пороге кабинета, похлопал по спине и провел к креслу у журнального столика. Сам садиться не стал, мерил шагами комнату, стараясь не выпускать Логана из поля зрения, что ему, как ни странно, удавалось, несмотря на сложные фигуры, которые он выписывал, расхаживая от окна к столу, от стола к двери, от двери к компьютерному блоку.

– Полагаю, Корин тебя уже напичкал сведениями, – говорил Лутвик, – повторяться не буду. Задавай вопросы, отвечу, но имей в виду, Логан: в деле отсутствует признание обвиняемого. И второе: физические улики, на которые опирается обвинение, – косвенные. У обвинения нет доказательства даже присутствия Хешема в нужное время в нужном месте, не говоря о том, что именно он произвел выстрел.

– Я знаю, – вяло отозвался Логан. Он привык к тому, что Лутвик не любил сидеть, адвокат достаточно просиживал штаны во время длительных процессов и потому вне зала суда старался больше ходить, чем сидеть, а во время прогулок – больше бегать, чем ходить, в противоположность тому, что завещал Черчилль.

– Сегодня оглашение обвинительного заключения и моя предварительная речь, – Лутвик на минуту остановился перед креслом, в котором сидел Логан, и говорил, приседая, будто делал зарядку. Выглядело смешно, и Логан позволил себе улыбнуться. – Я верю, что Хешем невиновен.

– Они были в кабинете вдвоем.

– Не доказано.

– У Хешема сильный мотив.

– Ты…

– Нет, – покачал головой Логан. – И в мыслях не имею его оправдывать или обвинять. Хешем мне безразличен. Я лишь хочу сказать, что у обвинения, кроме косвенных улик, есть еще и мотив, верно?

– Мотив, – задумчиво произнес Лутвик, переступая с ноги на ногу. – Мотив есть еще минимум у трех работников фирмы, которые по делу не проходят и даже не вызваны на допрос, поскольку, кроме мотива, обвинение не нашло против них вообще ничего. Видишь ли, Кайсер многим наступил на мозоль. Более того – некоторым сломал жизнь. Тот еще тип. Мотив у Хешема был, но я готов убедить присяжных, что это недостаточный мотив для убийства.

– Возможно, – сдержанно произнес Логан. – Я говорю о шансах обвинения. Мне-то без разницы…

– Знаешь, что мне не нравится в работе Свидетеля? Вы, Свидетели, не учитываете человеческий фактор. Вы думаете…

– Мы не думаем, – поправил Логан.

– Это вам кажется, что вы не думаете! – с неожиданной горячностью воскликнул Лутвик и, отступив на три шага, едва не упал, натолкнувшись на стул. – Ты человек! Ты в принципе не можешь не думать, как бы кто бы то ни было не пытался доказать обратное! И в твоих показаниях непременно – как может быть иначе? – существует элемент интерпретации! Подсознательно, да. Настолько глубоко, что до сих пор это не удалось доказать экспериментально.

– Стенли, – Логан прервал Лутвика не очень вежливо, но ему не хотелось дискутировать на тему, в которой адвокат ничего не понимал. Эта проблема муссировалась в среде юристов с того момента, как Квят опубликовал в «Nature» ставшую эпохальной статью о психологических аспектах бесконтактного квантового видения и квантовом характере процесса мышления. Споры утихли на некоторое время после принятия Третьей поправки к Закону о Свидетелях, но в кулуарах все равно велись, и юристы, будучи гуманитариями, не могли поверить в то, что в процессе работы Свидетель перестает быть человеком. Это прибор, самый совершенный, да, живой, но не разумный, с чем юристы не могли смириться, в каких бы терминах им ни объясняли принципы работы квантовых систем вообще и биологических, в частности.

– Стенли, – повторил Логан, сдерживаясь, чтобы не нагрубить человеку, которого искренне уважал, – это самое большое заблуждение всех вас, юристов. Я не в осуждение говорю, это просто факт. Человек с гуманитарным образованием – не в обиду тебе будь сказано – видимо, не в состоянии понять, что мозг это прибор, наблюдающий внешнюю среду. В этом смысле мозг ничем не отличается от… скажем, амперметра.

– Не будем спорить. Физические принципы квантового освидетельствования сейчас изучают на юридических факультетах, это тебе известно?

– Конечно, – буркнул Логан.

– Вдалбливают будущим юристам основы квантовой физики, без знания которой в наши дни невозможно понять, что происходит в зале суда. Мой сын…

– Брайан?

– Знаешь, кого он сейчас читает запоем? Хокинга! Не думаю, что понимает хотя бы треть. Я не о том, Лог. Лежа в свидетельском кресле, ты должен понимать, что речь идет о судьбе человека.

– За тридцать лет работы Свидетелей была допущена хотя бы одна судебная ошибка? – холодно осведомился Логан. Пафос Лутвика стал ему понятен, подобные разговоры велись так или иначе перед каждым судебным расследованием. Толку в них не было никакого, а поссориться можно, поссориться вообще легко. И Логан использовал единственный аргумент, против которого адвокат не мог возразить:

– Стенли, нам запрещено обсуждать в ходе процесса степень достоверности показания Свидетелей. Нам запрещено обсуждать техническую сторону, поскольку это может нарушить… не достоверность показаний, ты знаешь, а изменить временной интервал. Уменьшишь на день-два, а это может оказаться критическим.

Лутвик махнул рукой.

– Надеюсь, – сказал он, – когда-нибудь ты снизойдешь до того, чтобы объяснить простым гуманитариям вроде меня прекрасную, замечательную, но лично мне все равно непонятную природу этого явления. Восьмой раз я буду присутствовать на судебном процессе с вызовом Свидетеля, и восьмой раз буду ощущать себя как на представлении фантастического спектакля.

Логан пожал плечами.

– Ты об этом хотел говорить?

Лутвик смешался.

– Нет, – сказал он, помедлив. – Эта тема… Как у Калигулы: «Карфаген должен быть разрушен». Вертится в подсознательном. Я хотел предупредить, чтобы ты был осторожен. Если служба расследований при прокуроре узнает, тебе дадут отвод, и это может… да что там «может»… это непременно скажется на твоей карьере. Согласись, это нарушение может вызвать…

– О чем ты? – недоуменно сказал Логан.

– Не в интересах защиты делать такое предостережение, и я бы промолчал, но мы ведь друзья, Лог, и я не могу…

– Ничего не понимаю, – решительно произнес Логан. – Ты можешь выражаться яснее?

– Ты не мог не понимать, когда встречался с этой женщиной!

Логан почувствовал, как у него похолодели пальцы. Черт возьми, если кто-то и видел его с Эммой, то какое право имел Лутвик указывать ему, как себя вести?

– Ты хочешь сказать, что встречался с ней, не зная, кто она?

– Нельзя ли без намеков, Стенли? Мое личное дело – с кем и когда…

– Только в том случае, если эта женщина не жена обвиняемого!

Логан смотрел на адвоката, не желая слышать. Такого не могло быть. Эмма…

– Я очень сожалею… Ты действительно не знал? Ну, конечно. При твоей щепетильности я должен был предположить… Ты бы не стал…

– Эмма…

– Эмма Честер, с которой ты встречался позавчера и вчера, – супруга обвиняемого Эдварда Хешема.

– Господи…

Он полюбил ее, еще не видя, а только предчувствуя встречу, которая могла бы изменить его жизнь. Он полюбил ее, когда увидел. Она явилась, как ангел, в ореоле тонких солнечных лучей, и он сразу узнал женщину утренней грезы.

Все не так?

Он понял, чем объяснялось его утреннее предощущение. Тогда ему и в голову не пришло. Но теперь…

Эмма. Как она могла?

– Прости, Логан, – пробормотал адвокат.

– Ничего…

– Тебя, конечно, интересует, откуда мне это известно, – продолжал адвокат. – Ты знаешь, что во время процесса защита имеет право вести собственные следственные действия, а также осуществлять охрану. Да, я приставил к жене Хешема филеров из агентства Крика. Я думал… поскольку в деле есть такая зацепка, я считал, что смогу найти контраргументы…

– И твой человек…

– Да.

Надо было сказать, и Логан сказал:

– Фиксировал все передвижения Эммы?

– Но я не собираюсь использовать этот материал, чтобы дать тебе отвод как Свидетелю! Ни при каких обстоятельствах, Лог, можешь быть уверен. Я лишь хотел предупредить тебя, что прокурор мог сделать то же самое – следствие часто тоже ведет наблюдение…

– Черт возьми, – только и смог выговорить Логан.

Лутвик смущенно потоптался на месте, потом, наконец, придвинул к журнальному столику второе кресло и опустился в него так тихо, будто оно было стеклянным. Адвокат не отрывал взгляда от Логана, и что этот взгляд выражал, Логан не мог понять, да и не пытался. Мысль была одна, если это вообще можно было назвать мыслью: «Господи, Эмма…»

Лутвик кашлянул.

– У вас это… м-м… серьезно? Клара знает? Извини, что спрашиваю.

– Клара… – выдавил Логан. – Нет. Послушай, Стенли… – Он не мог подыскать слова. Он их не знал. Любое слово было неправильным, не отражало его чувств, мыслей, намерений. – Послушай… Это совсем не то, что… Мы знакомы только два дня. Я понятия не имел, что… У меня было предощущение, и я принял его за… как тебе объяснить…

– У тебя давно не было предощущений, если я правильно понял твои слова, – осторожно заметил адвокат. – Это ведь редко случается?

– Ты правильно понял. Очень редко. Потому я не сразу…

– Но теперь…

– Спасибо, что предупредил, – решительно произнес Логан, давая понять, что хочет закончить разговор.

– Я не могу давать тебе рекомендации, – продолжал Лутвик, не замечая смущения Логана. – Ситуация очень неприятная…

– Стенли, – Логан все же решил задать вопрос, хотя и полагал, что это бестактно по отношению к Эмме, дурно и вообще плохо. Но и не спросить оказалось выше его сил. – Ты, конечно, в курсе… Какие отношения у Эммы с ее мужем? Она… Знала?

Он умер бы на месте, если бы Лутвик сказал «Да».

– Не думаю, – покачал головой адвокат. – Своими служебными проблемами Хешем с женой, похоже, не делился – это не доказано, но даже Бишоп, изучив видеозаписи допросов миссис Хешем, не имеет к ней претензий. Как сказал о ней Шелдон: «серая мышка».

Серая мышка. Эмма. Ничего более глупого и далекого от реальности Логан не слышал в своей жизни.

– Ею даже репортеры не заинтересовались, иначе ты непременно увидел бы ее в новостных программах. В первые дни к ней пытались подобраться, задавали вопросы, но ответы были такими банальными, что телевидение отступилось, предпочтя более эффектные кадры из полицейского досье. Ты хочешь сказать, что не видел?..

– Стенли, я не смотрю полицейскую хронику, – в который уже раз объяснил Логан. Адвокат прекрасно знал причину, но все равно не мог взять в толк, как можно переключать канал, едва на экранном поле появляются титры полицейской или судебной хроники.

– Даже если случайно…

– Я сразу переключаю.

– А Клара…

– Смотрит, если ей интересно. Но мы никогда не обсуждаем…

– Значит, Клара видела эту женщину.

– Может быть. – Логан пожал плечами. – Мы не говорили об этом. Извини, Стенли, я бы не хотел…

– Конечно. – Адвокат опять принялся бегать по кабинету, натыкаясь теперь на кресло, которое сам же и поставил так, что миновать его в пробежке было невозможно. – В общем, я тебя предупредил, выводы делай сам.

Логан встал, чувствуя, что ноги плохо его держат. Только этого не хватало. Эмма, Эмма… Что же теперь…

Он пошел к двери, не попрощавшись с Лутвиком, и адвокат сказал ему вслед:

– Сегодня у тебя второй осмотр?

– Да, – сказал Логан, не оборачиваясь. – Завтра третий, а послезавтра я выступаю.

– Знаю. – Адвокат говорил спокойно, но в голосе его чувствовалось напряжение. – Удачи, Логан. В чем бы твоя удача ни заключалась.

* * *

Пока они с инспектором осматривали кабинет Кайсера, Логану звонили одиннадцать раз. Семь звонков – от Клары. Два звонка из приемной ректора – видимо, относительно программы лекций, которую он обещал подготовить. Эмма звонила дважды. Логан представил ее лицо, руки, лежавшие у него на плечах, запах ее духов, прикосновение щеки, губ…

Хватит.

Он ехал домой кружным путем, по муниципальному шоссе, не приспособленному для автовождения. Глядя на дорогу, пытался отвлечься. Кларе он позвонил, поставив машину на стоянку.

– Дорогая, – сказал Логан, когда в ответ на его вызов Клара появилась в экранном поле. На ней был светло-голубой халат, она еще не закончила работу. Слышны были чьи-то голоса. – Ты хотела мне что-то сказать? Срочно?

– Прости, Лог, – смущенно сказала Клара. – Не понимаю, что на меня нашло. Мы с Одри болтали и вдруг… Ощущение, будто тебе стало плохо, ты меня зовешь… Такого никогда не было, только потому я позвонила.

– У меня все в порядке, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а лицо выражало супружескую любовь.

– Вижу, ты уже дома, – сказала Клара. – Я буду через час. Если ты голоден, не жди…

– Подожду, конечно. Без тебя не сяду.

Помедлив долю секунды (вряд ли Клара уловила паузу), он сказал:

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже очень люблю, – улыбнулась жена. Сказала потому, что так принято? Или?

Звонить Эмме Логан не собирался, но больше всего на свете хотел услышать ее голос, увидеть близко-близко ее глаза, которые… «Ее глаза на звезды не похожи»…

Мелодия вызова вернула его к реальности, и Логан механически дал согласие ответить, не посмотрев на номер.

Он хотел увидеть Эмму? Он ее увидел. В экранном поле Эмма возникла, как ангел, слетевший с небес. Логан не понял, почему ему пришло на ум это сравнение, но не стал об этом задумываться. Эмма, похоже, была еще на работе – за ее спиной Логан увидел висевшую на стене старинную карту.

– Лог, – голос у Эммы был испуганный, или ему показалось? – Прости, что позвонила сама, я не должна была…

Он молчал.

– Мне вдруг стало страшно… не знаю почему… ужасно… – слово показалось ей неправильным, и Эмма смешалась, но повторила: – Да, ужасно захотелось тебя увидеть. Это неправильно, я понимаю. Ты занят?

Конечно. Он вернулся домой, вечер проведет с женой. Он не хочет ее видеть. Он должен…

– Я тоже очень по тебе соскучился.

– Это неправильно, – повторила Эмма, – но я… соскучилась, да.

Он попытался разглядеть в ее глазах… что? Лицемерие? Ложь?

– Мы можем встретиться сейчас?

Что он делает? Что скажет Кларе, которая не застанет мужа дома, начнет ему звонить, а он не сможет ответить, и это в такой вечер, когда они должны быть вместе, потому что в следующий раз Клара увидит его в больничной палате, а он ее… когда? Может, никогда, и он впервые подумал об этой возможности с испугом, а не с обычным ощущением неизбежного риска выбранной им профессии.

– Я заканчиваю работу, – сказала Эмма. – Через четверть часа смогу быть в «Мусагифе».

– Я не успею так быстро, – с сожалением сказал Логан. – Давай через сорок минут.

* * *

Почти все столики были заняты. Когда Лог вошел, Эммы еще не было, и он вернулся на стоянку, чтобы встретить ее, когда она приедет. Сказать… Как все глупо и нелепо складывается.

Телефон воззвал слишком, как ему показалось, громко, будто старался перекричать мысли Логана, которые, возможно, были слышны на другом конце города.

Эмма не включила изображение.

– Лог, – голос звучал напряженно, или Логану это только показалось? – Извини, что я… Ты мог бы приехать? Я дома и не могу сейчас уйти.

Он не должен соглашаться. Это неправильно.

– А… муж?

Он знал, где сейчас ее муж. Конечно, она дома одна. Ей одиноко и страшно. Она бродит по квартире, где совсем недавно жил с ней человек, который… но его еще не осудили… может, он вообще невиновен…

Если Эмма уже знает (и всегда знала?), кто такой Логан, если узнала его при первой встрече… Его фотографии время от времени появлялись в прессе. Закон запрещает фотографировать Свидетелей, брать у них интервью, производить видеосъемку. Но сколько раз журналисты умудрялись, не нарушая закон (бывало, что нарушали, и издание выплачивало огромные штрафы – но увеличение тиража оправдывало издержки), публиковать снимки и видеоролики, на которых Логана можно было отождествить. И если Эмма…

– Мужа нет дома. – Голос был бесцветным, или у Логана притупилось восприятие?

– Он может…

– Лог. – Теперь в голосе Эммы он расслышал отчетливые признаки паники. – Пожалуйста. Приезжай.

На экранном поле телефона высветилась карта Ройстона с указанием маршрута. Машина довезет его, он и пальцем о палец не ударит.

– Сейчас буду, – сказал Логан.

Эмма жила в красивом двухэтажном домике, построенном, скорее всего, в восьмидесятых годах прошлого века. Дом был окружен садом и невысокой изгородью из вьющихся растений. Ворота открылись, когда Логан подъехал, машина вползла во двор и остановилась на подъездной дорожке. Дверь в дом была приоткрыта, приглашая войти, что Логан и сделал, сомневаясь и надеясь… на что? В прихожей свет не горел, в полутьме он не мог разобрать, куда двигаться, и рассердился на Эмму за ненужную таинственность, за легкомыслие, и на себя рассердился – надо было повернуться и уйти…

Он повернулся, и легкие ладони легли ему на плечи, запах духов выветрил из сознания все сомнения, а губы Эммы оказались такими мягкими, теплыми и знакомыми, что не поцеловать их было невозможно.

Он обнимал Эмму и чувствовал, как посторонние мысли растворяются в ощущении радости, которого он не испытывал много лет.

Сколько это продолжалось? Полумрак в прихожей сменился темнотой наступившего вечера, а потом, возможно, настала ночь, время тоже растворилось в ощущении радости, такой чистой, что прочие чувства перестали существовать. Перестали существовать звуки – возможно, звонил телефон, а может, это ему показалось. Перестали существовать запахи, он больше не чувствовал аромата ее духов, и это не показалось ему странным – точнее, он подумал об этом только тогда, когда запах вновь появился, время принялось отсчитывать секунды биениями его сердца, и он понял, что они с Эммой не стоят посреди прихожей, а находятся совсем в другом месте, лежат на чем-то мягком, ворсистом и теплом, и что-то уже между ними произошло, хотя он и не мог осознать, что именно.

– Эмма, – пробормотал он, пытаясь приподняться, но только еще крепче обнял ее, руки совершали привычные движения, будто автоводитель вел машину по знакомой трассе. Трасса действительно была знакомой, сколько раз… десятков… сотен, может, тысяч… он так же медленно и с ощущением близкого счастья снимал с Клары одежду, а она расстегивала воротник его рубашки.

– Лог…

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже очень люблю.

Что он делает? Он не должен…

– Я полюбил тебя за несколько часов до встречи.

– Так не бывает.

– Нет. Да.

В мир явилось существо, которое не было ни мужчиной, ни женщиной, ни двумя человеческими сущностями. Существо это могло жить только в состоянии блаженства, экстаза, такого же невероятно-невозможного, как жизнь в центре Солнца. Оказавшись в реальном мире с его звуками, цветами, запахами и прикосновениями, это существо погибало, оно не могло выжить, будучи разделенным на две составляющие: мужское и женское начала. Оно исчезло, когда Логан вновь стал мужчиной.

– Господи, – пробормотал он.

Эмма тоже что-то сказала, но звуки еще не могли в его сознании складываться в слова, и он ничего не понял.

Он нащупал брошенную на пол одежду. Телефон лежал во внутреннем кармане пиджака, и Логан с трудом его достал. Аппарат зацепился за складку, не поддавался, и реальность вернулась. Телефон был выключен. Когда Логан это сделал? Он не помнил. Но что он вообще помнил сейчас о минутах, существовавших, будто в отделенном от реальности пространстве-времени?

– Не надо, – сказала Эмма.

Он выпустил аппарат из руки, и телефон выпал в иную реальность, где другой Логан его подхватил, включил, набрал знакомый номер и извинился перед Кларой за опоздание. «Скоро буду, уже еду, я тебя люблю».

Из этой фразы он сумел повторить только ее окончание.

– Я люблю тебя.

Он не должен был этого говорить. Он должен был сказать совсем другие слова. Обязан сказать.

– Эмма…

– Не надо, – повторила она.

Он собрался с духом.

– Ты не сказала мне, что твой муж – Эдвард Хешем.

Он закрыла ему рот ладонью.

– Ты не сказал мне, что ты – Свидетель.

– Ты видела мои фотографии в газетах.

Она отстранилась.

– Ты действительно думаешь, что я специально…

– А что же мне думать? – воскликнул он, вспомнив, как позавчерашним утром (неужели позавчерашним? Казалось, прошла вечность) ощутил любовь к женщине, о которой еще ничего не знал. Разве тогда он понял, что это была семичасовая прегрессия – именно столько и прошло до их встречи на заправке?

Они сидели друг против друга на ковре – оба в позах лотоса, будто два йога. Говорить было бессмысленно. Обвинять Эмму? Она не могла подстроить встречу, он и сам не знал за минуту до того, как свернул с трассы, что проедет через Ройстон.

Она могла узнать его и воспользоваться случаем, чтобы…

Эмма поднялась и сказала:

– Пожалуйста, отвернись.

Его одежда была в беспорядке разбросана рядом, он стесненно начал одеваться, не оборачиваясь, он даже дыхания Эммы не слышал – может, она ушла? Может, он остался один?

– Уходи, – сказала Эмма, и он обернулся. Она была красива, как никогда. Он потянулся к ней, она отступила на шаг, и он тоже отступил, рассудок не мог смириться с произошедшим.

– Уходи, – повторила Эмма и отошла к двери, которая вела, по-видимому, в одну из внутренних комнат.

– Эмма, – сказал он, – прости меня, я во всем виноват.

Он знал, что должен уйти. Уйти и никогда больше не звонить, не назначать встреч, не принимать ее звонков. Он не имел права…

Права полюбить?

Не имел права поддаться этому чувству.

– Прости, – повторил он и пошел к выходу. Он хотел обернуться, чтобы понять, каким взглядом провожала его Эмма, но это желание Логан сумел побороть. Дверь открылась в ночь, во дворе не горели фонари, и он постоял минуту, привыкая. Звезды медленно проявились, будто разошлись скрывавшие небо тучи, и он сумел разглядеть гравиевую дорожку, по которой вошел в дом.

За его спиной захлопнулась дверь, и раздался характерный щелчок.

Что он скажет Кларе?

Еще позавчера он был человеком, твердо знавшим свое место в мире, свое назначение, свое умение. Прошлое было ясно, а будущее предсказуемо. Сейчас он не представлял, как вернется домой, поцелует жену и скажет… Он не представлял, как поведет себя завтра, когда ляжет в свидетельское кресло. Эмма будет сидеть в зале суда. Ее освободили от дачи показаний, он знал, что жена подсудимого будет вызвана только в том случае, если Свидетель покажет: она знала о готовившемся преступлении и не сообщила в полицию. Или: если Свидетель укажет на нее, как на соучастницу.

Если прав Лутвик, и прокурор в курсе его встреч с женой подсудимого… Что ж, судья даст Логану отвод, и это станет постыдным финалом его карьеры, дела, которому он посвятил жизнь. Если Бишоп и Корин ничего не знают, если Шелдон не установил за ним наблюдения… Если адвокат промолчит…

Логан сидел, опустив голову на руль, в доме не горел ни один огонек, Эмма в темноте забилась в какой-нибудь угол и тоже переживала их встречи и расставание, и то, что произошло всего час (даже меньше?) назад. А может… Может, она сейчас готовит на кухне ужин, где-то в противоположном конце дома, и думает, как легко обвела вокруг пальца и поставила в двусмысленное положение самого важного для нее сейчас человека – самого Свидетеля.

Нет. Он не должен так думать. Он сам виноват, не Эмма. Да?

Да, – сказал он себе с уверенностью, которой не испытывал.

Логан включил телефон и сразу услышал взволнованный, умоляющий, родной, мучительно знакомый голос:

– Лог, что случилось? Почему ты выключил телефон? Что ты делаешь в Ройстоне? В доме этой женщины?

Он не подумал. В последние дни он вообще плохо соображал. Не дозвонившись до мужа, Клара, естественно, связалась с провайдером, и ей сообщили, что телефон (и муж, конечно, если он не забыл аппарат в дороге) находится по адресу… Хорошо еще, что Клара не стала вызывать службу спасения – а ведь могла, если думала, что с ним случилась беда.

– Клара, – тихо сказал он, но этого было достаточно, чтобы линия включилась, и в экранном поле возникло изображение жены.

– Господи, Лог, – сказала Клара. – С тобой все в порядке?

– Да, – проговорил он. – То есть, нет. Извини. Я скоро буду дома и все расскажу.

– Да уж, пожалуйста, – мгновенно сменив взволнованный тон на раздраженный и даже угрожающий, отозвалась Клара.

* * *

– Если бы ты сразу сказал о прегрессии, ничего не случилось бы, – осуждающе проговорила Клара.

– Ты думаешь? – Логан сидел за кухонным столом, перед ним стояла чашка кофе с молоком, он всегда пил кофе с молоком перед сном – как ни странно, кофе его не возбуждал, а успокаивал. Такая же чашка стояла перед Кларой, и вот уже четверть часа жена помешивала ложечкой, так и не пригубив. Сидела с отсутствующим видом. Защитная реакция? Отчуждение, которого между ними прежде не было? Да, он виноват, но разве не сам сказал об этом? Не смог совладать с эмоциями, но разве у него был шанс с ними совладать, если полюбил он не женщину, а символ в собственном подсознании? Разве когда-нибудь за годы работы Свидетелем он мог сопротивляться «зову семи часов»? Прегрессии касались чего угодно, чаще помогали разбираться в проблемах, реже мешали, иногда были нейтральны, но ни разу с ним не происходило того, что позавчера. Он не был к этому готов.

– Не знаю, – сказала Клара после долгого молчания. – Лог, я хочу понять… Ты не мог этому сопротивляться? Если возникает прегрессия… а ты не хочешь, чтобы это произошло… Ты можешь не сделать, не пойти… Или независимо от твоего желания… Это просто данность, и ты ведешь себя, как автомат?

Они много раз говорили с Кларой об этом. Когда прегрессия возникла впервые, много лет назад, еще во время тренировок на «трубах Квята». И потом раз сто обсуждали, он пытался объяснить, что ощущает и что может предпринять, когда понимает вдруг: через несколько часов произойдет нечто. Чаще всего он знал точно – что именно.

– Объективные вещи, от меня не зависящие, все равно происходят. Я могу изменить свое к ним отношение…

– Именно, – холодно произнесла Клара. – Я понимаю, ты не мог избежать встречи с этой женщиной…

– Мне и в голову не могло прийти, когда я сворачивал с шоссе, что на заправке…

– Допустим. Но когда ты ее увидел и понял…

– Клара, дорогая! Я и тогда не понял. То есть… О, черт! Это было как наваждение. Прости. Я пойму тебя, если ты…

– Поймешь? – с горечью сказала Клара. – Ты поддался минутной страсти, в тебе взыграло мужское начало, мозг отключился. Не представляю, как это бывает у мужчин в твоем возрасте.

– Клара, – прервал жену Логан. Разговор пошел совсем не о том. – Эта женщина – жена Хешема, обвиняемого в убийстве. А я завтра буду выступать в суде. Свидетельствовать за или против ее мужа.

– И когда ты это понял, почему не ушел? Я не говорю о том, почему это сделала она. И так понятно. А ты?

– Что мне делать, Клара? Пойти к прокурору и отказаться от показаний? Ни разу Свидетель не брал самоотвод. Никогда суд не давал отвода Свидетелю. Ты представляешь, чем это может грозить всей судебной системе, которая за тридцать лет приняла наши показания, как часть доказательной базы, такой же, как отпечатки пальцев или анализ ДНК…

– Не надо читать мне лекцию, – резко сказала Клара. – Извини, но то, что ты сделал…

Он хотел сказать: «Клара, я люблю эту женщину. Тебя я тоже люблю. Я не знаю, как это получилось. Как случается любовь?»

Клара собрала со стола чашки с недопитым кофе, положила в мойку и встала у окна спиной к мужу. Логан тоже поднялся, подошел к жене, обнял и только тогда, почувствовав, как мелко дрожат ее плечи, понял, что Клара плачет.

– Иди спать, – приглушенно сказала Клара, положив ладони на его руки. – Тебе нужно выспаться перед процессом. Восемь часов – не меньше.

– Вряд ли я засну.

– Прими лоринол, это разрешено правилами.

– А ты…

– Позже. Приберу на кухне.

– Ты считаешь, что…

Клара повернулась к нему, и он поцеловал жену в губы, ему показалось, что она ответила, и он целовал ее глаза, слизал пару слезинок, и на щеках – ему показалось – была солоноватая влага, он целовал ее шею, уши, нос.

– Иди спать, – Клара отстранилась и провела рукой по его волосам – обычный жест, и он понял не то, что прощен, прощен он никогда не будет, он и не хотел быть прощенным, он понял, что Клара все та же, и он тот же, несмотря ни на что, и должен делать то, что должен, и что бы он ни думал сейчас об Эмме, как бы ее ни желал (Господи, подумал он, я все равно ее хочу, все понимаю, все знаю, но – хочу, что это за наваждение такое?), он сделает завтра то, что должен. «Делай что должно, и будь что будет».

Будь что будет, да.

Он думал, что не сумеет заснуть, но провалился в сон, едва положив голову на подушку.

* * *

Утром в памяти телефона не было звонка от Эммы Честер. Сообщений от нее не было и в почте. Клара уже встала (а может, вообще не ложилась?), из кухни вкусно пахло, и Логан, поняв, что не дождется от Эммы ни слова, поплелся в ванную, думая о своей слабости. Он не должен был проверять. Не должен был ждать. Он не знал, как Эмма это сделала, но она наверняка знала, кто он, когда они познакомились.

Стоп, сказал он себе, не нужно думать об Эмме. Не нужно думать о постороннем. Сейчас – только о том, что произойдет через три часа.

– Будешь омлет или кашу? – обыденным тоном, будто это было обычное утро, как вчера или неделю назад, спросила Клара, когда он вошел в кухню.

И он, как всегда, ответил:

– Омлет.

Так он отвечал вчера, позавчера, год и десять, и двадцать лет назад, но Клара всякий раз спрашивала, это стало утренним ритуалом. Она давно не готовила кашу, а только омлет, и если бы он однажды ответил иначе, у жены случился бы шок – все равно что Земля вдруг изменила бы направление вращения и солнце взошло на западе. Когда они начали жить вместе, то в первое утро Клара действительно приготовила кашу, омлет и еще творожную запеканку – три блюда, которые готовила ему в детстве мама. Он долго размышлял о том, как сложно сделать самый простой выбор. Тогда он еще работал у Квята и проблему выбора квантовых состояний и альтерверсов решал математически. В жизни математика не работала, и он сказал, подумав: «Омлет, и я всегда буду есть по утрам омлет, хорошо, любимая?» А она ответила: «Да, милый, но я всегда буду тебя спрашивать, потому что всегда должен быть выбор». Конечно, она имела в виду не выбор утренней трапезы, она намекала на тот выбор, что сделал он, предложив ей стать его женой. Он понял, и она поняла, и много лет она спрашивала его по утрам: «Омлет или кашу?»

– Машина будет в десять.

Как всегда. В суд он приезжал на машине, которую высылали из секретариата. С охраной и наблюдающим врачом. Клара врачу не доверяла и ехала с мужем. Лишь в суде они прощались, и Клара отправлялась в Королевский госпиталь, чтобы все проверить в последний раз и ждать мужа.

– Спасибо, очень вкусно.

Как всегда. В этот день все должно быть, как всегда.

– О чем ты сейчас подумал?

Так она спросила, когда он вдруг понял, что полюбил другую женщину. Почему она… Или ему показалось? Просто вспомнил?

Он поднял взгляд на Клару: жена убирала со стола, ставила посуду в мойку. Похоже, она ни о чем не спрашивала. Послышалось.

– Ни о чем, – пробормотал он.

– Что ты сказал? – обернулась Клара.

Он подошел и прижался щекой к щеке.

– Я сказал, что люблю тебя.

– Я знаю, – сказала она. И добавила:

– Все будет хорошо, Лог.

Все будет хорошо. Вот только через несколько часов именно он решит судьбу Эдварда Хешема, мужа женщины, которой он вчера признавался в любви.

* * *

Обвинительное заключение зачитал прокурор Бишоп, а после него адвокат подсудимого Лутвик огласил аргументы защиты. Затем судья Бейлинсон вызвал следователя-криминалиста Корина и инспектора-криминалиста Шелдона. Рутина. Все ждали обращения прокурора с просьбой о вызове Свидетеля.

Во время предварительного слушания Логан находился в изолированной от внешнего мира комнате. Он ничего не знал – и не должен был знать – о том, что происходило за стеной. Клара уехала, измерив ему давление, посмотрев кардиограмму и поговорив о чем-то с судебным врачом, ответственным за проведение свидетельского допроса. Тот кивал и слушал, слушал и кивал. Похоже, он не понимал, отчего жена Свидетеля, обычно выдержанная и скупая на слова, сегодня так много говорила о том, что он и так знал, поскольку наблюдение за состоянием Свидетеля много лет входило в его служебные обязанности.

Вызвали Логана в половине двенадцатого, и он пошел в зал, впервые в жизни ощущая не только груз ответственности, но – нежелание оказаться в давно привычном кресле.

Он шел по проходу, не глядя по сторонам. Он не хотел видеть Эмму, если она здесь. Он не видел и обвиняемого, которого на время допроса Свидетеля вывели из зала. Логан ответил на стандартные вопросы секретаря суда: имя, год рождения, адрес… Положил руку на Библию и произнес слова присяги. Еще одна бессмысленная традиция: при всем желании Свидетель не мог сказать ничего, кроме правды.

Лог опустился в кресло, положил руки на подлокотники, откинул голову, чтобы клеммы касались нужного места на затылке. После фиксации Свидетеля секретарь суда принялся зачитывать документ три-шесть-один. Тоже стандартная процедура, которую давно следовало отменить, поскольку содержание документа знали наизусть и судья, и прокурор, и защитник, и вообще каждый, кто когда-нибудь интересовался современным судопроизводством. Тридцатилетняя традиция, укоренившаяся, как присяга на Библии, перекрестный допрос и судейская мантия.

– Суд приступает к заслушиванию показаний официального Свидетеля преступления, совершенного 28 июля 2053 года в промежутке времени от девятнадцати до двадцати одного часа в помещении главного офиса компании «Кайсер и Хешем». Свидетель, приведенный к присяге, осмотрел предполагаемое место преступления и к даче показаний готов, что подтверждено актом экспертизы номер… Физическое явление, позволяющее считать показания официальных Свидетелей таким же объективным способом расследования, как фотография, видеосъемка…

Каждый раз, когда секретарь очередного суда зачитывал этот образец судебно-канцелярского стиля, Логану хотелось встать с кресла и рассказать судейским, что происходило на самом деле, когда он, выпускник Кембриджа, пришел работать в группу профессора Квята в лаборатории квантовых измерений. Какие это были годы! Молодость и ощущение огромной значимости того, что они делали. Логану казалось, что от его экспериментов (его, да… он-то был всего лишь лаборантом, «принеси-поставь-зафиксируй») зависела судьба цивилизации.

– Исследования, проведенные в период с 2017 по 2025 годы в Кавендишевской лаборатории, показали, что… – бубнил секретарь.

Хотя суд выслушивал этот текст при каждом вызове Свидетеля, юристы ничего не поняли бы, если бы им не читали в вузе лекций о природе бесконтактных измерений. Если уж рассказывать, чтобы было понятно гуманитариям, начинать нужно с опытов, проведенных в 1994 году в подтверждение мысленного эксперимента израильских физиков Элицура и Вайдмана. Идея, в общем, простая: узнать, находится ли черная кошка в черной комнате, не заглядывая в комнату и не получая о кошке никакой информации, в том числе косвенной. В классической физике это невозможно, а в квантовой – да, при определенных условиях. Через год после публикации статьи Элицура и Вайдмана группа доктора Квята провела в Голландии реальный эксперимент – наблюдала объект, не наблюдая его. Вероятность правильного определения довели сначала до пятидесяти процентов, потом японцы – до восьмидесяти, а дальше уже было делом техники эксперимента. Стало понятно, что теоретических запретов на квантовую магию, как ее назвали журналисты, не существует. И можно очень точно описать некий предмет, некое явление, абсолютно ничего об этом предмете или явлении не зная. Теоретически. Практически это удалось осуществить, когда появились первые квантовые компьютеры – только они могли обрабатывать в режиме реального времени нужное количество информации. Впрочем, дело было не столько в количестве (хотя и в количестве тоже), сколько в том, что квантовые компьютеры, как и аппаратура квантового видения в темноте, использовали возможности, предоставляемые многомирием.

– Первые приборы для обнаружения взрывчатых веществ любого рода без процедуры наблюдения были использованы в аэропорту Хитроу в 2018 году… – продолжал бубнить секретарь.

Это были приборы, изготовленные в лаборатории, куда впоследствии пришел работать Логан. Сейчас смешно вспоминать. Нет, не смешно, конечно, так всегда и бывает: первые самолеты тоже были неуклюжи и смешны с точки зрения пассажира современного «Боинга», а первые автомобили были так же похожи на «Хонду-флай», как человек… нет, даже не на обезьяну, а на древнего трилобита. Первый аппарат для обнаружения взрывчатки занимал половину комнаты, напоминал компьютер начала пятидесятых годов прошлого века, но в первый же день работы оператор (за пультом сидел сам шеф, в то время уже полный профессор Ричард Ромни) обнаружил гражданина Пакистана Мустафу Шабада, пытавшегося пронести на борт «Аэробуса» десять граммов пластиковой взрывчатки, на которую не реагировали даже специально обученные собаки. Прибор поставили в свободной комнате на расстоянии трех сотен ярдов от зоны досмотра. Ромни сидел за пультом, одним глазом следя за показаниями приборов, а другим глядя в научный журнал – видимо, и он не предполагал, что в первый же день произойдет нечто экстраординарное. Но когда Мустафа только вошел в коридор, ведущий к рамкам металлосканеров, на пульт поступил сигнал, Ромни отбросил журнал и позвонил дежурному офицеру службы безопасности. Тот приказал Шабаду отойти в сторону, что пакистанец сделал с видимым неудовольствием, пригрозив пожаловаться начальству. Пластиковую пластинку нашли в подошве ботинка – после того, как подошву разрезали, вызвав бурную реакцию у всех, кто присутствовал и кто не верил, что нелепая на вид аппаратура, стоявшая в глухом крыле аэровокзала, способна обнаружить то, что обнаружить не способна.

Потом журналисты задавали физикам, хоть что-то понимавшим в квантовой механике, единственный вопрос: «Да как такое возможно? Это чудо!» Чудо оказалось подставой, конечно, Шабад – не террористом, а агентом МИ-6, выполнявшим задание по договоренности с профессором Квятом, о чем сотрудники, сидевшие в контрольном зале, не были поставлены в известность.

– Институт Свидетелей был создан в 2023 году, когда профессор Айриш в Оксфорде и профессор Ламорили в Милане доказали, что мозг человека, как и приборы, использованные для создания аппаратуры бесконтактного видения в темноте, является квантовым компьютером. Именно это его качество дает возможность человеку обладать сознанием и…

Можно было сказать то же самое менее канцелярским стилем, но тогда это был бы не юридический документ, а научно-популярная статья. О том, что мозг человека использует квантовые, а не классические методы вычислений, писал еще Пенроуз в конце XX века, полемизируя с Хокингом. В те годы идея прошла не то чтобы незамеченной – скорее можно сказать, что ее подвергли остракизму. Когда в начале двадцатых годов квантовые компьютеры стали реальностью (первый был использован, естественно, военными в расчетах мировой системы ПРО), Квят – Логан тогда уже работал в его лаборатории – предположил, что квантовые процессы и сознание не просто связаны, но, по сути, одно и то же. Если возможно наблюдение ненаблюдаемого с помощью приборов, то ровно это (а то и лучше) может сделать сознание. Человек способен (и это естественное свойство мозга) наблюдать то, что находится от него на некотором расстоянии, так же, как прибор квантового видения, установленный в Хитроу, смог обнаружить взрывчатку в каблуке пассажира, проходившего по коридору в противоположном крыле здания аэровокзала.

Любой человек? Или только обученный? Или обладающий врожденными способностями? Эти вопросы задали Квяту в первой же дискуссии на семинаре в Королевском колледже. Ответ был получен три года спустя в результате едва не закончившегося трагически эксперимента. В лаборатории биотехнологии в Кембридже подключили интерфейс квантового компьютера к затылочным долям испытуемого-добровольца. Возник искомый резонанс, и в условиях, уже задававшихся для экспериментов по квантовому видению в темноте, реципиент (доктор Проздор) наблюдал и точно описал выбранный случайным образом объект, находившийся в трех милях от лаборатории.

Тогда и выяснилось, что мозг человека в режиме квантового компьютера, в некоторых условиях и при определенных ограничительных параметрах, наблюдает уже произошедшие явления. Когда Проздор получил задание проследить за автомобильной пробкой на шестидесятом федеральном шоссе (расстояние тридцать две мили от лаборатории), он определенно заявил, что никакой пробки не видит. Более того, он утверждал, что на перекрестке ночь и светит полная луна, а вовсе не три часа сорок минут пополудни, как показывали часы.

У экспериментаторов были записи полицейских камер наблюдения, и, когда сравнили «показания» Проздора с этими записями, тут же и обнаружилось, что видел он события, происходившие тремя с половиной днями раньше. Действительно, ночь, полная луна и одинокий автомобиль. Проздор назвал номер машины – правильный номер.

Этот эксперимент стал бы триумфом метода бесконтактных наблюдений, однако, как только был отключен квантовый компьютер, связывавший мозг Проздора с контрольной аппаратурой, испытуемый потерял сознание и впал в кому.

Программа оказалась под угрозой закрытия. Решение о запрещении всяких исследований мозга, как квантового компьютера, лежало уже на столе генерального прокурора в Лондоне и было бы подписано, если бы в этот момент не позвонили из клиники Королевского колледжа и не сообщили, что Проздор вышел из комы, находится в полном сознании и, более того, прекрасно помнит все детали: и ночь, и перекресток, и луну, и автомобиль. Более того: Проздор смог объяснить произошедшее, поскольку, будучи коммутирован с множеством ветвей многомирия, понял не только, почему наблюдал события, имевшие место в прошлом, но и многие детали процесса квантового видения, до сих пор не объясненные теоретиками.

Квантовый компьютер принципиально отличается от обычного, классического. Как, собственно, квантовый мир отличается от классического представления о реальности. Обычный компьютер ведет расчеты по заданной программе. Квантовый – создает миры, в которых действие уже совершено и нужно «всего лишь» зафиксировать результат. Для квантовых расчетов нет понятия времени – ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Парадоксальным образом именно квантовый компьютер – человеческий мозг – на определенном этапе развития создал представление о времени, распределяя события, которые в квантовом мире не следуют одно за другим, но происходят в произвольном порядке, задаваемом последовательностью наблюдаемых миров. Потому квантовый компьютер и обладает быстродействием, принципиально недоступным обычным компьютерам – он проводит расчеты не в настоящем и не в нашем мире, а вне времени и во всех доступных вселенных.

Что происходит с обычным компьютером, когда его памяти недостаточно для решения задачи? Компьютер пытается мобилизовать дополнительные ресурсы, но может «зависнуть», и тогда без перезагрузки не обойтись. Квантовый компьютер в этом смысле ничем не отличается. В процессе наблюдения явлений, происходивших в прошлом и в отдаленной точке пространства, мозг (квантовый компьютер!) использует все свои мощности, и после окончания процесса наблюдения начинает перезагрузку. Иными словами – отключается, проводит контроль всех систем, после чего продолжает функционировать в обычном режиме. Выглядит это так: после окончания эксперимента человек впадает в кому и, пока мозг не проводит все процедуры перезагрузки, ведет вегетативный образ жизни. В теории это предсказать не удалось.

Если бы Проздор очнулся часом позже, закон, запрещающий эксперименты с человеком в рамках квантового видения, был бы подписан, и как потом развивалась бы цивилизация, остается только гадать.

– Согласно исследованиям, многократно воспроизведенным в различных лабораториях, достоверность сведений, полученных при опросе Свидетелей, составляет не менее девяноста девяти и девятисот девяноста двух тысячных процента, то есть более высока, чем позволяет распознавание личности по отпечаткам пальцев и анализу ДНК. Свидетели начали привлекаться к судебным разбирательствам после того, как было доказано, что реципиент способен наблюдать события, происходившие на расстоянии до двух тысяч миль в пространстве, а во времени – до тридцати дней в прошлое и до семи часов в будущее.

Если бы оказалось, что мозг в режиме квантового компьютера наблюдает лишь события, происходящие в настоящем, Институт Свидетелей не возник бы. Логан гордился тем, что принимал участие в экспериментах, последовавших за благополучным возвращением Проздора к жизни. Клара возражала, она боялась (и этот страх не прошел у нее до сих пор!), что после очередного эксперимента Логан не выйдет из комы, квантовый компьютер не перезагрузится, и муж останется жить в состоянии овоща. К счастью, этого ни разу ни с кем не случилось.

– Сегодня, – завершил чтение документа секретарь, – в свидетельском кресле находится доктор Логан Бенфорд, удостоверение Свидетеля номер тридцать шесть. Свидетель вызван на допрос по требованию прокуратуры и согласно обвинительному заключению, поданному против Эдварда Хешема. Медицинское освидетельствование… подписано докторами Михаэлем Озом и Гарри Мончеллом… Предполагаемая достоверность наблюдения в пределах допустимой нормы: девяносто девять и восемь десятых процента. Свидетель Бенфорд с местом преступления ознакомлен, о чем имеется протокольная запись… Требования конфиденциальности выполнены, протокол номер…

Логан подумал, что Эмма сейчас смотрит на экранное поле, сцепив пальцы и… О чем она думает? О том, как она ловко обвела Свидетеля вокруг пальца, заставив его усомниться в собственной объективности? Логан не мог представить, точнее, не хотел представлять, что это так. Эмма не могла… Почему? Ради спасения мужа… Но она должна была знать, что Свидетель в принципе не может солгать, как не может квантовый компьютер дать неверное решение задачи.

Он мог отказаться от показаний, но не сделал этого. Бишоп, знавший, скорее всего, об их встречах, мог потребовать замены Свидетеля, но не стал этого делать. А как же Клара? Зачем он рассказал ей об Эмме? И что будет с Эммой, если он засвидетельствует вину ее мужа?

Хватит.

– Подписано прокурором, членом Юридической палаты Джеймсом Бишопом и адвокатом, членом Лондонской Коллегии, доктором юриспруденции Стенли Лутвиком.

Чтение завершилось. Судья переключил у себя на пульте картинку с зала заседаний на приборную панель Свидетеля.

Логан закрыл глаза. Можно было и смотреть, но так ему было удобнее, он привык…

Манжеты сжались, перед глазами поплыли красные круги.

Сосредоточиться… Хотя и это не важно. Наблюдение начнется, как только в мозг будет подан сигнал с квантового компьютера в Кавендишской лаборатории. Когда он был там в последний раз? Давно. Сейчас в лаборатории другие люди, другие приборы, другая обстановка, не та, что во времена его юности. Жаль, что Свидетелям не разрешают посещать прежние места работы. Перестраховка. Жаль, что Свидетелям запрещено так много…

Любить например.

Нет, любить не запрещено, почему он так подумал?

Круги перед глазами начали разбегаться, будто волны, поднятые ветром.

Включение.

* * *

Пошевелив пальцами, Логан ощутил натяжение охватившей запястье губчатой ткани, самого точного на сегодня регистратора физических процессов в его организме. Операторам было доступно такое количество данных о его состоянии, что в режиме реального времени разобраться и выявить основные компоненты, и прежде всего компоненты риска, мог только квантовый компьютер лаборатории, работавший в резонансе с мозгом Логана, тоже вошедшим в квантовый режим.

Логан сосредоточился на том, что видел и слышал. Протокол требовал обозначить место и время подключения, и Логан сказал:

– Нахожусь в пяти ярдах от входа в здание «Ханзор-сити», в четырех футах над аллеей, время: восемнадцать часов двадцать две минуты.

Офис компании «Кайсер и Хешем» находился на одиннадцатом этаже, окна выходили на фасад, так что Логану не нужно было «проходить» сквозь стены. Проблемы не было, но Логан очень этого не любил, всякий раз внутренне замирал, когда свет сменялся тьмой, где вспыхивали слабые разноцветные искорки – квантовые переходы электронов с внешних орбит на внутренние.

Голос судьи:

– Вопросы Свидетелю задает обвинитель, прокурор Бишоп.

– Спасибо, Ваша честь. Приступаю. Свидетель, фиксируйте время и место.

– Двадцать восьмое июля две тысячи пятьдесят третьего года, восемнадцать часов тринадцать минут по Гринвичу. Кабинет номер одиннадцать-тринадцать в здании «Ханзор-сити».

– Находится ли в кабинете Лоуренс Кайсер, совладелец компании «Кайсер и Хешем»?

– Да, – сказал Логан.

Сосредоточившись на показаниях, он наконец перестал видеть то, о чем свидетельствовал, – парадокс квантового восприятия, описанный четверть века назад уравнениями Ковнера, тогда же оспоренный теоретиками из Принстона, а затем многократно подтвержденный экспериментально с участием профессиональных Свидетелей.

Слишком большой массив информации даже для квантового компьютера – потому после сеанса и происходила перезагрузка. Если Свидетель ограничивал себя наблюдением общего плана – как только что Логан наблюдал вход в здание, – он не мог дать конкретных показаний ни о людях, ни о деталях интерьера, он и внешний фон воспринимал, как расплывчатую картинку, будто полуслепец, вышедший из дома без очков. В полном квантовом режиме Свидетель ощущал все, что происходило в выбранном для наблюдений участке пространства-времени, мог ответить на любой вопрос о происходившем, но при этом зрительные, слуховые и прочие каналы, связывавшие человека с окружающим миром, были заблокированы сильнейшим потоком информации, и Свидетелю казалось (до сих пор не удалось установить – это ему только казалось или происходило на самом деле), что он ослеп и оглох, переставал чувствовать свое тело, и из реального мира воспринимал лишь вопросы прокурора или адвоката, да и то лишь потому, что их слова ему транслировала в мозг компьютерная система, в разработке которой, кстати говоря, Логан сам принимал участие.

Вопросы следовало задавать предельно конкретные, чтобы направить внимание Свидетеля на нужный объект в нужное время.

– Находится ли в кабинете совладелец компании Эдвард Хешем?

Обвиняемый.

– Нет, – сказал Логан. Он не ощущал присутствия в комнате кого бы то ни было, кроме Кайсера. Если прокурор задаст правильный вопрос, Логан сумеет сказать, что именно делал Кайсер, где в кабинете находился и чем занимался.

– Сидит ли Кайсер за столом?

Прокурор осторожно продвигался к цели. Конечно, он получил от экспертов-криминалистов достаточно информации, чтобы и без Свидетеля знать, был ли изначально Кайсер один. Контрольные вопросы. Что ж, разумно.

– Да, – сказал Логан.

– Открыто ли окно, выходящее на сторону фасада?

Ответ на этот вопрос прокурор тоже наверняка знал, и Логан сообщил коротко:

– Нет, окно закрыто.

– Продвиньтесь, пожалуйста, во времени к моменту, когда в кабинет вошел второй человек.

Тоже разумно. Кайсер мог просидеть за столом час и два – для расследования это время интереса не представляло, а внимание Свидетеля в режиме ожидания могло рассеяться согласно экспоненциальной формуле Давида – небольшая потеря в описательной структуре, на самом деле, но для суда даже этот недостаток информации мог оказаться критическим.

– Восемнадцать часов тридцать две минуты.

Логан мог сказать, кто именно вошел, но не имел права, согласно судебной процедуре, проявлять инициативу.

– Опишите вошедшего.

Логан не видел вошедшего, но мог детально его описать, ответы приходили на ум вроде сами по себе, хотя на самом деле были результатом обработки квантовым компьютером мозга реальной информации, полученной с помощью физического процесса бесконтактного наблюдения.

– Рост пять футов семь дюймов. Волосы рыжеватые, цвет семьдесят шестой по цветовой шкале Деббинса, нос немного приплюснутый, форма тридцать один по шкале Старрона. Белая рубашка, без пиджака, серые брюки, цвет восемнадцать, туфли черные фирмы «Морган». Без галстука, ворот рубашки расстегнут. На левой щеке около губы небольшой шрам, почти незаметный, один дюйм и две линии. На запястье правой руки татуировка в виде сердечка.

– Свидетель, – произнес прокурор, – дал четкое описание обвиняемого Эдварда Хешема.

– Зафиксировано. – Голос судьи. – Продолжайте.

– Опишите действия вошедшего.

Получив указание, Логан перестал воспринимать Хешема, как человеческую личность. В комнате присутствовало нечто, чьи физические характеристики сознанием не воспринимались, и это нечто совершало действия, которые Логан мог адекватно описать, будучи ограничен только точностью используемых слов – этому искусству Свидетелей обучали на курсах семантики и лингвистики. Логан с благодарностью вспоминал профессора Хопкинса, заставлявшего молодого тогда Свидетеля запоминать множество слов, не входивших в повседневный словарь. Во время перекрестного допроса Свидетель ни в коем случае не должен задумываться о том, какое слово использовать для описания объекта или явления. Слово должно появиться в сознании само, должно отражать наблюдаемую реальность как самое лучшее зеркало, не искажающее ни толики смысла.

– Человек подходит к столу, за которым сидит Кайсер. Придвигает стул, садится. Подтягивает брюки. Касается большим пальцем правой руки предмета, лежащего на столе, ближе к человеку, чем к Кайсеру.

– Человек, – подал голос прокурор, – опознан и внесен в протокол, как Эдвард Хешем, обвиняемый. Прошу использовать данную идентификацию.

– Хешем, – повторил Логан, – касается предмета, лежащего на столе, сначала большим пальцем правой руки, а затем кладет на этот предмет ладонь.

– Опишите предмет.

– Это стандартная пластиковая папка размером восемь на двенадцать дюймов, светло-зеленого цвета номер девяносто шесть.

– Опишите поведение Кайсера.

– Кайсер наклоняется над столом, протягивает обе руки и также кладет их на зеленую папку.

– Кайсер и Хешем ведут диалог?

– Да.

Логан еще не слышал, о чем они говорили, поскольку такой вопрос не был задан, но воспринимал подсознанием и фиксировал информацию, чтобы вернуться к ней, не прибегая к процедуре смещения во времени в той же точке пространства. Квантовый принцип неопределенности давал о себе знать, и, если нужно было переместиться в прошлое на минуту-другую, пространственная фиксация тоже менялась, причем непредсказуемым образом. Ненамного – на несколько футов, но все равно приходилось заново определять положение в пространстве и возвращаться на место наблюдения.

– Диалог начался, когда Хешем открыл дверь кабинета.

– Воспроизведите.

Это просто. Повторить слова, уже зафиксированные в памяти, гораздо легче, чем находить свои, описывая реальность, воспринимаемую не зрением и слухом, а способом, который можно описать лишь квантово-механическими уравнениями.

– «Привет, Лоуренс!» – «Эд, садись, поговорим». – «Не хочу с тобой говорить. Материалы перед тобой, и ты их прочитал. Больше мне нечего сказать». – «Как это оказалось у тебя, Эд?» – «То есть, ты не отрицаешь, тебе лишь интересно, как я узнал?» – «Я не сказал, что…» – «Лоуренс, ты ограбил меня на шестнадцать миллионов». – «Ты сам не понимаешь, что…» – «Помолчи. Эти деньги должны быть на депозитном счету фирмы в четверг». – «Эд, давай без угроз». – «Это угроза? Всего лишь требование вернуть украденное». – «Не бросайся словами, которые…» – «Деньги должны быть на счету в четверг». – «Эд, мы здесь одни». – «Ты об этом позаботился, спасибо. Внешние камеры зафиксировали, как я вошел в кабинет, и должны зафиксировать, когда я выйду. Так что если со мной здесь что-нибудь случится…» – «Не говори чепухи, Эд, ты вообразил, что я собираюсь тебя убить?» – «Зачем тебе пистолет, Лоуренс? Если ты выстрелишь, то обеспечишь себе пожизненный срок, только и всего. Идентификация…» – «Эдвард, какая, к черту, идентификация! Если бы я хотел с тобой покончить, то уже сделал бы это и не разговаривал с тобой, ты, идиот…»

– Стоп. – Голос прокурора.

Логан, начавший произносить следующее слово, будто ударился лбом о бетонную стену. В ушах зазвенело, во лбу разгорелась, но сразу скукожилась и свернулась в точку резкая боль.

Оператор, конечно, обратил внимание на показания датчиков и подал знак прокурору. Тот смущенно кашлянул и пробормотал:

– Прошу прощения. Необходимы визуальные уточнения, если Ваша честь позволит.

– Пожалуйста. – Голос судьи.

– Обвинение запрашивает визуальную информацию, начиная со слов «Не говори чепухи, Эд».

– Вы готовы, доктор Бенфорд?

– Готов, Ваша честь. – Логан знал, что голос его звучит спокойно, но внутренне был напряжен – пришлось задействовать другой канал информации. В глазах опять возникли инерционные круги, через несколько секунд сменившиеся знанием.

– Начав произносить эту фразу, Кайсер протягивает правую руку к столу, открывает ящик – второй снизу – и достает предмет, похожий на пистолет.

– Точнее, пожалуйста.

Сосредоточиться.

– Пистолет марки «Глок», калибр девять миллиметров, номерной знак один семь четыре ка два дробь семь три.

– Номерной знак, – голос секретаря, – соответствует оружию, на которое Кайсер имел разрешение номер четыре семь один девять.

– Пистолет, – продолжал Логан, – Кайсер направляет не на Хешема, а выше и левее.

Похоже, Кайсер хотел только напугать компаньона. Свидетель не мог судить о намерениях, он лишь фиксировал происходившее, причем, по указанию запрашивающей информацию стороны, мог наблюдать событие в диапазонах, недоступных человеческому зрению или слуху, что делало свидетельские показания неоценимыми для расследования, и лишь четкие продуманные физиками предписания запрещали прокурорам и адвокатом использовать это свойство квантового наблюдателя чаше, чем это позволяли исследованные физиологические особенности мозга.

– Уточните, куда направлено оружие в руке Кайсера.

Пистолет описывал небольшие круги в направлении противоположной стены, на которой… приблизиться… на которой… Логан сопоставил информацию с реальным воспоминанием о посещении места преступления и произнес:

– Оружие направлено в сторону постера, висящего на стене слева от входной двери.

Уточнять Логан не стал, пока не было вопроса. Прокурор и так знал, что было изображено на постере.

Ощущение неизбежного падения в пропасть заставило Логана внутренне сжаться – ему показалось на мгновение, что он потерял равновесие и не сможет удержаться на краю. Постер… Что-то было в нем и в позе Кайсера, в сказанным им словах, что-то такое… Что?

Постер был репродукцией с картины Кардони «Ревнивец», написанной в 2028 году, почти одновременно с другой картиной – «Лето в Равенне», сделавшей этого художника знаменитым. Логан, конечно, видел этот постер, когда посетил с Шелдоном место преступления. Этот постер и два других, висевших на дальней от окон стене. На одном была репродукция картины Дали «Мягкие часы», на другом – «Крик» Мунка. Логан запомнил изображения, не придав им значения. Он и не должен был проявлять свое отношение к чему бы то ни было. Только посмотреть и запомнить – это облегчало оператору наведение Свидетеля на нужную точку в пространстве.

«Ревнивец» изображал мужчину, потрясенного, видимо, сообщением, которое он только что прочитал на экране монитора. Монитор стоял на столе так, что экранное поле было зрителю не видно – о том, что там происходило, можно было судить лишь по реакции мужчины, приподнявшегося в кресле. Одну руку он поднес ко рту, пытаясь сдержать крик, а другой опирался о стол, и видно было, как побелели костяшки его пальцев.

Бишоп должен был изменить вводные данные, чтобы Свидетель переключил внимание на Хешема. Прокурор должен был задать вопрос, иначе Логан не мог… Или мог?

Лет около двадцати назад на семинаре возникла дискуссия: может ли наблюдатель фиксировать не отдельные фрагменты реальности, следуя указаниям оператора, а всю реальность – причем по собственной воле. Теоретически этому не было препятствий, уравнения Шредингера допускали такие решения. Практика, однако, как всегда, не поспевала за теорией, и направление внимания Свидетеля все еще определялось заданными вопросами. Юристов такое положение дел вполне устраивало.

Хотя вопрос все еще не был задан, Логан проследил за взглядом Хешема. Тот смотрел не на картину Кардони (она висела за его спиной), а на «Крик» Мунка, если судить по направлению его взгляда. Но там, напротив окна, висел сейчас другой постер. Фотография. Женщина в бикини на пляже – золотой песок (цвет семьдесят шесть, механически отметил Логан), море цвета девяносто два…

– Эмма.

Кто назвал имя?

Логан заставил себя сосредоточиться настолько, чтобы непривычным для него и очень утомительным образом воспринимать не только изображение (поблекшее из-за того, что часть внимания переключилась на восприятие звука), но и сказанные в этой комнате слова.

– Эмма, – произнес Кайсер, Логан понял это отчетливо, сопоставив звук с движением губ. Пистолет Кайсер держал так, будто собирался его опустить, но раздумывал и в любую секунду мог выстрелить в стену или в картину… или в Хешема, понявшего, что ему придется сделать то, чего хочет компаньон, или…

Почему?

– Оставь Эмму в покое, – глухо произнес Хешем. – Оставь Эмму в покое, слышишь?

Кайсер еще немного опустил пистолет. Палец лежал на спусковом крючке. Хешем привстал на стуле, но смотрел не на оружие, направленное теперь ему в лоб, а на изображение жены, выставленное Кайсером напоказ и впоследствии – в автоматическом режиме, естественно, – сменившееся на «Крик».

Логан чувствовал, что достиг предела восприятия – слушать и одновременно видеть было для любого Свидетеля почти невыносимой мукой, ни прокурор, ни защита не требовали таких усилий, понимая, насколько это рискованно.

Логан ослабил зрительное восприятие, сейчас важнее было слышать, он перестал различать цвета, постер на стене предстал белесым пятном. Теперь он очень отчетливо слышал не только каждое слово, но воспринимал интонации, запоминал, стараясь не вникать в то, что уже начал произносить прокурор. Голос Бишопа доносился будто из-под толщи воды и звучал не только глухо, но почему-то с допплеровским смещением – низко, почти на пределе восприятия.

– Со-сре-до-точь-тесь… – тянул гулким басом прокурор. – Опи-ши-те по-ло-же-ни-е о-ру-жи-я от-но-си-тель-но…

К черту оружие. Он должен услышать…

– Дорогой Эдвард, – в голосе Кайсера звучала угроза, но гораздо явственнее Логан услышал в его словах печаль, будто Кайсеру не хотелось говорить то, что он вынужден был сказать. Логан ощущал столько невысказываемых нюансов в каждом слове, сколько (он был уверен в этом) невозможно передать с помощью речи.

– Дорогой Эдвард, – говорил Кайсер, и Логан слышал его дыхание, быстрое и поверхностное. Кайсер волновался, понимал, что другого шанса не представится – или он заставит Хешема подписать, или, выйдя из кабинета, компаньон позвонит в полицию. – У меня нет другого выхода. Ты подпишешь этот документ и будешь молчать…

– Но ты меня ограбил! – В голосе Хешема звучала не столько растерянность, сколько удивление. – Ты не можешь так поступить со мной! Убери оружие, черт возьми!

– Слушай меня. Вариантов у тебя нет. С твоей женой мы были любовниками пять лет. Ты не знал? И Эмма в курсе того, что я делал с фирмой.

– Нет!

– Да.

– Она не…

– Не знал? Ты и не должен был. Видишь фотографию? В Гонолулу мы были вдвоем, а ты думал…

– Эмма…

– Эмма, да. Повторяю: вариантов у тебя нет. Будешь делать все, что я скажу.

– Нет.

Возможно, Хешем хотел изобразить твердость, но Логан услышал лепет обезумевшего от горя ребенка.

– Подпишешь.

– Ты с ней…

– Да. Не двигайся, пока не скажу. Первое: мне нужна эта сделка, и я ее получу. Второе: если я ее не получу, а ты заявишь в полицию, твоя жена пойдет под суд за финансовые махинации вместе со мной.

– Эмма никогда не говорила…

– Она молодец. Я убедил ее в том, что ты ничего знать не должен. Это оказалось не трудно, знаешь ли.

– Ты и она?..

Странные интонации услышал Логан в голосе Хешема. Он никогда прежде не видел мужа Эммы и слышал его впервые. Но сейчас, будучи Свидетелем, осознавал такие нюансы в каждом произнесенном звуке, какие наверняка прошли бы мимо его внимания, будь он в обычном состоянии. «Ты и она», – произнес Хешем, и в этих словах Логан расслышал неожиданное понимание того, что между Кайсером и Эммой существовало что-то более серьезное, нежели любовная интрижка.

– На этот вопрос я отвечать не буду.

Если это был вопрос.

Хешем пытался вникнуть, осознать, решить, Логан боялся упустить хотя бы один звук или оттенок звука, а потому не выходил из слухового диапазона, не «видел» того, что происходило в кабинете, только ощущал краем не сознания даже, а шестого или десятого уровня восприятия, что пистолет по-прежнему направлен в лоб Хешема, а сам Хешем смотрит не на Кайсера, которого не желал видеть, а на постер – фотографию Эммы. Хешему хотелось кричать, но он знал, что никто его не услышит.

«На этот вопрос я отвечать не буду».

Логан попытался по интонации определить, было ли на самом деле что-то между этим… и Эммой. Кайсер мог блефовать, фотография – не доказательство, разве только для разгоряченного сознания Хешема. Логан хотел думать, что Эмма не могла…

Чей-то еще голос прорывался сквозь заблокированное подсознательное восприятие реальности. Логан знал, что это голос прокурора, задавшего вопрос и не получившего ответа. Вряд ли Бишоп проявлял беспокойство – в реальном мире прошло не больше секунды, но, если Логан не примет решение сейчас, скоро прокурор поймет, а оператор поймет еще раньше, что допрос выходит из-под контроля, Свидетель неадекватно воспринимает информацию, и заседание нужно прервать. Если Свидетель начнет перезагрузку, не закончив давать показания, тогда не только процесс придется начинать заново, причем в гораздо более худшей для обвинения ситуации, но и жизнь Свидетеля окажется под угрозой.

– Я не стану этого подписывать.

Какое мужество! Он не станет.

– Станешь, Эдвард. Хотя бы ради Эммы.

– При чем здесь Эмма…

Усталый голос человека, понимающего, что ему придется поступить так, как требует компаньон, которого он много лет называл другом. Логан не знал всего, а анализировать тонкие нюансы произнесенных слов и по ним делать вывод… он мог, да. Это скажется на длительности перезагрузки, но он мог…

Логан почувствовал, что больше не управляет собой. Странное, не знакомое прежде ощущение: будто он покинул собственное тело и медленно, как воздушный шарик, поднялся над собой, но не над собой, сидевшим в кресле Свидетеля в зале судебных заседаний, а над собой, стоявшим у стола Кайсера рядом с Хешемом в кабинете совладельца компании «Кайсер и Хешем». Зрение вернулось, будто включилось освещение, и…

Логан знал, конечно, об «экспериментах» по выходу человека из тела в состоянии клинической смерти. Как любой физик или биолог, знакомый с природой мозга, он понимал, или ему казалось, что понимал: «посмертные» впечатления, всегда заканчивавшиеся возвращением к жизни (как же иначе? мертвые не могут рассказать о своих видениях), были галлюцинациями, вызванными недостатком кислорода в клетках мозга. Он знал это, но теперь…

Теперь он об этом не задумывался. Только вспомнил.

Он «висел» в воздухе над столом и отчетливо видел побелевшее от ненависти лицо Хешема и внешне спокойное лицо Кайсера. Логан понимал, что Кайсер вот-вот утратит над собой контроль, и если Хешем сделает одно неверное движение, скажет одно неверное слово, Кайсер выстрелит – не потому, что ему так уж хотелось уничтожить компаньона физически, но потому, что оружие в руке было и для Кайсера ощущением новым, не испытанным. Кайсер хотел, чтобы Хешем струсил, он и так трус, ему достаточно сказать, что Эмма замешана, показать постер, и он подпишет все что угодно, а если пригрозить оружием, то вообще какие проблемы…

Кайсер не собирался стрелять, но сейчас не владел собой. Гнев нарастал и стал выше его чувства самоконтроля. Хешем этого не понимал. Он смотрел в черный зрачок, но думал не о том, что Кайсер нажмет на спуск, и жизнь прервется. Он думал об Эмме, которая его предала. Об Эмме, которая вела дела за его спиной. Может, и воображала, что – к его пользе. Если даже так, почему молчала? Да, у них в последние месяцы не было такого взаимопонимания, как в прежние годы, да, они даже вместе были в последний раз… когда? Он не мог вспомнить. Как же все плохо, и неужели Эмма на самом деле была с этим…

Логан чувствовал не мысли Хешема, а его душевное состояние, мысли возникали сами собой и, конечно, в его, Логана, голове, в его мозге, работавшем в режиме квантового компьютера и обрабатывавшем информацию, получаемую, как утверждала теория, не из этой вселенной, а из всех ветвей многомирия, где Хешем и Кайсер вели подобные разговоры, и где уже свершилось то, чему здесь еще предстояло свершиться. Точнее – свершилось уже и здесь, чему Логан, будучи Свидетелем, должен был дать точное, однозначное и недвусмысленное описание, чтобы прокурор смог четко сформулировать обвинение.

Краем сознания Логан воспринимал слова, которые произносил Бишоп, – не слухом, полностью сосредоточенным на том, что говорилось в кабинете, а именно краем сознания, вовлеченного в квантовые связи с мирами, где другой, но тот же прокурор, спрашивал у другого, но того же Свидетеля, что с ним происходит и почему он не отвечает на поставленные вопросы.

Прежде такого не случалось. Теоретически предполагалось, что и случиться не может. Свидетель, начавший давать показания, не способен решать самостоятельно, что сказать, а что утаить или исказить в показаниях в пользу той или другой стороны процесса. Свидетель – квантовая машина. А машина не может…

Логан так и полагал до момента, когда…

Что, черт возьми, происходило? В реальности не Кайсер убил Хешема, а наоборот – Кайсер убит, Хешем с места происшествия скрылся, не оставив улик.

– Подписывай, и закончим.

В голосе Кайсера звучало торжество. Он опустил пистолет и дулом подтолкнул к Хешему, все еще стоявшему в неудобной позе – он приподнялся, но не решался выпрямиться и был похож на вопросительный знак, – планшет с текстом документа, который Хешем должен был подписать.

Логан, будто многажды описанный в литературе дух, вышедший из тела, видел сверху текст на планшетке – стандартный, в вордовском формате. Кайсер подтолкнул к Хешему через стол палочку, с помощью которой тот мог поставить электронную подпись.

– Я жду.

У Хешема не было выбора. Логан ощущал состояние этого человека, мужа Эммы, слизняка, думавшего лишь о том, что Кайсер может случайно нажать на спуск.

С каких пор мы стали врагами? Мы… Логан поймал себя на том, что думает мыслями Хешема, ощущает то, что, возможно, чувствовал этот человек.

Эмма…

Логан не вспомнил, как открыл дверь и вошел в дом, где она его ждала. Это не было воспоминанием. Он вернулся в ту реальность, почувствовал запах ее волос, увидел ее глаза, впитал, как нектар, ее взгляд, он и сейчас не мог представить себе, что Эмма лишь играла, чтобы…

Я люблю тебя, – сказал Логан, и в глазах Эммы вспыхнул восторг, который невозможно ни с чем спутать.

Что я здесь делаю? – подумал Логан, глядя сверху на лысую макушку Хешема, на планшет с договором, на напряженную позу Кайсера.

Что я могу сделать?

Ничего. Свидетель лишь сообщает о явлениях и предметах, поддающихся квантовому наблюдению.

– Со-об-щи-те о…

Голос Бишопа, неузнаваемый, растянутый во времени. Логан понимал, что если сообщит о том, чему стал Свидетелем, Эмма окажется вовлечена в преступные действия этого подонка и…

Хешем не подписал договор, иначе Корин или Шелдон сообщили бы Логану об этой важной улике. Или не сообщили бы? Свидетель не должен знать всех обстоятельств дела. Свидетель должен иметь представление лишь о месте и времени события. Он не делает выводы, он только…

– Ну!

Как выстрелил.

Хешем так и остался в полусогнутом положении, когда протянул руку, чтобы взять палочку. Подпишет?

То, что произошло в следующую секунду, Логан воспринял не сознанием, а чем-то, во что превратилось сознание-подсознание-тело-весь-он-как-личность. Он увидел черный туннель и свет в его конце. Понял, что умирает. Услышал голоса, в которых узнал голос матери («Лог, пожалуйста, оставь стакан в покое!»), отца («Мне совсем не нравится, что ты собираешься стать физиком»), умершего в младенчестве брата (детский плач, но Логан легко понял все, что хотел, но не мог высказать, годовалый Джорди, когда его съедала болезнь).

Логан летел к яркому свету в конце туннеля, и голоса подгоняли его: «Скорее, ты можешь не успеть, ты должен сделать то…» Что он мог сделать на краю жизни, впитывая яркий и сладостный свет потустороннего… или иной вселенной, где он сейчас окажется…

Свет в конце туннеля распался на цвета, цвета соединились в материальный предмет, и, прежде чем узнав этот предмет, прежде чем поняв его назначение, Логан взял предмет в руки – так ему показалось, и он понимал, что на самом деле происходит квантовое соотнесение реальностей, он даже вспомнил семинар, на котором Донелли обосновывал такую возможность, а ему возражали и нашли множество аргументов «против» и ни одного «за».

Яркий свет в конце туннеля стал пистолетом – Логан просто забрал оружие из неподвижной руки Кайсера, будто отломил палец у гипсовой статуи. Увидел белое от ужаса и понимания конца лицо этого человека, услышал сдавленный возглас… чей? Хешема?.. направил оружие в лоб Кайсера, и пистолет выстрелил сам… то есть, видимо, Логан все-таки нажал на спуск, хотя и не понимал, как мог это сделать, будучи в состоянии квантовой запутанности и не являясь, в физическом смысле, человеком этой реальности.

Видеть он перестал сразу. На какое-то мгновение осталось слуховое восприятие, потрясенный голос Хешема:

– Господи!

И тихий, ускользающий стон Кайсера – возможно, он тоже видел сейчас черный туннель и свет в его конце. Он тоже ушел к свету, но, в отличие от Логана, без надежды вернуться.

А у Логана была такая надежда?

На короткое мгновение ускользавшее сознание возвратилось в вышедший из режима квантового компьютера мозг, и, прежде, чем погрузиться в черноту и безмолвие, Логан увидел раздраженное лицо прокурора.

– Что происходит? – требовательно спрашивал Бишоп. – В аппаратной! Что происходит со Свидетелем?

Я больше не Свидетель, – хотел сказать Логан. Он даже рот открыл, почувствовал, что вернулся, ощутил свои руки и ноги, зуд в левом ухе, жжение в затылке, там где его касались клеммы.

И – все.

* * *

Женщина приезжала в больницу каждое утро после обхода, поднималась на пятый этаж и тихо сидела у окна в холле, всматриваясь в глубину коридора, где располагались кабинеты врачей, подсобные помещения и единственная, отделенная от прочих, палата. Что-то знакомое было в ее лице, но обманчивое ощущение узнавания не беспокоило Клару до того дня, когда, проходя мимо и услышав вздох, она впервые обратила внимание на профиль и поняла, кого эта женщина напоминает.

Клара не остановилась – она шла к Логану, показатели утром чуть изменились, дыхание стало чаще на три-четыре вздоха в минуту, это был уже изученный признак того, что перезагрузка заканчивается, и муж может очнуться если не сегодня, то в ближайшие дни. Она посидела у изголовья, поправила одеяло, погладила Логана по голове, прошептала в ухо обычные слова любви и поддержки. Логан говорил, что не слышит ее слов, не мог вспомнить ничего из того, что она ему нашептывала. В состоянии перезагрузки внешний мир для него не существовал, но Клара все равно рассказывала мужу новости, говорила о своей любви и о том, как она ждет.

Сегодня частота дыхания чуть увеличилась, но остальные показатели не изменились, и доктор Шеффилд не очень ее обнадежил.

– Электрическая активность мозга нулевая, – сказал он. – Придется ждать, дорогая Клара. К сожалению, в нынешнем случае невозможно назвать срок…

Никто на этот раз не мог даже дать обычной гарантии, что перезагрузка когда-нибудь закончится.

Клара помнила охвативший ее ужас когда Логан неожиданно перестал отвечать на вопросы, а пальцы его вцепились в подлокотники кресла с такой силой, что ей послышался хруст хрящей. Этот звук преследовал ее в снах, хотя, скорее всего, она сама его и придумала – у страха велики не только глаза, но и уши.

Клара не присутствовала в зале суда, ожидала в подготовленной палате, чтобы принять мужа как должно, все устроить, за всем проследить, никому не доверяла. Она следила за ходом допроса по двумерному монитору в палате, стереозапись в зале суда запрещалась, ей было все равно, двумерное изображение ее устраивало. И звук. Хруст, послышавшийся ей, когда Логан изо всех сил сжал подлокотники…

Что он видел? Что слышал? О чем не захотел или не смог рассказать?

Эта женщина в холле. Клара наконец узнала ее. Эмма Хешем. Или у жены убийцы другая фамилия?

Что она здесь делает? Как посмела?

Нужно сказать охране, чтобы ее не пускали – во всяком случае, не сюда, на пятый этаж. Неужели ее присутствие не противоречит правилам – если не больничного распорядка, то юридическим?

Клара поцеловала мужа в губы, она всегда так делала, покидая палату, даже когда выходила на минуту. Ей казалось, что, вернувшись, она может не застать Логана в этом мире. Она не позволяла себе думать о смерти, Лог не мог умереть, ему на роду написана долгая жизнь. Кто-то из его друзей-физиков даже развил теорию, которая Кларе очень нравилась: будто каждая перезагрузка вычитается из реально прожитой жизни.

Эта женщина сидела в холле, сложив ладони между колен, и смотрела в потолок, думая о своем. Она увидела Клару, она всегда ее видела, когда Клара проходила по коридору, но не подавала вида. Не подала вида и сейчас, когда Клара подошла и села рядом. Не изменила позы, не повернула головы.

– Вы миссис Хешем?

Эмма, наконец, повернула голову и посмотрела Кларе в глаза.

– А вы миссис Бенфорд, – произнесла она одними губами.

– Что вам здесь нужно? – спросила Клара с неприязнью.

– Можно мне увидеть Логана… мистера Бенфорда? – голос звучал так тихо, что Клара скорее догадалась о смысле по движению губ.

– Вы! – в одном этом слове звучала констатация того, что Клара все равно не могла допустить в сознание, несмотря на признание Лога. Разговор сейчас происходил на каком-то другом уровне восприятия, может, на квантовом, когда мозг понимает гораздо больше того, что может быть сказано, подумано и даже представлено.

Эмма заговорила быстро, сбивчиво, глотая слова, которые не могла произнести вслух, и произнося слова, которые ничего не выражали и только скрывали смысл. Она говорила, глядя Кларе в глаза, но смотрела на самом деле в душу, каким-то образом разрывая поставленный Кларой барьер неприятия.

– Понимаете, – говорила Эмма, – Лог такой… он не мог… мы только… это как пожар, я не знаю… я его не понимала, и вдруг, как ясное небо… у нас ничего, то есть… он видел, но разве он мог… в тот момент я… то есть он… это, наверно, так и происходит… Эд не… он не мог, я знала… но как могла подумать… Лог напрасно… я думала, он хотел защитить… но это… я не понимаю… я почувствовала… он…

Клара слышала:

– Лог, наверно, подумал, что я специально подстроила нашу встречу, но это не так, простите меня, я виновата, но когда Лог давал показания, произошло неожиданное, он не только видел и слышал, не только чувствовал разговор между мужем и Кайсером, он в это время думал обо мне, и, возможно, из-за этого что-то сместилось в физической реальности, кто знает законы квантового мира, Лог хотел защитить меня от Кайсера, тот все врал, а муж подписал бы документ, это ужасно, у меня с Кайсером ничего не было, он как-то пытался, и я могла заявить на него в полицию, но думала о репутации мужа, не сделала, а получилось так, как не могло быть, Логан перехватил пистолет, направил его в лоб Кайсера и выстрелил, я это почувствовала в тот же момент, потеряла сознание…

И оба потока – слов и сознания – сошлись в точке.

– Он убил Кайсера.

– Ваш муж, – сказала Клара.

– Нет. – Эмма наконец отвела взгляд, и в сознании Клары слова приобрели смысл сказанного, а не подуманного и воображенного. – Не Эдвард убил Кайсера. Лог.

– Лог, – повторила Клара.

Свидетель не в состоянии вмешаться в процессы, происходящие в физической реальности. Это аксиома. То есть не аксиома, конечно, но такая же основа квантового процесса наблюдения, как восход солнца на востоке – прямое следствие вращения земного шара.

– Вы говорите чепуху, – сказала Клара. Физику она, может, понимала плохо, но мужа своего знала лучше, чем он сам. Лог не мог поднять руку на человека. В реальной жизни и, тем более, в состоянии квантового наблюдения, когда это физически невозможно.

А если бы напали на нее? Если бы ее убивали? Если бы… Лог стоял бы и смотрел, потому что физически не был способен на насилие? Он не смог бы убить даже для спасения собственной жизни. А чтобы спасти ее?

С холодной отрешенностью Клара подумала, что ей неизвестен ответ на этот вопрос. Она хотела бы, чтобы ответом было: «Да, смог бы».

На нее смотрели усталые, измученные, печальные глаза этой женщины, сказавшей немыслимую, невероятную ни с точки зрения физики, ни с точки зрения психологии личности, вещь. И Клара, глядя в эти глаза, поняла, что Эмма не лжет. Эта женщина, как и она сама, не способна выдумывать. Взгляд Эммы был так же красноречив, как если бы она написала на большом листе бумаги: «Лог любит меня. Мы любим друг друга».

Ужасно.

Мог ли Лог убить ради этой женщины? Не Клары.

Законы физики…

К черту. В законах своей науки пусть разбираются физики. Возможно, они запишут на свой счет еще одно открытие новых квантовых закономерностей. Может, кто-то еще получит Нобелевскую премию. Абсолютно не важно.

Мог ее Лог убить человека ради… Любви, да. Не к ней. К этой женщине.

– Вы говорите чепуху, – повторила Клара, но сама не почувствовала уверенности.

Эмма держала ее ладони в своих руках, смотрела Кларе в глаза и говорила слова, которые Клара не хотела впускать в сознание. Говорила сбивчиво и для постороннего слуха невнятно и непонятно. Клара, однако, воспринимала не слова, а стоявший за ними смысл, и фразы Эммы звучали в ее мозгу четко, ясно и осмысленно:

– Когда это произошло, я ощутила реальность, в которой был Лог. Видела его глазами. Да, я знаю, в состоянии квантового наблюдения глаза участия не принимают. Неважно. Я говорю то, что чувствовала. То, что Лог чувствовал. Возможно, я стала Свидетелем, чтобы Лог смог стать Участником. Он отобрал у Кайсера пистолет. Кайсер не ожидал, он вообще ничего не понял, а мужу показалось, что пистолет выпал из руки Кайсера и выстрелил. Эд не говорил об этом в полиции, он и мне не сказал, знал, что никто не поверит, даже я. Пистолет выстрелил, и Кайсер умер. Стрелял Лог, понимаете?

– Это невозможно. Ваш муж…

– Он не способен даже ударить человека.

– Лог тоже. Тем более – убить.

– Ради любимой женщины? Чтобы спасти?

На этот вопрос Клара не знала ответа. Любимой женщины? Кого именно?

– Процесс приостановлен, – Эмма говорила теперь, сверяя слова не с эмоциями, а с разумом. Медленно, четко выговаривая фразы, чтобы у Клары не возникло сомнений. – Вчера миновал месяц. Нового Свидетеля не вызовут – время упущено. Суд может работать только с уже имеющимися уликами. И с показаниями Лога, записанными прежде, чем это случилось… Доказательств вины мужа по-прежнему нет. Но его осудят. Если только…

Эмма сделала паузу, усиливая впечатление от слов, которые ей предстояло сказать:

– Если Лог, придя в сознание после перегрузки, не скажет: «Убил я».

– Вы хотите, чтобы Лог… – пораженно сказала Клара.

Эмма сделала движение, будто хотела опуститься перед Кларой на колени. Клара силой заставила Эмму встать.

– Прошу вас, – пробормотала она, – пойдемте… здесь не надо…

Куда она могла повести эту женщину, чтоб их разговору не помешали? О чем говорить? Как вести себя с Логом, когда он очнется? О чем он вспомнит в первую очередь? Неужели об этой женщине?

Клара осознала, что куда-то тянет Эмму, крепко удерживая ее за локоть, и Эмма бежит вприпрыжку, что-то говорит, но что – Клара не хотела слышать. «Помолчите!» – сказала она, и Эмма замолчала на полуслове, будто выключили радио.

Клара впихнула Эмму в палату, из которой утром выписался больной. Постель была не застелена, и они сели на полосатый матрац. Клара не то чтобы пришла в себя, но ей удалось собрать кое-какие осколки собственного мира, сцепить их в довольно неустойчивое целое. Спросила она, однако, совсем не то, что собиралась.

– Вы любите Лога?

Меньше всего Эмма ожидала услышать сейчас этот вопрос. Она прислушалась к себе. Вспомнила. Помолчала. Ответила:

– Да.

– Вы познакомились за два дня до суда. – Голос Клары не выдавал эмоций. Их и не было. Все замерзло. Покрылось ледяной коркой. Застыло.

– В тот день утром, – Клара заговорила медленно, голос звучал сухо, но Эмма все равно слышала, с каким трудом давалось Кларе каждое слово, – мы завтракали, и что-то в мире изменилось. Я не могу объяснить, но, когда я наливала кофе, то знала уже, что Лог полюбил другую женщину. Меня будто ударило. Вы можете это понять? Я смотрела на Лога и видела, как менялось выражение в его глазах. Оно становилось… Так Лог смотрел на меня в первые дни нашего знакомства, тридцать лет назад. Но в тот момент он смотрел не на меня. Он смотрел… не в пространство… мне казалось, что он видел перед собой кого-то… Вас?

– Лог, – пробормотала Эмма, – говорил, что у него было предчувствие.

Клара кивнула.

– Прегрессия. Это бывает почти у каждого Свидетеля. Спонтанно. Квантовое видение будущего.

– Что? – не поняла Эмма.

– Свидетель способен описывать события прошлого, но не дальше, чем на месяц…

Эмма кивнула. Месяц после убийства Кайсера минул вчера.

– Свидетель может описать и будущее в пределах семи часов. Это не используется, судебная практика запрещает, потому что квантовую прегрессию пока не научились контролировать, она возникает спонтанно и быстро проходит, ее трудно изучить, она похожа на вещий сон наяву.

– Вещий сон, – пробормотала Эмма. – Со всеми бывает. Предчувствия…

– Послушайте, – твердо произнесла Клара. – Невнятные предчувствия бывают у многих. Это ослабленное влияние квантового эффекта бесконтактного наблюдения. У Лога было… Да неважно все это! В то утро он понял, что встретит вас! А я не поняла! Я бы….

– Вы удержали бы его дома, – заключила Эмма.

Клара долго молчала. Обе женщины сидели неподвижно, и, казалось, не замечали друг друга.

– Я не удержала бы его, – тихо проговорила Клара. – Это бессмысленно.

Она встала.

– Лог не убивал Кайсера, – сказала она отрешенным голосом. Эмма для нее больше не существовала. – Это невозможно. И прошу вас больше не приходить. Нечего вам здесь делать.

Клара вышла из палаты и, прежде чем дверь за ней закрылась, услышала слова, сказанные тихим, но твердым голосом:

– Лог убил Кайсера, чтобы спасти меня.

Клара быстро шла по коридору, почти бежала, хотела немедленно увидеть мужа, у нее тоже были предчувствия, у всех бывают, и ей показалось, что сейчас, пока ее не было в палате, перезагрузка закончилась, Лог пришел в сознание, она войдет и увидит его умные глаза, которые скажут ей все.

В палате ничего не изменилось. Клара опустилась на колени, взяла руку мужа в свою, поцеловала пальцы – один, второй, третий, неподвижные пальцы, ничего не чувствующие.

«Ты не мог убить этого человека, – это был не вопрос, а утверждение. – Скажи, что не мог. Дай знак. Пошевели пальцем. Моргни. Что-нибудь… Ты не мог этого сделать, это невозможно…»

Слова Эммы звучали, как гром небесный. Далекий, тихий – но гром. Глас Господа.

«Лог меня любит».

«Ради меня он убил».

– Пожалуйста, – прошептала Клара, прижимая ладонь мужа к щеке, – даже если это так, никогда не говори об этом. Эта женщина будет молчать, потому что она тебя любит. Я буду молчать, потому что… я люблю тебя. – Слово далось ей с трудом, впервые в жизни Клара помедлила, признаваясь Логу в любви. – Я люблю тебя, – повторила Клара твердо, будто доказывая это самой себе. – Мы обе будем молчать, но, прошу тебя, ты тоже не говори ничего, если это было. Пожалуйста.

Она ждала, что муж ответит «да». Она ждала ответа до вечернего обхода, когда доктор Шеффилд нашел ее, стоявшую на коленях и крепко сжимавшую пальцы Логана.

– Дорогая Клара, – сочувствующе произнес он, – вам нужно отдохнуть.

– Там, в холле, – сказала Клара, – женщина, шатенка лет тридцати пяти, гладкие волосы до плеч.

Шеффилд вопросительно посмотрел на палатную медсестру. Та отрицательно покачала головой.

– В холле никого, – сказал Шеффилд.

– Никого, – повторила Клара и, потеряв сознание, повисла на руках доктора.

* * *

– К сожалению, – сказал Лутвик, – процесс пошел не так, как мы рассчитывали. Свидетель не закончил давать показания, процесс перезагрузки начался слишком рано. И судья постановил вернуться к обычной схеме слушаний по уголовным делам.

«Слишком долго говорит» – думала Эмма. Она никого не хотела видеть, в том числе адвоката, много сделавшего для Эдварда, но такого, при этом, неприятного. Чего он хочет? Почему попросил ее приехать в офис? По сути – потребовал, его вежливый тон ее не обманул.

– Скорее всего, завтра судья назначит дату перекрестного допроса. Мы этого избежали бы, если бы Свидетель довел показания до конца, но, к сожалению…

Сколько можно повторять одно и то же?

– Поэтому нам с вами, миссис Хешем, необходимо пройтись по возможным вопросам. Прокурор, несомненно, заострит внимание на ваших отношениях с жертвой. Э-э-э… С Кайсером.

– Не было никаких отношений! – вспылила Эмма. – Я вам много раз говорила! Никаких! Я видела этого… – Эмма сглотнула слово, она не позволяла себе произносить некоторые слова, вполне, возможно, естественные для кого угодно, но не для нее. – Всего два раза, – закончила она. – На приеме по случаю заключения контракта с «Эспером» в прошлом году и еще месяца два назад, когда я заехала за мужем, мы собирались в гости, он задержался, а машина была у меня.

– Показания Свидетеля – в той мере, в какой они были получены…

Адвокат сделал движение рукой, переключая канал связи, и в кабинете зазвучал голос Логана, уверенный, спокойный, собранный, суховатый, совсем не такой, какой она слышала, он не так говорил с ней…

«Разговаривают двое, Кайсер сидит в кресле за столом, Хешем – в кресле напротив».

«Перескажите разговор. Полный текст».

Лог пытается имитировать интонации – или это ей только кажется? Свидетель не испытывает эмоций, это всего лишь наблюдательный прибор, так ей объяснили перед началом процесса. «Свидетель – не человек, понимаете, миссис Хешем? Глубокое заблуждение общественности – видеть в Свидетеле человека. Это прибор для получения визуальной, акустической и другой информации. Не нужно думать, что Свидетель может принять чью-то сторону. Свидетель нейтрален…»

Да. Наверно.

Эмма слушала любимый голос и вспоминала разговор в парке, а потом в кафе, а потом в… Она не воспринимала слов, она видела Лога, его умные влюбленные глаза…

– Вы слышали, миссис Хешем, – сказал адвокат, выключая запись. – Кайсер вполне определенно сказал о вашей с ним связи.

– Не было ничего!

– Придерживайтесь этой версии, какие бы вопросы вам ни задавали. Полиция очень тщательно исследовала передвижения как Кайсера, так и ваши, за предшествующие три месяца. Опрошены сотни людей, видевших вас и Кайсера.

– Вместе? – пораженно воскликнула Эмма.

– Нет. То есть я не знаю точно, прокурор своих карт не раскрывает, а у меня нет таких возможностей, как у полиции, с которой он работает в тесном контакте. Я хочу сказать, чтобы вы были готовы к любым неожиданностям. Настаивайте на том, что вы мне сейчас сказали.

– Это правда!

– Конечно. Но прокуратуре нужен мотив, и она имеет их даже два: ваш муж обнаружил, что его обманывают люди, которым он безгранично доверял: компаньон и жена. Причем обманывают вместе… вы понимаете. Это существенные мотивы. Для непредумышленного убийства вполне достаточно. Прокурор, вы знаете, после показаний Свидетеля отказался от версии умышленного убийства, но версия убийства в состоянии аффекта укрепилась, и сейчас лишь ваше убедительное свидетельство…

– У нас ничего не было и быть не могло!

– Придерживайтесь этой версии.

– Это не версия!

– Отвечайте «нет» на все вопросы прокурора относительно вашей связи с Кайсером. Я уверен, у обвинения нет уличающих показаний, иначе прокурор представил бы их на предварительном слушании – это важно для определения мотива.

Мотив. Да. Мотива у Эдварда не было. Разве это мотив – наглые намеки похотливого негодяя? Для Эдварда – нет. Даже если бы Кайсер показал мужу фотографии, видеозаписи… чего? Эдвард устроил бы ей скандал, мог пригрозить разводом, но все равно не подал бы, он привык к определенному образу жизни, к определенной работе, к жене. Требуя от Эда подписи и намекая на связь с Эммой, Кайсер прекрасно знал, с кем имеет дело, понимал, что угроза более чем достаточна. Эд подпишет. Кайсер не сомневался.

И если бы не Свидетель… Если бы там не оказался Лог… У Лога был мотив. Только у Лога и был.

– Скажите, – прервала Эмма адвоката, – вы хорошо знаете, как работает система? Я имею в виду – Свидетель.

Лутвик почесал переносицу.

– Я не знаток теории, – признался он. – Прослушал когда-то курс. Солиситоры, тем более, по уголовным преступлениям, слушают углубленные курсы… но все равно квантовые эффекты оставили большое впечатление, но мало реального понимания. Факт тем не менее остается фактом: Свидетель способен наблюдать любое явление в физическом мире, где бы оно ни произошло, в какой бы части планеты, в пределах примерно тридцати дней в прошлое. Точнее всего показания, когда Свидетель наблюдает явление, происходящее в данный момент – в реальном времени, так сказать. Чем глубже в прошлое, тем хуже статистика. Ухудшение идет по экспоненте… – Адвокат сделал паузу и с сомнением посмотрел на Эмму.

– Я знаю, что такое экспонента, – сказала Эмма.

– Да… Так вот, если Свидетель дает показания о событии, произошедшем три недели назад, то вероятность ошибки достигает полпроцента. Это тоже допустимо, трехнедельные показания использованы были в процессах Добстера в пятьдесят первом, Краузера в сорок девятом, это образцовые процессы с участием Свидетеля, их излучают в юридических вузах. И кстати, в процессе Добстера Свидетелем выступал именно Бенфорд.

– Вот как, – проронила Эмма.

– Вы не знали? Да, и перезагрузка после того дела оказалась довольно длительной – Бенфорд вышел из комы через двадцать три дня.

– Он… все помнил?

– По делу?

– Вообще. Память…

– С памятью все в порядке, – заверил Эмму адвокат. – Мозг – квантовый компьютер. И операции, которые он производит, в каком-то смысле аналогичны операциям обычного компьютера. Когда вы перезагружаете свой компьютер, это ведь никак не сказывается на состоянии его долговременной памяти. Так же и тут.

– Он… – Эмма помедлила. – Свидетель… просыпается… и помнит все, что происходило с ним до самого момента…

– Конечно. И то, что он показывал на процессе, он, конечно, тоже помнит. Но если его показания не зафиксировали в прямом судебном заседании… правда, таких случаев еще не было… но если почему-то показания не зафиксировали, то рассказ Свидетеля, сделанный после перезагрузки, не может быть принят к рассмотрению, как свидетельское показание.

– Почему?

– Ну… Это понятно. Человеческая память может и ошибиться. Вам кажется, что вы помните, будто на женщине было красное платье, вы в этом уверены, а на самом деле платье могло быть зеленым. Случаев подобной аберрации памяти в судебной практике множество.

– Но Свидетель тоже…

– Нет! – Лутвик поднял руки в отрицающем жесте. – В том-то и дело! Когда мозг работает в состоянии квантового наблюдения, Свидетель в каком-то смысле перестает быть человеком. Это просто… то есть, не просто, конечно, все очень сложно физически… но я хочу сказать, что в этом состоянии Свидетель может только отвечать на вопросы. Может, как прибор, получать о наблюдаемом предмете или явлении визуальную, звуковую и любую другую информацию.

– То есть, – Эмма помедлила, – Свидетель не может что-то, скажем, неправильно увидеть, услышать… не понять правильно какое-то слово, а оно может оказаться важным?

– Исключено. Во всяком случае, во всех лабораторных экспериментах… вы же понимаете, миссис Хешем, что в суд Свидетель может быть приглашен только в том случае, если прошел все лабораторные тесты и признан адекватным, а там показания проверяются и перепроверяются по реальным наблюдениям, архивным записям, все очень точно… Если бы было иначе, Свидетелей ни при каких обстоятельствах не допустили бы до участия в судебных разбирательствах.

– А если… – настало время вопроса, к которому Эмма долго подбиралась. – Если Свидетель… Я хочу сказать, может ли он рассказать суду не… не совсем то, что видит?

– Солгать, вы имеете в виду? – Адвокат с новым интересом посмотрел на сидевшую перед ним женщину. Эмма сжалась. Он что-то заподозрил? Она задавала, ей казалось, совсем невинные вопросы.

– Да. Может Свидетель дать ложные показания?

– Я понимаю, о чем вы думаете, миссис Хешем. Мог ли Бенфорд… Нет, не мог. Он был подготовлен, чтобы наблюдать нужную комнату в нужный момент времени. Время близко к критическому. Суд не мог ждать, уже через два дня показания нельзя было бы принять во внимание, потому что доверительный интервал снизился бы до девяноста восьми процентов, это крайняя точка.

– Я не о…

– Я понимаю, о чем вы! В любом случае – неопределенность показаний возрастала бы только за счет разброса. Свидетель ничего не способен сообщить от себя, понимаете? Выдумать? Исказить? Исключено! Может что-то по своей воле исказить телескоп, в который вы смотрите на Луну? Если вы слушаете через микрофоны разговор, может ли аппаратура по собственному желанию исказить слово? Нет-нет! Свидетель, запомните это, всего лишь физический прибор. Я вам больше скажу – в принципе, насколько я понял, можно было бы обойтись без человека. Теоретически – пока это никому не удавалось – можно создать квантовый компьютер такой же мощности, как человеческий мозг. Когда-нибудь это получится, но очень не скоро. И тогда показания будут давать компьютеры, для которых перезагрузка – нормальная процедура. Но пока… Такого квантового компьютера, как мозг человека, в природе не существует. Только поэтому для процессов, когда Фемида не в состоянии вынести решение, нет свидетелей, нет улик, одни подозрения… как в случае с вашим мужем…

– То есть Свидетель не может…

– Нет! Это основа судопроизводства с участием Свидетеля.

Эмма хотела спросить еще. Самое важное. Нет. Она не задаст этого вопроса. Ни адвокату. Вообще никому.

– Спасибо, – пробормотала она. – Я как-то… плохо понимала…

– Все будет хорошо, вы только держитесь уверенно и говорите правду, которая, несомненно, на нашей стороне.

Эмма поднялась и почувствовала, что не может сделать ни шагу. Ноги не подкашивались, слабости не было, но идти она не могла. Стояла, крепко держась за спинку кресла.

– Что с вами, миссис Хешем?

Лутвик встал, уронив на пол несколько листов бумаги, лежавших на краю стола, подошел к Эмме и попытался взять ее под руку.

– Простите, – сказала Эмма и пошла к двери.

Что это было? Будто чья-то рука ухватила ее за плечо. И отпустила.

«Пожалуйста, Господи, я не верю в тебя, я знаю, что тебя нет, но все же сделай так, чтобы Лог… чтобы он… Ты знаешь сам, о чем я тебя прошу, Господи. Ты лучше меня самой это знаешь».

* * *

Звонок раздался, когда Огдон, руководитель Отдела физики бесконтактных наблюдений в Королевском колледже, поднялся с кресла, в котором дремал весь вечер, размышляя о том, следует ли позволить Гордону воспользоваться деньгами из фонда Купера, чтобы поставить предлагавшийся этим молодым гением эксперимент. Без подписи руководителя Гордон денег не получит. То, что он рассказывал на семинарах, было очень интересно, ошибок в вычислениях и рассуждениях никто не смог обнаружить. Замечаний, впрочем, хватало: теория сырая, недоработанная. Но и Гордон прав: продвинуться дальше невозможно без новых экспериментальных данных, без нового оборудования, то есть без денег фонда.

– Слушаю, – произнес Огдон, включив связь и увидев в экранном поле лицо женщины лет тридцати пяти, показавшееся ему смутно знакомым. Память на лица у Огдона была катастрофическая, с первого раза он не запоминал никого. Внимание сосредотачивалось на деталях, он мог сказать, какой формы у собеседника уши, но вряд ли узнал бы этого человека на улице. Эту женщину он видел не меньше двух раз, иначе и вовсе не вспомнил бы.

– Простите, профессор Огдон. – Голос тоже показался смутно знакомым. – Не могли бы вы уделить мне несколько минут? – Показалось ему, или в голосе женщины послышались истерические нотки? – Вопрос жизни и смерти.

Мелодраматично. Особенно в одиннадцатом часу вечера, когда он собрался подняться в комнату Дороти, чтобы попрощаться на ночь.

– Простите, миссис…

– Миссис Хешем.

Теперь он узнал. Жена убийцы, Хешема, застрелившего собственного начальника в его кабинете. Бенфорд свидетельствовал в этом процессе, но перезагрузка началась слишком рано, и допрос не довели до конца. Ничего, в принципе, экстраординарного. Процесс перезагрузки может начаться и непроизвольно, результат нервного перенапряжения, допрос был не из легких, Свидетелю приходилось неоднократно переключать внимание с одного канала восприятия на другой, и в лабораторных опытах бывало (трижды, вспомнил Огдон), когда эксперимент прерывали раньше времени из-за того, что реципиент впадал в квантовую кому.

Огдон не удивился бы, если бы позвонила Клара. Но эта женщина… Скорее всего, она и права не имела ему звонить, пока процесс не закончен и приговор не вынесен.

– Простите, миссис Хешем, но вряд ли я смогу вам помочь.

– Вопрос жизни и смерти, – упрямо повторила женщина фразу, звучавшую, как дурная реплика из голливудского фильма.

– Жизни вашего мужа, миссис Хешем, ничто не угрожает.

Еще бы. Смертная казнь давно не применяется, три года назад к пожизненному заключению приговорили Абу-Сайяда, убившего в Манчестере девяносто шесть человек и в суде заявившего, что виновным себя не признает, поскольку является воином Аллаха, выполнившим приказ.

– Я не о муже. Я говорю о Логе… Логане Бенфорде.

Огдон приблизил экранное поле и увидел глаза женщины так, будто сидел перед ней на расстоянии метра. Слезы. Боль.

– Вам плохо? – вырвалось у Огдона.

Он не выносил женских слез, он не выносил боли в глазах у женщин. Он до сих пор, вот уже третий год, не мог привыкнуть к слезам и боли в глазах Дороти. Каждый день, каждую минуту… Невозможно.

«Да». – Скорее всего, она не произнесла этого вслух, только подумала, но Огдон ясно видел «да» в ее глазах.

– Я не задержу вас надолго…

Дороти наверху ждет, и если…

– Утром, – сказал он, – я, возможно, смогу поговорить с вами.

«Сначала справлюсь у адвоката».

– Утром, – воскликнула она, – может быть поздно!

Смотря для чего. Огдон вспомнил: в новостях сообщили, что завтра судья назначит дату перекрестного допроса, вызваны дополнительные свидетели, в том числе – жена обвиняемого.

– Простите, миссис Хешем, – Огдон старался говорить так, чтобы не обидеть собеседницу, – вы наверняка знаете, что во время процесса…

– Речь о жизни и…

– Да-да…

Скорее всего, Дороти дремлет и ждет его, погрузившись в обычные свои грезы.

– Хорошо, – принял решение Огдон. – Я слушаю вас, хотя и не понимаю, чем могу помочь.

– Я внизу, – быстро произнесла Эмма. – У вашего подъезда. Если позволите, я поднимусь. Это очень важно, – добавила она с отчаянием.

Если она еще раз заговорит о жизни и смерти…

Огдон переключил экранное поле на камеру наружного наблюдения. У подъезда, в круге желтого света, стояла женщина в не по-летнему теплом темно-коричневом платье.

– Хорошо, – повторил Огдон. – Войдите.

Дороти может, не дождавшись его, спуститься в кабинет, и если увидит мужа с женщиной… Глупо, конечно, но она может подумать…

– Поговорим здесь, – сказал Огдон, когда Эмма вошла в прихожую. – Я принесу стулья.

Эмма как в омут бросилась.

– Бесконтактное наблюдение. Показания Свидетеля. Ведется ли параллельное наблюдение? Я хочу спросить… Оператор, который следит за аппаратурой… Он наблюдает то же, что Свидетель? Может ли он…

Она не могла подобрать слова, хотя много раз в уме повторяла свой вопрос и по дороге, и здесь, дожидаясь, пока хозяин принесет из кухни два стула с низкими спинками.

– Я понимаю, что вы хотите спросить, миссис Хешем. Это обсуждалось в свое время. Я думал, вы знаете. Нет, оператор не наблюдает того, что формирует показания Свидетеля. Это физически невозможно. Пока невозможно, – добавил Огдон. – Эксперименты в нужном направлении ведутся, и, я надеюсь, в достаточно близком будущем мы сможем создать аппаратуру, способную освободить человека от тяжкой ответственности свидетельствовать в суде.

«Если я разрешу Гордону получить грант».

Он рассказывал об эксперименте, задуманном молодым аспирантом, увлекся, потерял ощущение времени – о работе он мог рассуждать часами, и если этой женщине захотелось послушать, пусть и в неурочное время…

Эмма не слушала. Она поняла главное – оператор ничего не видел, не существует никаких доказательств того, что Лог убил Кайсера. Никаких.

Физик остановился посреди фразы и прислушался. Что-то двигалось на втором этаже, будто по полу тащили тяжелый предмет.

– Извините, – сказал Огдон. – Вам нужно уйти. Прошу прощения.

Эмма поднялась.

– Только один вопрос, – она, наконец, сумела сформулировать так, чтобы физик не мог понять смысла. – Память Свидетеля полностью сохраняется после перезагрузки?

Огдон спешил к Дороти и ответил механически, не связав вопрос с эпизодом в суде.

– Разумеется. Если, конечно, во время перезагрузки мозг не получил внешних повреждений. Всего хорошего, миссис Хешем. Полагаю, присяжные вынесут по делу вашего мужа справедливый вердикт.

Что есть справедливость в данном случае? – хотела спросить Эмма, но вопрос так и не был задан.

* * *

Эмма ждала на стоянке и подошла к Кларе, когда та шла от подъезда, на ходу доставая из сумочки ключи.

– Нам надо поговорить.

– Говорить нам не о чем, – отрезала Клара. – Позвольте пройти, я тороплюсь.

– К Логу? Поедем вместе – в моей машине или вашей – и поговорим по дороге.

– Нам не о чем говорить, – повторила Клара. Обойдя Эмму, она открыла дверцу «шевроле» и села за руль.

Прежде чем Клара успела захлопнуть дверцу, Эмма сказала:

– Когда Лог придет в себя, он признается в убийстве Кайсера.

Рука Клары застыла.

– Свидетель не может солгать, – торопливо продолжила Эмма. – Он не может не закончить показания, я узнала, мне сказали и адвокат, и профессор Огдон, значит, это так и есть.

– Послушайте, – Клара так и не подняла взгляд на Эмму, – перестаньте меня преследовать. Свидетель не может вмешиваться в события, это невозможно.

Эмма положила руку на полураспахнутую дверцу.

– Пожалуйста, – сказала Клара, – дайте мне уехать.

Эмма молчала.

Клара подняла, наконец, взгляд и посмотрела Эмме в глаза.

«Лог меня любит, – сказала Эмма. – Мы любим друг друга. Простите меня, но так получилось».

– Садитесь, – устало произнесла Клара.

Эмма обошла машину и села рядом с Кларой на место пассажира. Ремень безопасности притянул ее к сиденью. Клара вывела машину со стоянки, включила автоводитель в наземном режиме, отпустила руль и сложила руки на коленях.

– Говорите.

Все, что она хотела сказать жене Лога, Эмма повторяла много раз. Каждое слово должно было стоять на своем месте, речь должна была получиться короткой и убедительной. Но сейчас все слова рассыпались, присутствие Клары, исходившие от нее волны враждебности, рассеяли мысли, как острый клин пехоты противника рассекает слабые и неподготовленные к бою войска. Надо было говорить, и Эмма говорила, может даже почти так, как собиралась, но теперь у нее не было уверенности, Клара могла не понять, а, не поняв ее слов, не поймет ее чувства. Не поняв чувства, не сможет довериться. А если между ними не возникнет доверия…

Они погубят Лога. Вдвоем.

– Я слушала показания… последние слова Лога: «Оружие направлено в сторону постера, висящего на стене слева от входной двери». Вы тоже слышали… Но убит Кайсер. Я говорила с Огдоном, вы его знаете, он сказал, что Свидетель не может стать Участником, но так случилось. Лог убил, потому что, наверно, почувствовал меня или… не знаю… И когда он проснется… первая его мысль, когда вернется сознание… он вспомнит тот миг… и скажет… Свидетель не может солгать, тем более, когда становится Участником, я понимаю, это невозможно, но так же невозможно считалось сорок лет назад, что квантовое видение в темноте существует на самом деле. Невозможно казалось, что предвидение… как это… прегрессия… квантовая или еще какая-то… Лог полюбил, когда еще не знал меня, не осуждайте его, пожалуйста, так должно было случиться, он не мог… простите меня, Клара, но нам надо вместе… мы должны быть рядом с ним, когда он проснется… Нельзя, чтобы он начал с признания… Вы понимаете, чем это…

Слова закончились.

Машина мчалась через Камерский разъезд, мимо окон пролетали купы постриженных деревьев, будто гвозди с широкими шляпками.

Ремень безопасности врезался Эмме в грудь, но она не смела пошевелиться, чтобы ослабить натяжение. Каждое ее движение могло разметать по салону машины произнесенные ею слова, они метались в воздухе, не услышанные, не понятые, Эмме казалось, что слова оседают пылью на сиденья, и когда они осядут все, говорить будет больше не о чем. И жизнь закончится.

– Лог может очнуться сегодня, – ровным голосом произнесла Клара. – Или завтра. Или через год. Если вы правы, он может не очнуться никогда, потому что того, что произошло, не случалось раньше и теоретически случиться не могло.

«Так было», – молча сказала Эмма.

– Да, – Клара согласно кивнула. – Знаете… Эмма… – имя далось Кларе с трудом, но она заставила себя произнести, перевела дыхание и продолжила: – Я всегда была религиозной, в детстве ходила в церковь с родителями, но это было как-то… по-детски, вера, когда не чувствуешь присутствие Бога, но молишься и веришь, что тебе все равно помогут. Вы понимаете, что я хочу сказать? Потом мы с Логом полюбили, и я… он физик, он не верил ни во что, кроме законов природы, а я молилась, когда он прошел тесты и выяснил, что может стать Свидетелем, для меня это было все равно, как если бы сказали, что мой муж становится Пророком, сродни тем, великим. Пророки – тоже квантовые компьютеры, только более сложные, так говорил Лог… Я молилась, но разве можно переубедить физика, сделавшего открытие, это невозможно, я не смогла, он поступил по-своему, и вот уже почти тридцать лет я каждый раз молюсь, чтобы он вернулся после перезагрузки. Я все время молюсь – утром, днем, вечером, ночью, я знаю, что молюсь и во сне. Поэтому для меня закон тридцати дней – это так естественно… И закон семи часов. Божий дар. Или Божье наказание.

Машина подъехала к стоянке, но Клара не притронулась к управлению, автоводитель сам нашел место и поставил машину между двумя «хондами» с поднятыми крыльями.

– Что же делать? – сказала Клара растерянно, обращаясь к белой стене перед капотом.

Эмма молчала.

– Вы хотите его видеть?

«Да, очень», – подумала Эмма.

– Пойдемте, – сказала Клара.

Эмме пришлось надеть халат и бахилы, Клара переоделась у себя в комнате медсестер. В коридоре пятого этажа им встретился доктор Шеффилд, поздоровавшийся с Кларой и искоса посмотревший на Эмму. Он хотел что-то сказать, но только покачал головой, и Эмма поняла: в состоянии Лога ничего не изменилось. Впрочем, это и так было ясно: если бы изменилось хоть что-нибудь, Кларе сразу сообщили бы.

В палате было сумрачно, жалюзи спущены, лицо Лога на подушке показалось Эмме неживой маской. Эмма вздохнула – слишком громко, в тишине палаты что-то нарушилось, что-то изменилось, Эмма не знала – что именно, но у нее возникла уверенность: теперь, когда они здесь вдвоем, непременно произойдет нечто хорошее, светлое, Лог проснется, прямо сейчас, откроет глаза, увидит их обеих, улыбнется и скажет: «Я вас люблю».

– Здесь записывается каждое слово, – тихо произнесла Клара. – Пожалуйста…

Эмма кивнула. Клара поднесла стул, Эмма села у изголовья Лога, смотрела в его закрытые глаза, и ей казалось, что он все видит сквозь веки, и все слышит, и, конечно, все понимает. Если говорить с человеком, лежащим в коме…

– Нет. – Клара поняла, о чем думала Эмма. Она села по другую сторону кровати, положила ладонь на лоб мужа, и у Эммы сжалось сердце.

– Нет, – повторила Клара чуть громче, чтобы Эмма расслышала и поняла. Мозг Лога не в коме, он отключен от реальности, он перезагружается, сейчас его просто не существует.

И все равно Эмма слышала голос Лога, сначала очень тихий, будто отдаленный шепот, потом громче, чтобы она смогла распознать слова, Лог говорил с ней, она чувствовала, знала. «Я люблю тебя», – сказал Лог, обратив к ней закрытые глаза и пожав ее пальцы ладонью, лежавшей неподвижно поверх светло-зеленого одеяла, выглядевшего выгоревшим на солнце травяным ковром.

«Зачем ты это сделал?» – спросила Эмма, и Клара, сидевшая напротив, кашлянула, призывая ее не давать воли чувствам. Клара не могла слышать эти слова, их слышал только Лог, но и не почувствовать их Клара не могла тоже.

«Я не мог иначе, – сказал Лог. – Кайсер ославил бы тебя, а твой муж пальцем о палец не ударил бы, чтобы защитить если не твое, то хотя бы свое имя».

«Да. Он тряпка. Но…»

«Я не мог иначе. Так получилось… само. Я не хотел».

«Никто не узнает правды, никто, кроме тебя».

«Знаешь ты. Знает Клара».

«Мы будем молчать».

Лог дышал ровно, ладони, лежавшие поверх одеяла, были неподвижны, на лице застыло выражение непроницаемого равнодушия.

«Молчать не смогу я, – сказал Лог. – Первые слова, которые я скажу после перезагрузки, будут словами признания. Я не смогу иначе».

Эмма прерывисто вздохнула.

«Контрольная аппаратура наверняка показала, что, прежде чем отключиться, я получил ответ на заданный мне вопрос, но не успел озвучить. Меня спросят, и я отвечу».

«Свидетель не может лгать».

«Да».

«Но… сделав это… ты перестал быть Свидетелем».

«Да. Я стал Участником. Мое признание важно не только для суда над твоим мужем, но и для науки. Это открытие. Оно должно быть исследовано. Если человек способен не только наблюдать ненаблюдаемые события, но и участвовать в них физически, это изменит науку. Это изменит жизнь. Всех. Мир не останется прежним».

«Это станет кошмаром. Если каждый…»

«Каждый… – повторил Лог. – Надеюсь, что нет. Но только эксперимент может…»

Эмма хотела сказать, что тогда не будет Свидетелей, потому что… Да как же, если Свидетель сможет менять реальность? Если… Почему-то она хотела произнести эти слова вслух, ей показалось, что должна услышать и Клара, но говорить было нельзя, слова растеклись, мысль прервалась, Лог лежал молча, Эмма тихо плакала, и что-то происходило в воздухе палаты, будто чья-то мысль билась о стекло окна, там, за закрытыми жалюзи, и стекло вдруг тихо зазвенело.

Эмма огляделась. Кроме нее и Клары в палате никого не было, но в соседней комнате, у пульта, сидела дежурная медсестра или техник, работавший с аппаратурой. Или оба.

Эмма прислушалась к себе, попыталась уловить исчезнувшую мысль, но Лог молчал. Может, она говорила сама с собой?

«Я люблю тебя».

Кто это подумал? Она? Лог? Клара?

– Я все слышала, – сказала Клара удивленно. – Мне показалось?

Спрашивать, что могла услышать Клара, Эмма не стала. Ей не было стыдно за свои слова. Возможно, она, не задумываясь, произносила их вслух? Кто все-таки сказал «Я люблю тебя»? Если она, то Клара могла услышать. Если Лог…

– Лог вас любит. – Голос Клары прошелестел в воздухе палаты, как ветер пустыни, поднявший песчинки и бросивший их в глаза. В глазах защипало, и Эмма сморгнула, пытаясь сдержать подступившие слезы.

– Простите…

– Две женщины и мужчина, – сказала Клара, глядя на лицо мужа, будто стараясь прочесть в нем ответ на множество вопросов. Она понимала, что услышала немой диалог только потому, что слова Лога почувствовала Эмма. Клара много часов, дней, недель провела у постели мужа во время перезагрузки. Она разговаривала с Логом – мысленно и вслух, порой очень громко, когда предполагала, что ее не слышит медсестра в аппаратной. Лог ни разу не ответил. Когда он «возвращался», в первые еще годы его работы Свидетелем, Клара часто и настойчиво спрашивала его, слышал ли он ее, ощущал ли хоть что-то. Нет, – говорил он, – нет. Это невозможно. Мозг человека в коме не мертв, он, хоть и очень слабо, но способен воспринимать реальность, слышать слова, а иногда сквозь закрытые веки видеть пробивающийся снаружи свет. Придя в себя после посттравматической комы, человек может вспомнить что-то или даже все из того, что слышал, будучи в состоянии «растения». При квантовой перезагрузке мозг мертв. Квантовый компьютер отключен от всех доступных ему реальностей. Даже теоретически в это время человек не может воспринимать ни единого кванта света, ни единого звука, и, тем более, ничего не в состоянии запомнить, потому что мертва и память. «Просыпаясь», Лог всегда очень ясно помнил последние мгновения перед началом перезагрузки – для него сохранялась непрерывность ощущений и восприятия, время, проведенное в смерти, равнялось нулю. Физики описали этот процесс с помощью сложных уравнений, которые Клара не понимала – формулы были для нее знаками Божьего промысла, словами, с помощью которых Творец разговаривал с людьми, способными принимать созданное Им мироздание в его первоначально задуманной сущности. Клара не говорила об этом с мужем, знала, что ему чуждо подобное восприятие мира, но и мнения своего никогда не меняла.

Она подняла взгляд на Эмму, увидела ее слезы, ее плотно сжатые губы, ее сцепленные пальцы. Поняла, что никто, кроме нее, не сможет в этом мире принять решение. Не за себя – за Лога. И за себя тоже, потому что именно она, а не эта женщина, которую Лог полюбил всего-то за пару дней до своего ухода, понимает извечную суть произошедшего и неизбежность еще не наступившего.

– Идите за мной.

По коридору направо, там выход на лестницу. Да. Здесь, у окна.

Клара заговорила медленно, взвешивая слова. Голос звучал ровно, и она надеялась – без эмоций.

– Лог сказал, что любит вас, и я слышала. Вы понимаете, что это означает?

Эмма поежилась. Она понимала. Лог высказался ясно. Может быть, он никогда не любил Клару. Может быть, любил когда-то. Но сейчас…

– Простите, – прошептала Эмма. – Так получилось. Лог… решил… он сказал мне… но это не так… Он подумал, что я… что нашу встречу я организовала, чтобы… потому что он…

– Должен был выступать Свидетелем в деле вашего мужа, – холодно закончила Клара мысль, которую Эмма так и не решилась высказать. – Он так не думает, иначе не сказал бы слова, которые и мне говорил только тогда, когда эмоции… неважно. Эмма, вы ничего не поняли, и меня не интересует, сами вы создали ту ситуацию, или так получилось случайно.

– Я не…

– Дайте сказать. Лог предвидел вашу встречу, поэтому неважно, ваша ли это идея. Я не большой знаток физики, но тридцать лет слушала разговоры мужа с коллегами. Мозг в состоянии перезагрузки мертв. Вы понимаете меня?

Эмма молчала.

– Но Огдон… да, тот самый, он занимался взаимодействием квантовых компьютеров с ветвями многомирия, это почти неразработанная теория, потому что нет экспериментальных фактов… Он сказал как-то, что, возможно, в состоянии перезагрузки мозг мертв лишь в нашей ветви физической реальности, но продолжает функционировать в других доступных ему мирах. Жаль, я специально не интересовалась, но вспоминаю, какие велись разговоры… Огдону это не удалось из-за математических трудностей. Я хочу сказать: то, что Лог говорил с вами, а я это слышала, – то самое доказательство. Я могу ошибаться, но нам надо решать, что делать, и возможно, то, что я скажу, – правильно. Мозг Лога определенно мертв сейчас, и значит, квантовый компьютер переключился на другую реальность, понимаете? И если вы слышали и могли отвечать, значит, ваш мозг работал в том же квантовом режиме.

– Но вы, Клара, – выдохнула Эмма, – вы тоже слышали.

– Слышала, да. Значит, в систему включился и мой мозг. Я вот что думаю. Считается, что в квантовый режим мозг Свидетеля переключается под специфическим воздействием аппаратуры… вы видели в суде… очень сложная система… но мне кажется, что, однажды пройдя этот режим, мозг сам способен переходить на квантовые вычисления. Происходит эволюция, понимаете… Когда в обычном компьютере начинает работать какая-то программа, ее достаточно инсталлировать один раз, и она будет действовать… Но я не о том. Мозг любого человека способен работать в квантовом режиме. Просто мозг Свидетеля специально для этого подготовлен. Поэтому Свидетелями становятся обычно бывшие физики, принимавшие участие в экспериментах по квантовой магии. Но став Свидетелем… Я думаю… уверена… Мозг Свидетеля влияет на близких ему людей. Это не телепатия. Это квантовый процесс, вроде того, как сцепленные элементарные частицы чувствуют состояние друг друга, даже если одну частицу оставить на Земле, а другую отправить в далекую галактику. Понимаете? Этот эффект существует, его еще Эйнштейн открыл с кем-то… не помню фамилий. Лог говорил с вами и никогда прежде не говорил со мной в этом состоянии. Значит… вы понимаете?

– Нет, – прошептала Эмма, хотя и подумала, что понимает. Лог любит ее больше, чем любил Клару, вот и все.

– Вы сейчас ближе ему, чем я, – печально, стараясь сдержать слезы, произнесла Клара. – И с вами он смог… не могу подобрать слов… говорить из другой своей реальности…

– Но вы…

– Через вас! Только благодаря тому, что вы слышали его, сумела услышать и я. Не спрашивайте, как это происходит! Я не знаю. Не думаю, что кто-то вообще это знает.

– Вы хотите сказать… – догадалась Эмма.

– Никто, кроме вас, не может убедить его молчать. Свидетель не способен солгать, вы правы. Придя в себя, Лог вспомнит последние секунды… В этом уверены все. Но никто раньше не предполагал, что Свидетель может стать Участником, Эмма! Видимо, квантовый компьютер эволюционирует, и в критических обстоятельствах… вы представляете, какие в тот момент сложились обстоятельства, никогда прежде не случалось ничего подобного… квантовый компьютер задействовал какие-то… не знаю… мощности… может, в других реальностях… Организм человека, когда ему грозит смертельная опасность, находит такие резервы…

– Вы хотите, чтобы я…

– Вы любите Лога? – жестко спросила Клара.

Эмма молчала. Ей ни с кем в жизни не было так хорошо, как с Логом. Это были счастливые минуты. Ради нее он убил. Может, нарушил ради нее какой-то закон природы. Клара провела с ним тридцать лет, но так и не поняла, какой необыкновенный человек ее муж. Если бы она это понимала, если бы любила Лога по-настоящему, он сейчас разговаривал бы с ней.

«А он говорит со мной. Я должна…»

Но если Лог промолчит, в убийстве обвинят Эда. Его осудят. Учитывая недостаток прямых улик и незаконченность показаний Свидетеля, дадут не пожизненный срок, а лет десять. Это много. Ее жизнь будет разбита. Все, чем она дорожила. Ради чего? Любви к Логу? Но он останется с Кларой – это очевидно. Кто она для него? Они и знакомы-то несколько дней. Для него это вспышка любовной истерии. Он вернется к жене – они прожили вместе тридцать лет, и Лог ее не бросит.

«А моя жизнь будет разрушена».

Она повторила эти слова много раз. Смотрела на Клару, молча ждавшую ее решения.

– Я не уверена, что получится.

– Вы знаете, что сказать Логу. Вы должны.

– Но… надо вернуться.

– Зачем? Для квантовых компьютеров не существует расстояний, иначе не было бы бесконтактных наблюдений, квантовой магии, Института Свидетелей. Говорите. Если Лог ответит, я услышу тоже. Наверно. – Клара не была уверена, но надеялась на это.

«Господи… Что я должна сказать? Лог, ты слышишь меня?»

Показалось ей, или в мыслях возникло томление, когда внезапно приходит в голову что-то, о чем секунду назад не подозревала? Лог?

«Родной мой…»

Слышит ли ее Клара? Эмма не хотела смотреть, скосила глаза, попыталась увидеть боковым зрением. Женщина в халате. Его жена. Он ей нужен.

«А мне нужен Эд».

Все встало на свои места. Свидетель не может и не должен солгать. Если узнают, что Свидетель способен стать Участником, мир вернется к прежнему судопроизводству, прогресс остановится. И она должна этому способствовать?

Оправдание. Она ищет себе оправдание. Наука, прогресс… Чепуха. Что ей до науки и прогресса? Она хочет, чтобы Эд вернулся домой. Оправданный, поскольку истинный убийца сознается в преступлении. И у Эда останется фирма. После смерти Кайсера он стал единственным владельцем. У них будет все.

«Я люблю Лога».

Временное увлечение, бывает. Лог все равно вернется к Кларе.

– Я не могу, – прошептала Эмма. – Я ничего не знаю про квантовые эффекты. Может, отсюда далеко…

Клара молча повернулась и пошла в палату. Там ничего не изменилось. Они сели друг против друга по обе стороны кровати. Эмме показалось, что тихий вздох пролетел в воздухе, растворившись в прозрачности.

«Я…» – подумала она и не закончила фразу.

Если это квантовая связь или что бы там ни было, Лог поймет ее мысли, не высказанные словами. Зачем что-то произносить, даже мысленно? Она подумает: «Я люблю тебя, молчи», а Лог все равно поймет: «Скажи, Свидетель не лжет».

Еще один вздох возник и растворился в воздухе. Это не Лог, – поняла Эмма, – это работает воздуходувка.

Она встала и молча пошла к выходу. Закрыла за собой дверь. По коридору шла, будто между шеренгами обвиняемых, которые теперь не смогут получить помощь от Свидетелей. Их проблемы. Она хочет, чтобы Эд вернулся домой.

Начался дождь, пришлось поднять машину выше низких туч – к ослепительно голубому чистому небу.

* * *

Клара сидела у постели мужа и гладила его теплую сухую руку. Смотрела в его закрытые глаза. Молилась, чтобы он услышал ее и понял. Бог не может оставить так. Несправедливо. Кем она хотела быть услышанной? Логом? Творцом? Муж и Бог были для Клары единым целым, Создателем и Созданием. Это был весь ее мир, его нельзя, невозможно разрушить… Пусть другие открывают в физике новые законы. Пусть другие рискуют, становятся Свидетелями преступлений, Участниками, кем угодно, пусть кто-то, но не Лог.

Она почувствовала на себе взгляд, будто поднялись жалюзи, и в палату взлетел солнечный свет. Не с улицы, там было пасмурно, и наверно, уже пошел дождь. Из другого мира, где светило солнце, и Лог любил ее, как тридцать лет назад.

Она подняла голову и встретила радостный взгляд мужа. Он всегда так на нее смотрел, когда возвращался после перезагрузки. Лог вернулся. Все будет хорошо.

Она прижала к губам указательный палец и покачала головой – он всегда понимал ее, должен понять и сейчас.

За дверью она услышала шум и голоса. Конечно, оператор и медсестра увидели возникшие в экранном поле всплески мозговой активности и тоже поняли: перезагрузка закончилась.

– Лог, – прошептала она и поцеловала мужа в губы.

– Здравствуй, Клара, – сказал он, чуть растягивая слова. Вспомнил черный туннель и свет в его конце, вспомнил безумный взгляд Кайсера, понявшего, что жить ему осталось секунды.

– Клара, – сказал Лог, и его слова зафиксировали микрофоны. – Я убил человека. Прости меня.

Тем, кого заинтересовали проблемы квантового (бесконтактного) наблюдения и возможности квантовых компьютеров, рекомендую прочитать:

Л. Вайдман, «Бесконтактные измерения Элицура-Вайдмана», 2008

arXiv:0801.2777v1 [quant-ph] 17 Jan 2008

К. А. Валиев «Квантовые компьютеры и квантовые вычисления», 2005, УФН, том 175, стр. 3-39.

Д. Дойч «Структура реальности». – 2001, Ижевск НИЦ «Регулярная и хаотическая динамика», 400 с.

П. Квят, Х. Вайнфуртер, Т. Герцог и А. Цайлингер «Бесконтактные измерения», 1995 (P.Kwiat, H.Weinfurter, T.Herzog, A.Zeilinger, and M.Kasevich, 1995, Phys. Rev. Lett. 74, 4763)

Ю.А. Лебедев «Реально ли многомирие?», 2010, «Наука и жизнь», № 4

Л. Федичкин «Квантовые компьютеры», 2001, «Наука и жизнь», № 1

Святослав Логинов Вердикт

Придумывать не умею и не люблю, а врать – и подавно. Скажу сразу: вся история произошла здесь, за большим столом, что посреди зала. Того, что творилось в других странах, я не видел, но нам рассказывали подробно и показывали вещи и оружие, так что не трудно представить, как оно происходило на самом деле. Вот ведь удивительно: самая странная история моей не слишком простой жизни произошла в зале этого салуна, и даже на улицу выходить не пришлось, разве чтобы проводить гостя. Даже стакан у меня в руке был тот же, что и сейчас. Видишь, щербинка с краю? Вот по ней и узнал. Старина Эдд – бармен опытный, а народ сюда ходит один и тот же, так что нрав каждого известен. Я в подпитии, бывает, принимаюсь стаканом о столешницу стучать. Вроде и не сильно, но стакан порой разбивается. Так что, Эдд мне такую посуду дает, какой не жалко. Он думает, я не вижу. А я – все вижу.

Вот и тогда я сидел на этом самом месте с этим самым стаканом и смотрел в окошко. За большой стол я потом пересел, когда все началось. Со своего места я отлично увидел, как все началось. Сначала на улице как бы смерчик обозначился, пыль закрутилась, клочки сена. Не торнадо, конечно, но с чего бы это в полном безветрии сор крутится? А потом из самой середины этого дурацкого смерчика вышел невысокий господин, прилично, хотя и странно одетый. Сюртучок хорошего сукна, но кургузый до непристойности. Строгий галстук, завязанный самым простым узлом, какой приличен только похоронному агенту. Однотонные брюки со слишком широкими штанинами и, что характерно, без штрипок. А на ногах – лаковые штиблеты, словно у ковбоя, собравшегося жениться.

Ты, наверное, думаешь, что я портной, раз такое внимание уделяю костюму. Нет, у меня совсем другая работа, так что внимание я уделяю любой мелочи.

Так вот, этот смехотворный тип заходит в салун, ставит на край стола свой саквояж и громко, словно коммивояжер, произносит:

– Внимание, господа! Моя фамилия Эйваноу, я помощник федерального судьи. У нас в производстве находится уголовное дело, по которому необходимо вынести вердикт. Найдется ли среди вас двенадцать джентльменов, уважаемых и не состоящих под судом и следствием, которые могли бы выступить в качестве присяжных? С материалами дела я ознакомлю вас прямо сейчас, и, думаю, вам потребуется не более часа, чтобы выработать окончательное суждение.

Если бы парень был коммивояжером, он бы вылетел на улицу с такой скоростью, что в дверях образовался бы еще один смерч. Но представитель закона требует уважения, как бы нелепо ни выглядел его сюртук.

Жизнь в городке не балует нас развлечениями, так что через несколько минут нашлось двенадцать желающих рассудить по чести и совести поступки незнакомых нам людей, чьи прегрешения обещал объявить мистер Эйваноу.

Все мы, и я в том числе, уселись за длинный стол, а летающий помощник федерального судьи начал свою речь.

– Прежде всего, я должен ознакомить вас с фигурантами дела. Во-первых, это Алекс Петришев, двадцати восьми лет, в прошлом военнослужащий. Воевал и имеет награды. Под судом и следствием не состоял. После увольнения из армии постоянно не работал, перебиваясь случайными заработками. Следствием неопровержимо установлено, что в июле прошлого года Алекс Петришев похитил… э-э… чужого коня, ворвался на нем в ближайший поселок, схватил двенадцатилетнюю Кристину N и умчал ее в лес, где жестоко надругался над ней, лишив девственности, а следом и самой жизни…

* * *

Мощный «Харлей» ревет, с трудом вписываясь в повороты и выбрасывая из-под колеса песок и мелкий гравий. Девчонка, напуганная скоростью, уже не бьется, лишь повторяет неслышно: «Дяденька, пусти!»

Ничего, ластонька, сейчас я тебя пущу по принадлежности…

Поворот на лесную тропинку, мотоцикл прыгает по сосновым корням, двигатель храпит, выплевывая синий форсажный дым. И девчонка сама жмется к моей груди. Вот это жизнь! Вот это кайф! Это – настоящее!..

На очередном, совсем уже ноголомном ухабе мотоцикл таки завалился на бок. Успеваю отпрыгнуть от упавшей машины и даже девчонку не придавить. Та слабо дергается, заученно повторяя: «Дяденька, пусти!»

Вытащил нож, попытал пальцем острие. Люблю хорошо заточенные ножи.

– Ну что, звездочка, видишь, я тебя отпустил, так что ты раздевайся сама. И побыстрей, у меня уже сил нет терпеть.

Сжалась в комок, смотрит мокрыми глазами. Ладно, сейчас помогу малышке… Шагаю вперед, одним движением ножа распарываю платьишко сверху донизу.

* * *

– Следствию, несмотря на все усилия, в тот раз не удалось найти преступника. Розыск продолжался целый год, и за это время Алекс Петришев повторил свое преступление. На похищенном транспортном средстве… проще говоря, на угнанном коне, он ворвался в один из поселков, схватил четырнадцатилетнюю Лидию и умчал ее в лес, где жестоко надругался, лишив девственности и самой жизни.

Вот этого я понять не могу. Случись у меня в графстве такое, разве я сидел бы в салуне со щербатым стаканом в руке? Я бы объездил все ранчо, поговорил с каждым погонщиком, любому поденщику заглянул бы в глаза, выслушал миллион сплетен, но вычислил бы любителя быстрой скачки на чужих лошадях. Меня не проведешь, я повидал на веку немало кристально-лживых глаз и бесстыжих взглядов всяческой дряни, мнящей себя в безопасности. Приходилось видеть и тупые буркалы, где душа давно утонула в дрянном виски. И у каждого через эти дырки в голове я выволакивал на свет правду.

Будьте уверены, я бы его нашел, прежде чем он умчал в лес юную Лидию. А потом я бы выбил из него все необходимые доказательства и с легким сердцем отправил бы его на виселицу. Может быть, кто-то скажет, что работа у меня грязная. Плевать, мне не перед кем рядиться в белое. Зато юные девственницы ходят по нашим улицам, не опасаясь, что кто-то умчит их в чащу иначе, как с их доброго согласия.

Кургузый меж тем продолжал свою скорбную речь:

– Следствием достоверно установлено, что восьмого августа сего года означенный Алекс Петришев, по обыкновению скрыв лицо за маской, ворвался на угнанном коне в один из поселков и, схватив на глазах матери одиннадцатилетнюю Анну, умчал ее в лес…

– Да что вы нам сказки рассказываете! – не выдержал бородатый Марк Брайен. – Повесить этого типа – и дело с концом! А шерифа, который его столько времени ловил, на соседней ветке вздернуть, другим в назидание!

– В нашем законодательстве, – постно произнес кургузый, – нет смертной казни. Всякий человек имеет право на жизнь, и отнимать ее – недопустимо!

От таких слов поневоле в затылке зачешешь. Нет, я и сам не против красивой болтовни, а Перси Бичер, старый сутяга, сидящий от меня через человека, такие речи загибает, что всякого поневоле берет оторопь. Но сказануть такое, как наш гость, это уже слишком. Получается, что какой бы вердикт мы ни вынесли, мистер Петришев останется жив и будет благоденствовать в федеральной тюрьме, сладко вспоминая, как мучил когда-то несчастных девочек. А каково будет родителям знать, что убийца их детей жив и при этом живет за их счет? Я – законопослушный гражданин, но такое государство не получило бы у меня ни цента налогов. Мне чужда идея мести – ветхозаветное «око за око», я полагаю, что преступника надо казнить без гнева и злорадства; просто повесить или просто пристрелить, как стреляем бешеных собак. Никому ведь не приходит в голову мстить зверю, погубившему человека. Таких просто убивают. Хотя, если бы родители девочек поймали убийцу прежде меня и расправились с ним самым жестоким образом, я бы не слишком старался найти виновников.

Все эти мысли промелькнули в моей протрезвевшей голове за долю секунды. И не один я думал так, потому что джентльмены, согласившиеся быть присяжными, разом задвигались и зашумели.

– Господа! – перекрывая гул голосов, закричал помощник судьи. – Позвольте мне продолжать! В деле имеется еще один фигурант, о котором я пока не сказал.

Присяжные расселись по местам и приготовились слушать.

– Самуэль Лежен, эсквайр, шестидесяти двух лет, бывший школьный учитель, ныне – на пенсии. В армии не служил, под судом не состоял. Следствием достоверно установлено, что восьмого августа сего года Самуэль Лежен отправился в лес на поиски грибов. При себе имел корзину, палку и нож. Последние два предмета приобщены к материалам дела. – Кургузый распахнул саквояж и непостижимым образом извлек оттуда палку, которая, казалось бы, никак не могла там поместиться. Следом появился небольшой ножик с наборной рукояткой. Ножом тут же завладел полковник Престон, а мне досталась палка.

Хорошая дубинка в опытных руках – серьезное оружие. Немало голов было вдрызг разбито безобиднейшими, казалось бы, палками. Но передо мной была не дубинка, а тросточка с палец толщиной. Такой можно раздвинуть траву, поворошить палые листья, или что еще делают сборщики грибов… В качестве оружия палочка явно не годилась.

– Необходимо добавить, что Алекс Петришев в тот день также имел при себе нож, тот самый, которым были убиты его предыдущие жертвы.

Из саквояжа появился еще один нож, попроще, но зато побольше размерами.

– По словам мистера Лежена, находясь в лесу, он услыхал крики о помощи, бросил корзину с набранными грибами и, оставшись с палкой и ножом, кинулся в направлении криков. Там он увидел Алекса Петришева и Анну, с которой был знаком, ибо проживал с ней в одном поселке. Причем картина, открывшаяся ему, не допускала никакой возможности ложного толкования…

* * *

Как назло на пути оказались лесопосадки; молодые сосенки встали стеной, переплелись ветками, так что продраться сквозь них было не так просто. И уж никак не удавалось бежать. А крик не утихал, отчаянный, полный ужаса и боли.

Сердце колотится в самом горле и, кажется, вырвется наружу вместе с дыханием. Непослушные ноги подкашиваются и не желают бежать.

Как-то вдруг вываливаюсь на полянку и вижу разом все: мотоцикл, ждущий в сторонке, а прямо перед собой – Аню, соседскую дочку. Аня полностью раздета, по груди течет кровь. Сразу вспоминаются рассказы, что уже год ходят по окрестным деревням, что маньяк, прежде чем изнасиловать украденную девчонку, делает ей надрезы на груди и насилует истекающую кровью. Сам насильник с ножом в руке стоит напротив Ани и свободной рукой стаскивает джинсы.

– Что ты делаешь, гад!

Палкой со всего маху вдоль хребта. Рубец, небось, и за месяц не сойдет.

Парень круто оборачивается. В глазах ни тени испуга. Кривая усмешка оскалом растягивает рот. Полусогнутая рука направляет нож в мою сторону. Во всей повадке чувствуется профессионал, перед которым я, что цыпленок перед мясником.

Удивительно, как много успеваешь заметить и понять за эту секунду.

Палка у меня снова на замахе, и я бью, стараясь попасть по руке с ножом. Мимо! Парень ускользает от удара и, словно слившись со своим кинжалом, прыгает на меня.

Сгубили его штаны, джинсы, спущенные, но не сброшенные окончательно. Убийца запутался в собственных штанах и не прыгнул, а упал. Инстинктивно я выбросил вперед левую руку… оттолкнуть?.. поддержать?.. Про нож, зажатый в кулаке, я попросту забыл. Лезвие легко вошло в мускулистый живот на все свои тринадцать сантиметров. Это мне потом сказали про тринадцать сантиметров, а прежде мне в голову не приходило измерять длину ножа.

Парень согнулся и, всхлюпнув, повалился на бок в сосновые иголки.

Я перевел удивленный взгляд на нож, по-прежнему зажатый в кулаке. Лезвие было чистым. И все же мой противник лежал на земле и беспомощно сучил ногами, словно еще собирался прыгать.

Спрятал нож, повернулся к Ане.

– Что с тобой? – Как будто сам не вижу и не понимаю ничего.

– Деда Сема…

– Сейчас я тебя перевяжу, и пойдем отсюда.

– Деда Сема, там…

Резко оборачиваюсь. Маньяк уже не скребет ногами, он ползет, стараясь дотянуться до оброненного ножа. Носком резинового сапога откидываю нож в кусты… хочешь, ползи за ним туда.

Чем же перевязать девочку?.. и во что одеть? Сарафан и трусики распороты ножом, убийца экономил время и не затруднялся в выборе средств. Обрывки сарафана сложил вчетверо, закрыл кровоточащие разрезы на груди. Какая же сволочь этот тип, на что позарился! Это же ребенок, грудка только-только начала набухать.

Поднял рубаху, скинутую мерзавцем, встряхнул… Надо же, чистая.

– Надевай.

– Нет! – отшатнулась испуганно, словно это не рубаха, а ее хозяин собственной персоной.

– Ну, что ты?..

– Это его.

– И что с того? Он твой сарафанчик разрезал, а мы его рубаху заберем.

Еле заставил одеться. Голышом ей не так страшно, как в его рубахе.

Этот за спиной хрипит и булькает. Может быть, хочет что-то сказать. Плевать на него. Сейчас главное Аня. Одна капля девочкиной крови важнее его поганой жизни.

Аня идти не может. Нервы, потеря крови, все разом. Беру девочку на руки, несу. Через полсотни шагов руки наливаются свинцом. Вроде бы весу в пигалице всего ничего, а вот, поди ж ты…

Тропка выводит на дорогу. Тут можно передохнуть. В любом случае, я больше не могу. Руки отваливаются.

Из-за поворота вылетает мотоцикл с коляской, на землю ссыпаются две фигуры с автоматами.

– Вот он! Стоять! Отпусти ребенка!

– Деда Сема!

– Тише вы! Девочка ранена. А тот, которого вы ищете, он в лесу. Я его, кажется, зарезал…

* * *

– В результате стычки между Самуэлем Леженом и Алексом Петришевым последний получил удар ножом в живот, от которого и скончался час спустя. Самуэль Лежен вынес раненого ребенка из леса, где был встречен людьми шерифа.

– Наконец хоть один мужчина в этой истории… – проворчал Марк Брайен.

– Я одного не понимаю, – встрял простоватый Бобби Сторм, – если убийцу зарезали, кого мы будем судить?

– Итак, материалы дела вам предоставлены, – произнес кургузый помощник судьи, – и теперь вам предстоит ответить на следующие вопросы… – голос его зазвенел и принял вид торжественности: – Народ против Самуэля Лежена, эсквайра! Виновен ли упомянутый Лежен в том, что имел и носил при себе нож неуставной длины – тринадцать сантиметров против дозволенных двенадцати, – изготовленный из инструментальной стали высокой твердости, что также является нарушением. Самуэль Лежен обвиняется также в том, что первым напал на Алекса Петришева, оскорбив его и ударив палкой вместо того, чтобы обратиться к нему со словами увещевания. Таким образом, неправильные действия Лежена вынудили пострадавшего принять адекватные меры самообороны и взяться за нож. Самуэль Лежен обвиняется в нанесении Алексу Петришеву тяжких телесных повреждений, повлекших смерть пострадавшего. Вам предстоит ответить на вопрос, виновен ли Самуэль Лежен в неоказании помощи раненому Алексу Петришеву, и были ли в его действиях отягчающие моменты, поскольку сам Лежен объявил, что не собирался помогать умирающему. Самуэль Лежен обвиняется также в сексуальных домогательствах по отношению к несовершеннолетней Анне N. Не будучи ни ее родителем, ни опекуном, ни медиком, имеющим соответствующий диплом, он касался обнаженного тела девочки и нес ее на руках, что, несомненно, можно расценивать, как действия сексуального характера…

Там было еще много пунктов обвинения, так что под конец ум у меня начал заходить за разум. Перед нами лежали два ножа, причем тот из них, что принадлежал маньяку, был, по крайней мере, на дюйм длиннее, а нам говорили что-то о правах убийцы и называли его пострадавшим. Более того, спаситель девочки непостижимым образом превращался в насильника. Люди за столом трясли головами, как бы стараясь прочистить уши и убедиться, что они не ослышались. Один крючкотвор Бичер впитывал юридические извращения кургузого всеми порами высохшей души. Но даже он, как оказывается, готовил речь в защиту обвиняемого. Меня же интересовало одно: сколько лет каторжных работ готовит отставному учителю государство, столь гуманное, что даже детоубийцу и насильника оно не смеет покарать, как то полагается у нормальных людей.

– По-моему, он издевается над нами, – прогудел Марк Брайен, когда обвинительное заключение было прочитано. – Предлагаю гнать его взашей.

– Нет, – возразил я. – Сначала мы должны вынести вердикт. Иначе, господин помощник федерального судьи вылезет из своего вихря в такой стране или таком времени, где его выслушают с сочувствием и признают честного человека убийцей.

И мы вынесли вердикт.

Нас было двенадцать очень разных джентльменов и, честно говоря, не все были в достаточной степени уважаемы, чтобы избираться присяжными. Среди нас был Перси Бичер, который в угоду юридическим хитросплетениям мог проголосовать за любой приговор. Среди присяжных был полковник Престон, полагавший, что штафирка всегда неправ и заслуживает наказания. Среди нас, в конце концов, был Робин Тоб, которого хлебом не корми, но дай засудить невинного. Но сегодня все двенадцать присяжных по всем пунктам обвинения признали Самуэля Лежена невиновным. Мы скрепили вердикт своими подписями и проводили мистера Эйваноу до вихря, ожидавшего его у коновязи.

Мы все сделали по совести, но не ради уважения к законам, которые уважения не заслуживают, а, как сказал Марк Брайен, ради единственного мужчины в этой неприглядной истории. Пока в той стране, откуда прибыл мистер Эйваноу, есть такие нарушителя закона, для нее не все потеряно.

Наталья Сорокоумова Теория воспитания

…Помнится, мы сидели с Ним в каком-то грязном ресторанчике, полном шума, сигаретного дыма и скверной еды. Он сидел напротив, подперев кулаком щеку и, казалось, смотрел мимо меня. Непонятно было – слушает или нет. Я говорил Ему что-то про теории воспитания, вспоминал, по-моему, даже Макаренко, на что Он только чуть приподнял тонкую бровь, не ответив. Точно помню только одно из последних своих предложений:

– Дайте мне один шанс! Разрешите мне встать во главе операции, и я превращу бесов в ангелов!

Тогда Он горестно вздохнул, перестал подпирать голову кулаком и ответил, но не мне, а маслянистой поверхности кофейной чашки:

– Между нами говоря, все это исхожено вдоль и поперек. Бесы-ангелы, плохие-хорошие, светлые-темные… Вот ты – и не обижайся, пожалуйста, – бес по натуре, ангел по крови. Как использовать твою внутреннюю борьбу света и тьмы на благо человека? Так, как предлагаешь ты? Власть – всегда испытание, всегда соблазн…

И я закричал:

– Я хочу реабилитироваться!..

И Он тоже что-то сказал в ответ…

А потом – темнота.

…Кто я? …Где я? Я слышу звуки, вижу свет, чувствую холод… Неприятный холод. И почему мимо меня идут люди, смотрят жалостливо, бросают монетки?

Может, я пес?.. Нет, слава богу, руки и ноги в порядке… В порядке?! Ох, я же совсем голый! А вокруг – снег, слякоть, сырость, бр-р… Так кто же я? Пустота в памяти…

* * *

Мимо голого молодого человека шли люди. Юноша обхватил замерзшими руками синие колени, съежился. Кто-то бросил еще монетку. Кто-то сказал на ходу:

– Может, «Скорую» вызвать? Псих тут, вдруг буйный…

Потом возле дрожащего молодого человека остановился странного вида гражданин – в сильно потертом пуховике, грязном, как асфальт тротуара, в драных джинсах, в растоптанных ботинках без шнурков… В руках у гражданина была клеенчатая сумка. В ней побрякивали пустые бутылки.

– Ну, ты, – гнусаво сказал гражданин, присаживаясь рядом. – Ты больной или просто – наркоман?

– Не-ет, – ответил юноша, стуча зубами. – А вообще – не знаю.

– Поня-ятно, – неопределенно протянул гражданин, придирчиво оглядывая юношу. – Вроде чистенький… Ладно, пошли. Придумаем что-нибудь…

– Но как же я… – испуганно вскрикнул молодой человек, моментально представив себе последствия прогулки по улице голышом.

Гражданин встал и расстегнул куртку. Под ней оказалась еще одна – такая же потертая и сношенная, но не такая грязная. Верхнюю куртку гражданин накинул на плечи несчастному.

– На-кась, да пошли скорей, обморозишься, – сказал гражданин и бодро зашагал вперед. Юноша, стараясь прикрыть длинной полой куртки худые колени, бросился за ним, стараясь не поднимать глаз и не сталкиваться с прохожими.

Люди брезгливо отворачивались. Люди делали шаг в сторону, чтобы пропустить странную парочку. Некоторые даже плевались вслед.

Гражданин привел молодого человека в подвал. Тут было тепло, темно, сыро и пахло мышами вперемешку с грязным бельем. Зажглась пыльная лампочка в углу. Юноша скромно присел на перевернутый ящик у входа. Гражданин сосредоточенно порылся в огромном мешке, а потом швырнул на колени молодому человеку джинсы, черную рубашку, толстенный свитер, пропахший табачным дымом, и кроссовки. Все мятое, сношенное, но (удивительно!) чистое, выстиранное. Пока юноша, краснея и совершая стыдливые телодвижения, натягивал одежду, гражданин быстро накрыл на «стол». Появилась банка тушенки, миска с гречневой кашей, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, зеленые мятые стрелки лука и початая бутылка водки.

– Меня Борисом зовут, – сказал гражданин. – Давай, парень, садись… Заправимся, чем бог послал.

Ели молча. Борис два раза наполнял стаканы водкой, а потом убрал остатки.

– Завтра погреемся, – объяснил он. – Да и напиваться зимой – опасно. Мой бывший сосед замерз насмерть на улице. Украл все мои деньги и напился. Теперь – там… – и он многозначительно показал глазами на закопченный низкий потолок подвала.

Юноша старательно жевал гречневую кашу. По телу растекался приятный жар, ноги согрелись, растворился в хмельных парах колючий страх перед неизвестным будущим и прошлым.

– Так кто же ты, Маугли? – спросил Борис, растягиваясь на деревянном топчане и закуривая.

– Не помню, – тоскливо ответил молодой человек. – Ничего не помню.

– Ну, ладно, – добродушно сказал Борис. – Поспишь, в себя придешь – да и вспомнишь. Видал я таких…

Он закрыл глаза, выпуская колечками дым изо рта. Юноше внезапно захотелось сделать что-нибудь для этого доброго человека.

– Дядя Борис, – шепотом сказал он, – скажите, а чего бы вам больше всего хотелось?

– Вообще или сейчас именно? – проворчал Борис, не открывая глаз.

– Ну, сейчас… И – вообще.

– Сейчас – чтоб из подвала до весны не выгнали. А то начальник жилконторы – сволочь, каждый день грозится.

Юноша обдумал услышанное. Вот если бы эту сволочь, начальника – да к ногтю, чтоб неповадно было жизнь портить добрым людям. Юноша вздохнул – внутри чувствовалась какая-то невосполнимая пустота, горечь тяжелой утраты.

– Была у меня жена когда-то, – говорил Борис, лежа с закрытыми глазами. – Хорошая женщина, терпеливая. А я, дурак, бегал от нее, пить начал. И вот, скатился до бомжа. Сейчас поумнел, конечно, философом стал, да только жена моя, наверное, уж не простит теперь.

– Если умная женщина – поймет, – застенчиво прошептал юноша. Но Борис его не слушал – ему хотелось выплеснуть застарелую боль.

– Дети тоже хороши, от папки отказались… Да я их понимаю – по пьяной лавочке не раз лупил. Сыну даже как-то бровь разбил – а как, не помню. Дети взрослые уже, может, внуков народить успели… Ох-хо-хо… Все было, все. Бросил, растоптал, ничего не осталось…

Он что-то еще бормотал, вздыхая, и уснул.

Юноше не спалось. Ничего не зная о себе, он вдруг изо всех сил пожалел бедного дядю Борю.

«Вот ведь какие люди бывают, – восхищенно подумал он. – Минималисты. Философы. А жизнь вот его как – избила». Он даже всхлипнул от жалости. Сунул в рот стрелку зеленого лука и уставился в грязное зарешеченное окошко под самым потолком.

На следующий день они собирали бутылки. Борис терпеливо и подробно объяснял, какие брать стоит, а какие нет, советовал обходить стороной милицейские посты, а потом взял с собой на вокзал – там можно было наняться на разгрузку вагонов.

Им повезло, в свой подвал они вернулись с деньгами и едой. Борис больше не спрашивал юношу о его жизни и не задавал вопросов: вспомнил – не вспомнил. Найденыша он называл Пацан.

Ели горячую тушенку, давились ароматным паром и ухали от удовольствия. Борис после еды тотчас уснул, а Пацан взял на себя обязанности домашней хозяйки: убрал со стола, заботливо смахнул крошки в ладонь и высыпал за порог – воробьям, припрятал остатки еды и водки, отмыл от застарелых пятен тарелки и миски.

Спать не хотелось. Тогда он закутался поуютней в свою куртку и пошел побродить по улицам.

Через квартал он увидел золотой крест церкви. Шла служба, теплый свет поманил к себе бродяжку. Пацан вошел в церковь, перекрестился у порога и – бочком-бочком – пробрался поближе к иконам.

Глядя на грустный лик распятого Христа, он сглотнул подступившие к горлу слезы умиления и стал говорить про себя: «Боженька наш, любимый. Наверное, совершил я тяжкий грех, раз наказал ты меня потерей памяти. Но все равно тебя люблю. И ты меня тоже любишь, раз поворачиваешь на правильный путь. Ты, Боженька, меня прости, а еще прости моего благодетеля, дядю Бориса. Пошли ему милости неземной, пусть сволочь-начальник жилконторы не выселяет его из подвала, а то куда ему идти – зимой? Пусть его дети на него не сердятся, жена простит. Если бы я мог, Боженька, я бы сам ему помог. Но нету у меня такой силы. Поэтому вся надежда на тебя. Аминь».

Конечно, Бог ничего не ответил ему, но на сердце было тепло и спокойно. Хотелось верить, что молитва дошла до божественных ушей.

Он простоял в церкви несколько часов. Кончилась служба, а он все просил и просил здоровья для Бориса, счастья для тех, кто разрешил ему копаться на свалке в поисках бутылок, солнца и радости всем живым существам, созданным Богом. Слезы так и лились из его глаз. Растроганные служки и прихожане совали ему в руку деньги.

Пацан вернулся в подвал и застал неприятную картину: Борис, кряхтя, вытаскивал из подвала свой нехитрый скарб. У подъезда стоял толстый человек в дорогом черном пальто и грозно следил за Борисом.

– Что случилось? – шепотом спросил Пацан, оглядываясь на грозного человека.

– Выселили, – ответил Борис. – Сволочь начальник! Дал бы еще хоть пару недель, до весны…

– Пожалуйста… – Пацан был готов зарыдать. Оставаться на ночь на морозе ему было просто страшно.

– Кто такой? – сердито спросил начальник жилконторы. – Документы есть?

– Беспамятный он, – ответил Борис. – Больной человек.

Пацан молча принялся помогать Борису.

– Ладно, – внезапно сказал человек в черном пальто. – До тепла – живите. Только смотри у меня, Борька, чтоб ни блох, ни крыс… Только раз кто-нить пожалуется – сразу в ментовку сдам.

Борис изумленно икнул. Черное пальто важно направилось в подъезд.

– Ну, Пацан, благость на тебя спустилась, – проникновенно сказал Борис. – Чудо воистину.

Вещи пришлось таскать обратно. Ночью Пацан не спал – уставившись в грязный потолок, шептал молитвы и улыбался.

Утром в подвал робко постучали. Борис, сердито ворча, сполз с топчана и открыл дверь. На пороге стояла женщина – немолодая, но еще красивая, испуганно-удивленная. Она увидела заросшего щетиной Бориса и прижала к щекам ладони. Он тоже остолбенел.

– Боря… – сказал женщина срывающимся голосом. – Боря… Боже мой… Какой ты стал…

– Ты… как меня нашла? – хрипло спросил Борис. Пацан видел, как он тщетно пытается пригладить всклокоченные волосы и застегнуть пуговицы на поношенном пиджаке.

– Люди видели, сказали, – женщина с жалостью оглядела его с ног до головы. – Пойдем, Боря. Домой пойдем.

– Так ты – что ж… За мной пришла?

– Пошли-пошли, – повторяла она.

– Пацан, это жена моя, – сказал Борис. – Простила.

– Это ж здорово! – ответил Пацан застенчиво. – Услышал-таки Бог! Услышал!

– Я тебя, Пацан, заберу, – торопливо говорил Борис, натягивая стоптанные сапоги. – Только вот сам устроюсь и тебя сразу заберу. Ты начальника не бойся – сказал, что до весны жить можно, значит можно…

– Удачи тебе, дядя Борис…

Дошли молитвы! Борис ушел, а Пацан сорвался из подвала и помчался в церковь.

«Боженька! Благодарю тебя!»

Блаженство плескалось в нем. Бог услышал молитвы. Какой-то бродяжка без памяти обратился к нему, и он услышал! Мало того – исполнил желание!

«Боженька! Куда мне направить стопы свои?»

Какой-то служка подошел к нему и спросил:

– Бродяга? Голодный?

Пацан кивнул.

– Пошли, есть работа. Накормим и одежду дадим.

«Боже милосердный! Ничего не пожалею… Пусть все будут счастливы!»

За спиной вырастали крылья…

Благослови, Боже, все живое на земле…

Все может Господь! И меня он слышит! И я… Бог!

На глазах изумленных прихожан он упал на колени перед иконами и принялся истово молиться.

– Блаженный, – сказал кто-то.

Он не слышал. Невиданная сила поднимала его над землей… Он ступал ногами по облакам, вдыхал ароматы рая… Все могу. Бог мне помогает.

«Боженька! Дай мне власть! Позволь мне даровать рабам твоим благости и свет! И буду я, как ты, отче наш…»

Пацан парил в воздухе. Но чем выше он поднимался, тем горячее становился воздух. Пацан величественно взмахнул рукой и приглушил солнце, чтоб не жгло лицо… Все могу!

– Боже, всем – счастья! Всем!

Лететь было легко. Прихожане падали на колени перед ним, батюшка перекрестился…

– Ангелам я подобен!..

И в следующую секунду кто-то схватил Пацана за руки, скрутил и швырнул на Землю.

– Я же говорил – власть это соблазн, – сказал мне Он. – А ты – бытие определяет сознание, бытие определяет…

– Но у меня почти получилось! – уныло сказал я, мелкий бес, возомнивший себя Богом. – Я ж людям надежду вроде как дал…

– Дал… – передразнил меня Он. – А дальше – что? Чудеса творить – это каждый ангел и бес может, только чудеса разного качества. Тебе дали шанс, ты опять – за свое. Не быть черному белым.

– Может, трудотерапию попробовать? – заискивающе спросил я. Ну, не хотелось мне назад, в ад кромешный, в это пристанище униженных, оскорбленных и стенающих. Лучше уж на Земле, голышом по улицам бродить.

– Трудотерапию? – переспросил Он. Я ему уже надоел. Все мои теории в прах рассыпались перед его аргументами. – Ну ладно…

…Кто я? …Где я? Я слышу звуки, вижу свет, чувствую холод…

Кто-то сует мне в руку кайло.

– Пошли, хорош прохлаждаться… – говорит сиплый голос. – Здесь рудник, а не курорт.

Громко гогочут огромные бородатые мужики… Один из них грубо пинает меня под зад…

«Боже! Благослави этих людей!»

Александр и Дэн Шорины Муза

– Ты чего смурной, Игорек? Через два часа – море!

Улыбка соскучившегося без общения водилы делала его похожим на хомячка, набившего защечные карманы зерном.

– Ну и где оно, море? Пять тыщ километров ехал, чтоб увидеть, – спросил я.

Я втюхал ему байку, что никогда не видел моря, дабы настроить водилу на лирический лад. Лирик-хомяк. Прикольно, да? И он повелся: начал рассказывать о том, какое оно – море. Да так вкусно это у него получилось, что я поневоле заслушался:

– …ворочается, как большое животное.

Мне понравилась метафора, и я поддержал:

– Животное, которое хочет сожрать Землю… – и тут же осекся, почувствовав неуместность своей буйной фантазии.

Но он ничего, нормально так отреагировал:

– Ага, хочет. И злится, штормит, когда не получается…

Пока водила болтал, мысли мои обратились к литературе. Для чего я взял с собой КПК-шку – маленький портативный комп? Ясень пень: чтобы в любых походных условиях не прекращать писать. Но писатель предполагает, а время – деньги. Как раз отсутствие последних и вынуждало меня последние десять дней ночевать в палатке, минуя города, еду готовить на костре и кормить собой комаров. Блин, девушкам путешествовать намного проще: и покормят, и напоят, и… Впрочем, это уже лишнее – у них свои проблемы. У меня, конечно, проблем тоже набралось за эти десять дней, хоть роман пиши. «Из жизни автостопщика»… А что, это идея!

Так, на фиг все идеи. Мне сейчас необходимо выйти из походного состояния. Обналичить кредитку. Снять комнату с видом на море. Помыться, постираться. Въевшийся в одежду запах костра раздражал меня в последние дни не меньше, чем комары. Путешествие грозило оказаться испорченным, даже толком не начавшись. И как первобытные люди умудрялись существовать под открытым небом? Во всяком случае, понятно, почему они, в итоге, создали цивилизацию.

И снова водила прервал мои размышления:

– Да ты не слушаешь совсем, паря! Вон, оно море-то. Глянь в окно!

Я посмотрел. Животное оно не напоминало – просто серо-голубая полоска, притаившаяся у горизонта. Но на душе стало веселее: я добрался, я все-таки добрался!

Говорят, все южные города чем-то похожи. Размеренное течение жизни, местные жители, свысока глядящие на туристов, громоздкие пансионаты, соседствующие с неказистыми домишками, которые того и гляди развалятся под напором ветра. И пляжи, пляжи, пляжи… Чтобы отыскать банкомат, пришлось протопать пару километров, и каждый новый квартал был как две капли воды похож на предыдущий. В какой-то миг мне даже показалось, что я брожу по кругу, но нет, море все время было по левую руку. Я устал. После лесной жизни город казался серым, однообразным и бесполезным: здесь негде разбить палатку и развести костер. За две недели я совсем отвык от цивилизации.

Прохожие бросали на меня косые взгляды. Взлохмаченный, небритый, пропахший костром и лесом, я ничуть не походил на среднестатистического туриста. Впрочем, баба Лиза, у которой мне порекомендовали остановиться, только скользнула оценивающим взглядом и коротко назвала сумму. Я нахмурился. По словам моих знакомых, в прошлом году стоимость комнаты у бабы Лизы была поменьше. Однако прежде чем начать торговаться, я решил посмотреть на жилье. И расцвел, забыв о деньгах!

– Вход отдельный, до пляжа – двести метров… – ворковала она, стараясь получить свои деньги.

А я просто млел. Между двухэтажным деревянным домом и сараюшкой, в которой мне было предложено жить, лежал широкий – метров тридцать – двор, наполненный терпким с кислинкой запахом моря. Во дворе раскинулся абрикосовый сад, крупные налитые солнцем плоды считались здесь обычным делом, как в средней полосе яблоки. От покосившегося столба к сараю шли провода – значит, здесь есть электричество. Чуть в стороне, у входа – летний душ с прислоненным к нему выгоревшим шезлонгом. Внутри сарая стояла широкая пружинная кровать, тумбочка и письменный стол, на котором предыдущие жильцы, скорее всего, просто обедали. Я собирался трапезничать в самом дешевом кафе, поэтому письменный стол будет мной использован по его прямому назначению. Как подставка для КПК. Я готов был расцеловать эту самую бабу Лизу, ведь здесь я буду творить!

– Спасибо, меня все устраивает, – только и сказал я, забыв даже поторговаться.

– Ужин принесу за отдельную плату, – сообщила мне хозяйка, когда я отдал деньги за неделю вперед.

Есть мне пока не хотелось. Оставшись один, я первым делом поставил комп на подзарядку и лишь потом пошел мыться и стираться. Въевшаяся в дороге грязь отстирывалась с трудом – я дважды прополоскал в холодной воде джинсы, выстирал футболку, и переоделся в состоящий из светлых шорт и броской клетчатой рубахи – «городской прикид». В нем я почувствовал себя человеком. Творчество ждало меня, я должен был доказать миру, что творец – он и на море творец. Но КПК еще не зарядился, поэтому я решил позволить себе небольшую поблажку: море, ребята, похоже на женщину, с ним нужно знакомиться в первую очередь, иначе взаимности ждать не стоит.

Путь к пляжу лежал через пансионаты. Жара еще не спала: вечер только вступал в свои права, и за заборами пансионатов еще вовсю веселились дети, а на шезлонгах под зонтиками нежили свои телеса дородные дядьки и тетки. Цивилизация!

Я попытался взглянуть на себя со стороны: не чужой ли я на этом празднике жизни? Светловолосый веселый парень, правда, не слишком загорелый, но это упущение я собирался наверстать в ближайшие несколько дней. Казалось, я идеально вписывался в пеструю толпу курортников. Тут мой взгляд упал на грязные походные кроссовки, и я шмыгнул носом, сделав себе пометку «купить легкие тапочки». Лесные ночевки следовало срочно выбросить из головы, если я не хотел испортить себе весь отдых.

«Преобразовав» себя в полноправного члена отдыхающего сообщества, я неожиданно сделал парочку открытий. Во-первых, мне хотелось так же лениво и бездумно, как все эти люди, предаться купанию и отдыху, а во-вторых, я отметил количество красивых девушек вокруг. Оба открытия меня не слишком порадовали: и то и другое сулило препятствия творческому труду, поэтому было принято соломоново решение: море и девушки должны использоваться по назначению в разумных пределах. Какие пределы считать разумными следовало определить на месте, однако врожденное чувство меры не должно было меня подвести.

Следуя этому плану, я быстренько окунулся (море было теплым, и я подумал: «Если оно животное, то сегодня это животное доброе и сонное»), и растянулся на песке, высыхая и рассматривая других купающихся, преимущественно, конечно, девушек. А посмотреть было на что: и морковно-красные от переизбытка солнца северянки, и смуглые местные красотки со вздернутыми носиками, и даже две негритянки, которым вообще непонятно зачем загорать… Следуя привычке любую свободную минуту использовать для литературных трудов, я мысленно начал уже воображать личную жизнь ближайшей ко мне смуглянки (кудрявые черные волосы, веснушки, мини-бикини), когда вдруг мой взгляд, скользнув, упал на Девушку в белом, медленно идущую по песку. И тут же мой интерес к смуглянке пропал.

Привычку оценивать свои чувства со стороны я пестовал уже несколько лет. Каждый писатель должен понимать мотивы хотя бы своих поступков, иначе ему как писателю грош цена. Я сосредоточился и попытался выявить причину интереса к незнакомке. И – вот странно! – не смог: девушка как девушка. Белое прозрачное платьишко, под которым виден такой же белый раздельный купальник, черные длинные волосы (действительно длинные, почти до поясницы), европейское лицо с капелькой азиатской крови, сказывающейся в разрезе глаз и высоких скулах. Походка медленная, словно не идет она по песку, а плывет… Вот оно! Походка! Именно она меня заинтересовала.

Между тем Девушка в белом остановилась от меня в нескольких метрах, легким, неуловимым движением избавилась от платья и «поплыла» в сторону моря. Кожа ее была светлой, чуть тронутой легким загаром, а купальник даже белее платья – просто белоснежный. Неожиданно вспомнилась какая-то старая примета: по тому, как девушка входит в воду, можно определить какая она любовница. Она вошла так, словно и не было границы песка и моря: без паузы, без малейшего раздумья. В этот момент я поймал себя на мысли, что КПК, по-видимому, уже зарядился, а домой совсем не хочется…

Пару минут я предавался внутренней борьбе, не забывая, впрочем, даже во время особо яростных аргументов и контраргументов поглядывать на голову девушки, мелькавшую среди волн. Та часть моего «я», которая была за возвращение в сарайчик, ужин «от бабы Лизы» и упорный труд на ниве литературы, уже почти праздновала победу, когда незнакомка показалась из пены прибоя во всей своей красе. Желание писать сразу же куда-то испарилось, да и сам факт препирательств потерял всякий смысл: я уже твердо знал, что останусь, и обманывать самого себя было глупо. Вздохнув с облегчением, я уже внутренне прикидывал, что ей скажу, с мнимой беззаботностью проходя мимо, когда мой взгляд упал на платье, оставленное незнакомкой на берегу… Я чуть не выругался вслух! Возле ее платья на раскладном шезлонге (такие здесь дают напрокат, причем дерут за них три шкуры, это я уже выяснил) расположился дядька за пятьдесят довольно мерзкого вида, как мне тогда показалось: редкие, с залысинами, волосики желтоватого цвета, кожа – в тон – тоже желтоватая, нездоровая. Массивный нос контрастировал с маленькими, глубоко посаженными глазами, улыбка, которой он встретил объект моего внимания, показалась мне лошадиной.

Жуть! Что этот старпер делает рядом с моей прекрасной незнакомкой? Охраняет, как дэв, ее невинность? Или наоборот – под пологом ночи срывает цветы любви с поляны, по которой следовало бы гулять лишь эльфам? Как бы то ни было, но человек с лошадиной улыбкой уступил девушке свой шезлонг и тут же, отлучившись на минутку, принес еще один, в который уселся сам, и начал что-то увлеченно рассказывать ей.

Настроение упало ниже плинтуса. Логично было бы, конечно, переключиться на первоначальный план и уйти ужинать к бабе Лизе, но простые решения – не для меня. Я не только остался, но даже купаться во второй раз не пошел – чтобы, не дай бог, не упустить из виду незнакомку. Между тем Лошадиная улыбка решил, видимо, портить мне настроение и дальше: он не отлипал ни на секунду от своей спутницы, силясь своим ржанием вызвать аналогичную ответную реакцию у моей незнакомки, но та совсем не улыбалась и отвечала, похоже, рассеянно и невпопад. Взгляд ее время от времени скользил по пляжу, и мне показалось, что раз или даже два остановился на моей скромной персоне.

Наконец, они поднялись. Шезлонги тут же заботливо забрали работники пляжа – бронзовые парни в узких плавках. Незнакомка что-то сказала им, они ответили, и тогда, наконец, она улыбнулась: белоснежно, в тон к купальнику. Не спеша, я тоже поднялся и, отряхивая с себя прилипший песок, стал смотреть, куда направятся «голубки». Те шли в кафешку. И конечно – в шикарную, с неоновым оформлением и швейцаром.

Я потратил еще пару-тройку минут на внутренние терзания, которые длились до парадного входа, а затем шагнул внутрь – словно прыгнул в омут…

В кафе было прохладно и пахло пряностями. «Голубки» расположились на летней веранде. Лошадиная улыбка делал официанту заказ, судя по жестикуляции, – довольно замысловатый, а Девушка в белом рассеянно тыкала пальчиком в свое меню. Когда я сел за соседний столик и посмотрел в такое же меню, то мне стало ясно: попроси я повторить их заказ, и можно уже завтра отправляться домой «на бобах»… Но не уходить же? Заказав чашечку эспрессо, я присовокупил к ней бутерброд, цена которого показалась мне более или менее приемлемой, и пачку «Парламента» – ну не позориться же здесь с мятым «Петром I»?!!! Дождался, когда принесут заказ, и грустно закурил.

Между тем соседний столик довольно быстро оброс яствами, у меня аж слюнки потекли, пришлось отвернуться в сторону небольшой сцены, где музыканты настраивали инструменты, и успокоить урчавший желудок бутербродом, который оказался размером чуть больше пятака… Минута – и над площадкой потекла негромкая мелодия. Свет тут же притушили, танцпол окутала характерная для всех южных городов вечерняя полутьма. Световой день здесь короче, чем в средней полосе, и сумрак наползает неожиданно. В этой полутьме Девушка в белом, словно лебедь, поплыла к танцевальной площадке. Готов поспорить, все мужчины этого кафе перестали жевать и смотрели только на нее. Впрочем, не знаю – за всех не поручусь, но вот я точно перестал жевать. И курить тоже перестал. И даже, по-моему, дышать перестал…

Нет, она не была профессиональной танцовщицей. Строго говоря, она просто двигалась по танцплощадке без всяких там эффектных поворотов. Плыла. Она снова плыла!

Возможно, мне показалось, но во всем кафе воцарилась тишина: ни единого звука, кроме музыки. И лишь когда мелодия закончилась, словно прорвало плотину: где-то хлопнула пробка из-под шампанского, женщины и мужчины потянулись на танцплощадку, и новая мелодия, на этот раз – куда более живая, заразительная, закружила их в танце. Казалось, что в этом водовороте моя незнакомка должна непременно стушеваться, потерять свою медлительную прелесть, но этого не произошло: она по-прежнему плыла в своем темпе, и это, как ни странно, смотрелось так же хорошо, как и в первом танце…

Музыка заиграла медленнее, и ее подхватил за талию, закружив в танце, смуглый мужчина в светлом костюме. Она запорхала, как бабочка, словно и не было медлительности, подстроилась под партнера… Мельком я оглянулся на Лошадиную улыбку: улыбки-то у него как раз не было – флегматично и сосредоточенно он поглощал заказанные яства. Я отвернулся.

Хотелось ли мне потанцевать с ней? Конечно, хотелось! Но вот беда: откуда-то змеей выползло смущение – мне казалось, что в шортах я буду слишком контрастировать с приличной публикой в летних костюмах… Впрочем, зря я опасался: и пяти минут не прошло, как на танцплощадку выбрался толстяк в совершенно, на мой взгляд, неприличных шортах цвета хаки, и начал выписывать пьяные кренделя. И ничего – нормально. Я нервно сделал пару затяжек, притушил сигарету и пошел в круг танцующих.

Вблизи незнакомка показалась мне еще красивее, чем издалека: глаза ее блестели и излучали свет. На этот свет я и полетел, как мотылек – и следующий танец был наш.

Осторожно, словно хрупкую статуэтку, я обнял ее за талию и аккуратно закружил, подстраиваясь под ритм. Как оказалось, подстраиваться было излишне – она подчинилась, повторяя все мои движения, будто отражение. Будто часть меня. И я, уже ни о чем не думая, отдался танцу целиком…

Может быть, я заснул? Может, потерял сознание? Не помню ничего, кроме легкого головокружения и танца, бесконечного, как сама жизнь. Нет, все-таки припоминаю, что кто-то пытался меня отлучить, даже оторвать от незнакомки – бесполезно: словно и впрямь стала она «плоть от плоти»… И только потом, когда она сама отстранилась и, поклонившись на прощанье, пошла к своему столику, я вдруг понял, что имел в виду Платон, описывая муки разделенных надвое человеческих существ, потерявших свои половинки. Я больше не был целым без нее! Хотелось заплакать.

Я вернулся за свой столик. Закурил. С тоской посмотрел на то, как Лошадиная улыбка оплачивает счет…

И тут в мою безнадежность ворвался ее взгляд. Глаза в глаза. Длилось это целую вечность… А потом она вдруг улыбнулась и весело так, заговорщически, подмигнула мне. Я моргнул, и видение пропало – они пробирались между столиками к выходу.

– Счет! Официант, счет! – заорал я.

Не дождался, конечно. Оставил на столике заведомо большую купюру и рванул к выходу вслед за исчезнувшей парой.

Когда я выскочил из кафе, они уже почти растворились в темноте, пропитанной запахом моря – только вдали мелькнуло светлое платье. Стояла ночь, по-южному влажная и жаркая, со стороны моря дул легкий ветер, трещали цикады. Я рассекал вязкий морской воздух, стараясь догнать девушку и ее пожилого спутника. О чем буду говорить с ними, я еще не знал, ноги несли меня сами, такое ощущение возникает, когда бросаешься вниз с обрыва и никак не можешь остановиться. «Мистика какая-то», – подумал я отвлеченно и тут же отбросил эту мысль – никакой мистикой и не пахло, просто Незнакомка в белом основательно вскружила мне голову. Я остановился, когда она вместе со своим спутником скрылась в дверях роскошного пансионата, на фасаде которого горделиво красовались четыре звездочки.

В задумчивости я присел на лавочку. Закурил. Не идти же к ним в номер! Самое логичное – отправиться домой и вернуться сюда утром или днем – сейчас они наверняка лягут спать… На мысли «лягут спать», я представил, как Лошадиная улыбка обнимает мою незнакомку и меня передернуло.

В общем, вопреки всякой логике, я остался на месте, нервно куря одну за другой сигареты, а проклятое воображение, натренированное литературными занятиями, продолжало выдавать эротические сцены, постепенно сменяющиеся картинками жесткого порно. Я решил не мучиться и уйти. Докурил очередную сигарету, поднялся… В этот момент дверь пансионата приоткрылась, и из нее выскользнула она.

Я ожидал всего, чего угодно, но только не этого! Старая примета оказалась верна – как девушка входит в воду, такова она и в любви. Без секундной задержки, без малейшего колебания, незнакомка вплыла в мои объятия. И снова был танец, и снова я почувствовал себя единым существом: двуглавым, четырехруким и четырехногим. И только когда одежда сама по себе слетела с нашего единого тела, мелькнула мысль, что Лошадиная улыбка может нас застукать. Эта мыслишка не могла помешать нашему единению, но ее хватило, чтобы наше четырехногое существо встало на две (мои) ноги, и переместилось в кусты. Наверное, кустарник должен был поцарапать наше тело. Но не поцарапал. Это был наш танец, наша ночь и все вокруг, даже кусты, были на нашей стороне.

Спустя вечность, вечность и еще раз вечность, когда я расслабленно курил, а она сидела у меня на коленях, обвив руками мою шею, я узнал ее имя – Ирина. Мысленно я сразу переименовал ее в «Инь».

Меньше всего в этот момент мне хотелось допытываться о мотивации ее поступка, но один важный вопрос я не мог не задать:

– Кто он тебе? – спросил я. – Отец? Любовник?

Она пожала плечами:

– А есть разница?

Разница была, конечно, принципиальная, но я не решился настаивать. У каждого свои тайны.

И тогда я начал рассказывать ей о себе. Сначала немного сбивчиво, потом увереннее. Рассказал, что я – начинающий писатель (нет, не так, я назвал себя «литератором» – это слово мне всегда нравилось больше), что здесь, на отдыхе, продолжаю творить и очень надеюсь, что напишу что-нибудь стоящее…

Ирина-Инь слушала внимательно, но почему-то все время улыбалась, а, услышав о писательстве, вдруг звонко рассмеялась:

– То ли мне везет на литераторов, то ли они притягивают друг друга…

– Что? Твой… он тоже литератор?

– А ты не узнал? – в ее голосе прозвучало сомнение.

– Н-нет, – покачал я головой. – А что, был должен?

– Я думала, Куцего знают в лицо…

– Как-как? Куцего? Аркадий Борисович Куцего?!!

– Ну да!

Если бы она оказалась наследной принцессой княжества Монако, то и тогда я был бы поражен меньше. Тот, кого я весь вечер именовал Лошадиной улыбкой, не кто иной, как писатель с мировым именем Аркадий Куцего! Этого просто не могло случиться!

Я мотал головой, словно нокаутированный в первом же раунде Майком Тайсоном «Черный носорог» Клиффорд Этьен, пытаясь разложить и собрать по кусочкам заново все мысли о Лошадиной улыбке. Как я мог не заметить, что у него лицо мыслителя? Как мог не признать с первого же взгляда того, чьи книги будоражили мое воображение не первый год? Того, кем я всегда так восхищался? Мне было стыдно. А вдруг… Вдруг она – его жена, а я…

Пока я путался в мыслях, как муха в паутине, Ирина уже оделась (только тут я заметил, что на этот раз платье на ней было не белым, а черным, как южная ночь) и смотрела на меня выжидающе, как бы говоря своим видом: «Провожай!»

Провожать было, слава богу, недалеко, и с этим квестом я справился успешно. Даже поцеловал ее на прощание, но мысли мои крутились только вокруг личности Аркадия Борисовича. Если бы я знал, что это он… Если бы хоть на секундочку мог себе вообразить…

Как-то «на автомате», продолжая все время думать о нем, я добрался до своей сараюшки и первым делом открыл на КПК «Ось второго порядка» – любимый, читанный-перечитанный роман Аркадия Куцего.

Как ни странно, перечитывать книгу не захотелось. Я переключился на текстовый редактор и начал писать рассказ об автостопе. Слова текли, словно вода. Вода, в которой плавает лебедь Ирина-Инь…

Так я и заснул в обнимку с компьютером.

После бурной ночи я планировал спать минимум до обеда, но проснулся внезапно, словно кто-то постучал в ставни моего сна. А может, сработала привычка подниматься рано, засонь-автостопщиков трасса не любит. С трудом разлепив глаза, я выскочил во двор, направившись прямиком в душ. После умывания организм настойчиво потребовал завтрака, у меня даже возникло искушение постучаться в окно к бабе Лизе, но я вовремя спохватился, в красках представив, какой была бы моя реакция, разбуди меня кто-нибудь в такую рань. Постиранная вчера одежда высохла, и я переоделся в чистое, перед тем как отправиться в сторону пляжа – искупаться и, заодно, позавтракать.

На этот раз море было слегка встревоженным животным: возмущенно брызгало на берег пеной и ворчало, но меня все же приняло любезно – покачало на волнах и взбодрило. Обсыхая под утренними лучами, я прикидывал, сколько можно потратить на еду, когда вдруг увидел прогуливающуюся вдоль линии прибоя фигуру, показавшуюся мне знакомой. Вид у Аркадия Куцего, а это оказался именно он, был задумчивый, даже рассеянный, но при этом траектория его движения была удивительно верной: волны несли пену к самым его ногам, но теряли свою приливную мощь и откатывались, не доставая буквально нескольких сантиметров до ботинок – обувь оставалась сухой и безукоризненно чистой. И эта мелочь показалась мне чрезвычайно важной. «Передо мной человек, который выше обыденности, даже грязь к нему не липнет», – подумал я.

И в тот же момент, словно желая меня опровергнуть, какая-то особенно мощная волна покатилась к ногам литератора и разбилась о его ботинки. Впрочем, он этого даже и не заметил. Но я уже принял решение и, схватив одежду, уверенной походкой двинулся навстречу Аркадию Куцего.

Внутренне я приготовился к самому худшему: Куцего узнает во мне вчерашнего танцора, мысленно свяжет мою особу с ночным исчезновением Ирины, бросит мне в лицо обвинение или задаст каверзный вопрос. Отпираться, обманывать я, конечно же, сочту ниже своего достоинства и во всем признаюсь. Пусть на этом наше общение раз и навсегда закончится, зато все будет честно – это самое малое из того, что я могу сделать для своего кумира. А может, и не нужно никаких вопросов с его стороны – рассказать вот так, сразу, все начистоту – и все?

С этими мыслями я встал на пути писателя (волны зашипели у ног, словно потревоженный клубок змей) и сказал:

– Здравствуйте, Аркадий Борисович!

Не заметить меня было невозможно, и он вынужден был остановиться.

– Здравствуйте, – ответил он неуверенно, видимо, силясь вспомнить, где мог меня видеть.

Его мысли витали далеко, и мне снова стало стыдно: Аркадий Борисович, возможно, специально уединился, чтобы продумать замысел очередного гениального произведения, а я, итак со всех сторон виноватый перед ним, бесцеремонно возвращаю его к действительности.

– Извините, – начал я, – я в каком-то смысле ваш коллега… Начинающий автор… Узнал вас и решился подойти, чтобы… Чтобы выразить свое восхищение вашим талантом…

Я совсем смешался, чувствуя, что начинаю нести чушь, и умолк, так ничего толком и не сказав. Однако Куцего, видимо не единожды сталкивавшийся с поклонниками, взглянул хоть и с тоской во взоре, но все-таки снисходительно:

– Все мы когда-то были начинающими авторами…

Непонятно было, кого Куцего имеет в виду, говоря про «всех» – мы были вдвоем. Между тем мой кумир продолжал:

– …а кое-кто так и остался в статусе «начинающего».

Казалось, он раздумывает, будет ли удобно после этой фразы поклониться и пойти дальше, но этому мешала то ли вежливость, то ли что-то другое. Я растолковал это как: «Что мне делать с этим внезапно появившимся поклонником?» Никакого «вчерашнего танцора» во мне, он, конечно же, не признал.

И тут литератора, судя по всему, осенила какая-то идея: посветлев лицом, словно решив сложную задачку, он вдруг проговорил совсем другим, приглашающим тоном:

– Я сейчас как раз собирался завтракать. Не хотите ли, молодой человек, составить мне компанию? Как, кстати, вас зовут?

– И-игорь, – ответил я с заминкой, огорошенный столь неожиданным приглашением, не в силах поверить в свое счастье: завтрак с самим Куцего – это же событие, которое запомнится на всю жизнь! – Куда идти?

– Может быть, сначала, Игорь, хотя бы шорты наденете? – сказал он с легкой усмешкой.

Только тут я заметил, что стою перед ним в мокрых плавках, со скомканной одеждой в руках, и невольно засмеялся.

Кафе на этот раз было недорогим, а завтрак – вкусным. Я уплетал за обе щеки, чем, по-моему, вызвал невольное восхищение писателя.

Подождав, пока я доберусь до кофе, он вежливо спросил:

– И что вы пишете, Игорь?

– Фантастику, – пытаясь справиться с волнением, ответил я. – И реалистическую прозу. О людях.

– Это хорошо, что о людях, – в глазах Куцего мелькнула задорная искорка. – А стоят они того – люди?

– Стоят, – ответил я. – Литература должна писать о людях, иначе творчество бессмысленно! Вы не согласны?

– Почему же, согласен, – Куцего прищурился. – Только важно понимать, о каких людях нужно писать и как строить текст.

– И как его строить? – навострил уши я.

– Объяснить на пальцах?

– Если можно, да, – выдохнул я с тайной надеждой.

– Сожалею, молодой человек, но на пальцах ничего не получится, чудес не бывает. Мне необходимо видеть ваши тексты, чтобы дать более-менее объективные рекомендации.

Вот так рушатся самые радужные надежды. По-видимому, от Куцего не укрылся мой разочарованный вздох, и он сдался:

– Хорошо, приносите тексты, я смогу завтра уделить вам часок.

– Правда?! – я и мечтать не мог о такой удаче.

Куцего немного помолчал, и сказал:

– У меня к вам, Игорь, тоже будет просьба, причем неожиданная.

– Конечно! Чем могу быть полезен? – от волнения я перешел на какой-то высокопарный стиль. Наверное, мне казалось, что именно так следует вести беседу двум литераторам.

– Дело в том, – продолжал Аркадий Борисович, – что я отдыхаю не один. Со мной э… спутница. Это молодая девушка, ей хочется по вечерам хорошо проводить время: танцевать, развлекаться… А я, в силу некоторых объективных причин, не всегда могу составить ей компанию. Отпускать ее одну – тоже, как вы понимаете, боязно. Поэтому, если бы вы согласились иногда сопровождать ее…

Я обомлел. Во время нашей увлекательной беседы я, честно признаться, совсем забыл об Ирине. А вот теперь Мастер предлагает мне – ее вчерашнему любовнику! – сопровождать ее! Возможно ли такое?!

Писатель увидел сомнения на моем лице, но истолковал их по-своему:

– А! Как же я мог забыть? Вас, конечно же, заботит материальная сторона вопроса: развлечения здесь стоят денег, и немалых. Не беспокойтесь: я все оплачу. Мало того, я готов доплачивать за потраченное вами время…

– Нет!

– Отказываетесь от моего предложения? – удивился писатель.

– Да! То есть нет… Я хотел сказать, что платить за потраченное время – это уже слишком, – нашел я, наконец, что сказать.

– А, вы об этом… Пусть так, но счета, в том числе ваши, я просто обязан оплатить. Очень рад, что вы согласились.

Боже, как мне было стыдно, просто готов был сквозь землю провалиться! Куцего же напротив – пришел в отличное расположение духа.

Улыбаясь, он поднялся из-за столика:

– Вот и чудно! Вас не затруднит придти сегодня вечером в кафе «Элефант». Скажем, в 8 часов?

– Конечно, я приду, – сказал я таким тоном, словно назначили место и время моей казни.

И ушел в свой сарай, думая, что не решусь придти.

Конечно, пришел. Причем надел лучшее, что отыскалось в рюкзаке, даже выпросил у бабы Лизы утюг и тщательно выгладил рубашку, постирал и высушил походные кроссовки. Сказать, что я волновался, – почти ничего не сказать. Мне казалось, что наши отношения с Ириной, уже замечены проницательным Куцего, для которого людские души как раскрытая книга. Я вновь и вновь мысленно сравнивал себя с Иудой, впрочем, начиная входить в положение последнего.

«Элефантом» называлась та самая кафешка, где мы вчера танцевали с Ириной. Я топтался перед ней, как грешник перед входом в преисподнюю: и знал, ведь, что зайду, и никак не мог решиться. Впрочем, может, и ушел бы восвояси, но сзади кто-то положил мне на плечо руку. Вздрогнув, я обернулся. Это был Аркадий Борисович, который спросил, улыбаясь:

– А вот и Игорь. Уже дожидается, оказывается, мы с тобой задержались. Знакомьтесь. Ирина, это Игорь, Игорь, это Ирина.

Я уставился на нее, лихорадочно пытаясь выбрать нужный тон. Она вновь была в белом. На этот раз платье было коротким, и заканчивалось вышивкой – точь-в-точь как у бабы Лизы на занавесках. От такого сравнения я нервно усмехнулся.

– Рада познакомиться, – сказала девушка с нейтральной улыбкой, будто и впрямь видела меня сегодня впервые. По идее, меня это должно было успокоить, но почему-то разозлило, и злость помогла мне взять себя в руки. «Буду общаться исключительно с Куцего, – решил я про себя. – Пусть играет роль декорации в этой сцене!»

Между тем мы прошли в кафе и сели за тот самый столик, где они провели вчерашний вечер. Официант принес меню, и начал вежливо расспрашивать у Куцего, будет ли сегодня он заказывать креветки.

Тот отмахнулся:

– Креветки и всякие там прочие суши – это для моей спутницы, а мне, пожалуйста, свежий шашлык, да поострее…

Пока они возились с меню, я сидел, помалкивая: не я заказываю музыку, не мне под нее и танцевать. Но официант вдруг выдал фортель, совершенно для меня неожиданный:

– А, молодой человек, который оставляет щедрые чаевые! Что будете заказывать сегодня?

Мать растак этого придурка! Покраснев, я попросил кофе и какой-то суп. Мне показалось, что Куцего посмотрел на меня с удивлением и даже хотел что-то спросить, но удержался. Настроение испортилось окончательно. По-моему, Аркадий Борисович это заметил, и счел своим долгом начать рассказывать Ирине о том, что я – его коллега, начинающий литератор. Он так и сказал – «литератор», на что Ирина прыснула, не удержавшись. По-моему, я покраснел.

Между тем Куцего продолжал:

– Литература, мой юный друг, не терпит легкомыслия, это серьезный труд, работа в поте лица от рассвета и до заката. Ну, или от заката и до рассвета, как кому удобнее. Выжимать из себя слова может любой графоман, едва научившись читать, а вот чтобы создать насыщенный образ надо быть не просто художником, но еще и трудоголиком, потому что образ этот будет от вас ускользать, как загнанный зверек. Вы будете раз за разом хватать пустоту, и только в тот миг, когда научитесь отличать пустую породу от рудоносной жилы, у вас появится шанс. Но между этим шансом и реализовавшим себя писателем – огромная пропасть. Вы будете рвать жилы, засыпать в обнимку с клавиатурой, чтобы поутру удалить написанное. Впрочем, о чем это я, предмет разговора знаком вам не понаслышке.

Я быстро кивнул, соглашаясь с маститым писателем.

– А еще литература никогда не принесет вам денег. Если вы мечтаете разбогатеть, советую прямо сейчас бросить это неблагодарное занятие и уйти в бизнес. Или в бандиты.

Куцего пристально разглядывал меня, словно размышляя, какая из этих стезей меня привлечет. Я поднял глаза на писателя и спросил:

– Но Аркадий Борисович, а как же вы?!

Моя растерянность не ускользнула от Куцего, и в ответ на этот, казалось бы, простой вопрос, он осунулся и тихим голосом, будто размышляя, сказал:

– Хотя, возможно, молодой человек, вы когда-нибудь найдете свою музу. Но лучше бы вам стать бандитом, честное слово.

Между тем вновь, как и вчера, заиграла музыка. Площадка понемногу начала заполняться танцующими.

«А фиг вам, – сказал я себе. – Сегодня вообще танцевать не буду!»

Словно разгадав мои мысли, Ирина, которой наш разговор, по-моему, уже порядком наскучил, сказала немного манерно:

– А не соблаговолит ли молодой человек пригласить девушку на танец?

Пришлось подняться. А что мне оставалось?

И в этот момент Аркадий Борисович сделал нечто вовсе неожиданное – он тоже поднялся, положил на столик несколько крупных купюр, сказал:

– Я, пожалуй, вернусь в пансионат, развлекайтесь без меня. Игорь, вы, надеюсь, проводите Ирину домой? Мы с вами увидимся завтра, как и договаривались.

Хотелось запротестовать, но маленькая ладошка Ирины уже крепко ухватила меня за запястье и потащила в круг танцующих. С Куцего она даже не попрощалась!

На этот раз никакого слияния с Ириной в единое тело я не чувствовал. Она, конечно, это заметила и шепнула с легким раздражением:

– Ты будто штык проглотил, что с тобой такое?

Я бы ответил, но в это время музыка стала громче, и разговаривать стало невозможно. Пожав плечами, я попытался расслабиться, но у меня не получилось. И вдруг я почувствовал поцелуй на своих губах. Это было так неожиданно, так остро, что где-то внутри меня образовалась пустота – пропасть, в которую я вдруг упал с головокружительной скоростью. Мне стало плевать и на Кучего, и на наши с ним литературные разговоры. Вообще плевать на все и на всех, а особенно – на гребаного официанта, который сейчас наверняка ехидно улыбается…

Впрочем, когда мы расплачивались, его улыбка была сама любезность. Подонок вновь получил крупные чаевые.

Выйдя из кафе, мы тут же попали в объятия ночи, и на этот раз они были холодными. Ноги у меня слегка заплетались, в голове шумело, ощущение – как будто хорошо выпил, хотя на деле – всего лишь бокал вина. Ирина взяла меня под руку и спросила:

– Мой кавалер пригласит меня на чашку кофе к себе, или сразу сдаст на руки дракону в замке?

Меня немного злила ее манера общения, но сейчас это уже не имело никакого значения – и получаса не прошло, как мы кувыркались на моей постели, принимая замысловатые позы. Любовницей она была прекрасной. Но именно любовницей, а не любимой: незримая тень Куцего лежала между нами, не давая слиться в единое целое.

Провожая ее в пансионат, я хранил молчание. И лишь когда стали прощаться, взял крепко за плечи и, глядя ей прямо в глаза, спросил:

– Кто он тебе? Отвечай!

– Любовник, – ответила она, будто в лицо плюнула.

Вернувшись домой, я долго вышагивал из угла в угол своей сараюшки – никак не мог успокоиться. А потом открыл КПК, и вновь начал писать – да так яростно, словно хотел вывернуть себя наизнанку. Слова ложились гроздьями – насыщенными, яркими, объемными, обличающими. Под утро я вдруг понял, что рассказ не об автостопе, а о любви и ответственности, о выборе и его последствиях. Там была девушка и дорога… И еще что-то, что нельзя передать в двух словах, что читатель может только пережить вместе с автором. Девушка в рассказе совсем не походила на Ирину, поэтому я мог смело показать утром текст Аркадию Борисовичу.

С Куцего мы, как и договаривались, встретились в кафешке. Когда я пожимал ему руку, то вновь почувствовал себя Иудой, целующим Иисуса. Честно – мне очень хотелось рассказать ему об отношениях с Ириной, и я даже начал:

– Вчера, когда вы ушли…

Но он мягко перебил:

– Всему свое время, Игорь. Сейчас будет лучше, если мы посмотрим наконец, что вы пишете.

Уговаривать меня, не пришлось: дописанный ночью рассказ был, на мой взгляд, лучшим, что я создал в этой жизни, и мне хотелось, чтобы Мастер прочитал его. Рано утром я отыскал на берегу моря интернет-кафе (есть же чудики, которые в такую чудесную погоду сидят в Сети) и распечатал рассказ в двух экземплярах. Куцего открыл текст, пробежал глазами первую страницу и задумчиво уставился куда-то в потолок. Потом отложил текст в сторону.

– Молодой человек, как вы считаете, что нужно для того, чтобы написать хороший рассказ?

– Умение писать и жизненный опыт? – предположил я.

Основанием для моего предположения был громадный объем прочитанной учебной литературы. Каждый второй писатель только и твердил о том, что слагаемые успеха – опыт и мастерство, мастерство и опыт. Куцего же только поморщился.

– Все это, конечно, важно, но не слишком. Михаил Юрьевич Лермонтов весьма в юном возрасте написал вещи, которые до сих пор считаются классикой русской литературы. При этом ни жизненного опыта у него не было, ни литературного мастерства. В то время в Российской империи вообще писательской школы как таковой не существовало, был один Пушкин, блиставший в салонах и творивший такое с языком, от чего современники приходили то ли в ужас, то ли в экстаз. И вот однажды в питерском салоне Хитрово-Фикельмон их пути пересеклись – великого писателя Александра Сергеевича Пушкина и молодого корнета лейб-гвардии гусарского полка Миши Лермонтова…

– Они никогда не встречались! – перебил я.

– Полагаю, встречались, просто Лермонтов постарался забыть об этой встрече, а Пушкину рассказать о ней помешал Дантес. Впрочем, неважно, речь не об этом. Чтобы написать хороший рассказ, не нужен ни опыт, ни мастерство. Нужна единственная вещь. Фантазия.

– Фантазия есть у многих, – вздохнул я.

– Не скажите! Управлять своими фантазиями может не каждый. Это адская работа, молодой человек. Вот пример, – Куцего щелкнул пальцами. – Когда я еще жил с первой женой, старший сынишка любил забегать ко мне в кабинет во время творческого процесса. Однажды он наблюдал, как я на протяжении получаса сидел на одном месте, прогоняя перед глазами структуру будущего текста, я тогда писал «Ось второго порядка», а потом тихо спросил: «Папка, ты что делаешь?» – «Работаю», – ответил я. «Ты не работаешь, ты в стену смотришь», – тут же заявил ребенок. Так вот, умение «смотреть в стену» – самое важное в нашей профессии. А если к этому добавить еще катализатор!

– Катализатор? – переспросил я. – Вдохновение что ли?

– Не совсем, – мне показалось, что Куцего смутился. – Поймите, стучать по клавиатуре – не главное. Главное вот тут, – писатель поднес палец ко лбу. – Шекспир вообще не писал пьесы, он просто придумал сюжет и рассказал актерам как его сыграть. И о «Глобусе» узнала вся Европа. Придумайте новую историю, и даже если она будет написана языком третьеклассника, у нее есть будущее. Понадейтесь только на профессионализм, и вы всю жизнь будете писать одну публицистику. Без фантазии литература мертва. Любая, не только фантастика. Просто научитесь верить в свой вымысел, и читатель будет ваш.

– Так просто? – я не мог понять, обнадежил меня Куцего или разочаровал.

– В нашем ремесле нет ничего сложного, – ответил Аркадий Борисович, подзывая официанта со счетом. – Жизнь порой бывает фантастичнее любого романа.

– Это точно, – согласился я, вспоминая наши отношения с Ириной.

Расставаясь, он крепко пожал мне руку:

– До вечера, Игорь. Надеюсь, вы составите снова нам компанию в кафе?

Ну разве мог я ему отказать? Про себя я решил: никогда больше я не буду наставлять рога этому великому человеку, как бы того ни хотелось Ирине!

В «Элефанте» сегодня было многолюдно, как никогда, – я так понял, что праздновался чей-то день рождения, и нам достался лишь столик в углу. Именинник – смуглый, с массивной золотой цепью на шее, улыбался белоснежными зубами, и эта улыбка мне не понравилась – так мог бы улыбаться волк, перед тем, как вонзить клыки. Куцего, как всегда, сделал большой заказ. Официант – тот самый, что видел, как мы целуемся с Ириной – юлил перед ним всем телом: отрабатывал очередные чаевые. Аркадий Борисович на этот раз был молчалив, Ирина – тоже: мне показалось, что у них произошла размолвка. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

И только после смены блюд Куцего заговорил.

– Как вы считаете, молодой человек, какая тема достойна настоящего писателя?

– Тема?

– О чем стоит писать, чтобы ваш текст вошел в историю?

– О жизни? – предположил я.

– Жизнь – прекраснейшая из выдумок природы, – произнес Куцего, задумчиво глядя на Ирину. – Это Гете. Читали?

Я торопливо кивнул.

– Жизнь стоит того, чтобы жить, а писать надо о чем-нибудь другом. Более ярком, насыщенном, искреннем.

– Например, о любви? – спросила Ирина.

– Например, о женщинах, – ответил ей Куцего, глядя почему-то на меня. – Только женщины способны скрасить нашу жизнь, заставить ее заиграть всеми красками. И совершенно не важно: есть любовь или ее нет. Когда женщина рядом, каждый день становится праздником. Когда она уходит, самое время думать о смерти.

– Но почему… – попытался перебить мастера я, но он не дал мне этого сделать.

– У Овидия была Фабия. У Данте – Беатриче. Рядом с Петраркой оказалась Лаура. Пятнадцать лет рука об руку с Вольтером стояла Эмилия дю Шатле. Бальзак, напротив, те же пятнадцать лет ждал смерти князя Ганского, чтобы жениться на его вдове. Вальтер Скотт в молодости встретился с Маргаритой Стюарт: выйдя однажды из церкви, он увидел девушку, которая шла под дождем без зонта. Он предложил ей зонт и дружбу. Девушка, однако, спустя шесть лет предпочла некоего бизнесмена Форбса, тем не менее на всю жизнь оставив шрам в душе писателя. А жена ростовщика Францеско Джоконды Мона-Лиза, у которой был роман с Леонардо?..

Голос у Куцего был спокоен, но его пальцы жили собственной жизнью, выбивая на столе дробь. Ирина накрыла его широкую руку своей миниатюрной ладошкой:

– Успокойся, мы об этом уже говорили.

Аркадий Борисович потер лоб и продолжил:

– Пишите о женщинах, Игорь, не прогадаете. В каждой из них заключен целый мир, шаг за шагом раскрывая его, вы удержите читателя на коротком поводке до самой развязки.

– А в конце будет хэппи-энд, – продолжил мысль писателя я. – И книга станет бестселлером.

– Вы же хотели писать про жизнь, – улыбнулась Ирина. – В жизни хэппи-эндов не бывает. Истории про любовь обычно заканчиваются свадьбой, а в жизни со свадьбы все только начинается.

– Это банально, – поморщился я.

– В том и состоит призвание литературы – небанально рассказывать о банальных вещах, – вздохнул Куцего. – Каждый писатель идет по канату над пропастью. Шаг вправо – и он начнет скатываться к штампам. Шаг влево – и ему не поверят. Тут поможет только ваше литературное чутье, Игорь. Чувствуете, что пишете штамп – постарайтесь вывернуть его наизнанку. Тащит ваш герой даме сердца букет алых роз – остановите его росчерком пера. Поменяйте алый цвет на белый, розы на хризантемы, букет на охапку. Пусть он войдет не в дверь, а через окно, вам даже не придется придумывать мотивацию, романтика покроет любое безумие.

– Романтика – это отсутствие банальностей? – задумался я. – Или, наоборот, их наличие.

– Игорь, я только что говорил, что в каждой из женщин находится целый мир. Так вот романтика – это попытка доказать, что внутри кавалера заключено нечто, что больше этого мира. Как правило, с возрастом это заблуждение проходит.

Потом он поднялся – даже раньше, чем вчера, вежливо попрощался, и мы с Ириной вновь остались одни.

– Идем танцевать, кавалер? – спросила она меня с улыбкой. Начинал повторяться вчерашний сценарий.

Я нехотя поднялся, танцевать не хотелось.

Было ощущение, что я марионетка в чужом спектакле. Черт подери! Если я не хочу танцевать, то зачем себя заставлять? Я решительно сел обратно за столик, нервно закурил.

Ирина обернулась удивленно. Спросила:

– Ты не хочешь сегодня танцевать?

– Надоело плясать под твою дудку, – буркнул я в ответ.

Думал – обидится, но она звонко рассмеялась, подошла ко мне и вновь, как вчера, я почувствовал на своих губах поцелуй.

Несомненно, она обладала надо мной какой-то неведомой властью – немедленно закружилась голова, и захотелось наплевать на принципы, закружиться в вихре страсти. Неимоверным усилием воли стряхнув это наваждение, я оторвался от нее и сказал:

– Потанцуй без меня.

Казалось, мое поведение ее позабавило. Словно устанавливая правила игры, она спросила:

– С кем ты хочешь, чтобы я танцевала сегодня. С ним? – она указала на мужчину лет сорока за соседним столиком – тот как раз с интересом наблюдал за нами.

– Или, может, с ним? – она повернулась в другую сторону и указала на именинника с волчьими зубами.

Я невольно вздрогнул, но ответил решительно:

– Повторяю: не хочу больше плясать под твою дудку, будто дрессированный медведь. Не хочу, чтобы ты тайком изменяла со мной Аркадию Борисовичу. Не хочу наставлять рога прекрасному человеку, развлекаться с тобой на его же деньги. Я чувствую себя подонком…

– Вчера тебя это не остановило, – выражение ее лица стало странным – то ли разрыдается сейчас, то ли молча повернется и уйдет. Мне вдруг стало жаль ее. Подумал: она совсем не такая плохая, как я себе вообразил, просто я не знаю мотивов ее поступков.

И вдруг я понял, что люблю ее. Такой, какая есть – развратной, загадочной, закрытой на все замки и при этом свободно допускающей меня к своему телу. Не важно все это, ничто больше не важно…

Я начал вновь подниматься, чтобы сказать ей об этом, но она вдруг резко повернулась и пошла в сторону празднующих. Минуя удивленные взгляды, подошла прямо к имениннику и, взяв его за руку, повела к танцплощадке. Его мимолетный взгляд, брошенный в мою сторону, был торжествующим, а улыбка особенно мерзкой и страшной. Волк все-таки добрался своими клыками до моего горла. Я сел обратно за свой столик в полном отчаянии и заказал коньяк.

Я смешал кофе и коньяк в пропорции один к одному и сидел, поглощая эту смесь. Именинник танцевал с Ириной один танец за другим, а потом она села за его столик. Официант, судя по всему, внимательно следивший за развитием этой драмы, уже неприкрыто ухмылялся, шепча что-то на ухо своему коллеге. Я выпил еще, и мне вдруг захотелось швырнуть официанту тарелку прямо в лицо, затем подойти к имениннику и ударить прямо по зубам, чтобы с этой рожи сползла хамская уверенность. Вообще, хорошо было бы разнести нахрен это кафе так, чтобы все говорили потом: сюда зашел настоящий элефант, и ему не понравилось обслуживание. Моя фантазия разыгралась не на шутку.

Я действительно поднялся, но на деле все произошло совсем иначе, чем в воображении: официанта я не тронул, а на волкозубого даже не взглянул – снова страшно стало. Единственное, на что достало сил, – подойти к Ирине и шепнуть ей на ухо:

– Вернись, пожалуйста, за мой столик.

В общем, я показал себя вшивым интеллигентом. Впрочем, этого оказалось достаточно: Ирина поднялась, чтобы идти со мной.

Однако волкозубого я недооценил. Скалясь своей фирменной улыбкой, он усадил Ирину обратно, а мне сказал:

– Девушка пришла сюда сама, братан.

– Да пошел ты! – моя интеллигентность тут же испарилась.

И эти мои слова были ошибкой: как-то очень ловко он оказался рядом со мной и, продолжая улыбаться, поволок к выходу, обхватив одной рукой за плечи. Со стороны, наверное, могло показаться, что давние приятели решили подышать свежим воздухом. Но вот стоило нам оказаться за дверями кафе, как «приятель» ударил меня локтем в грудь – так, что ребра хрустнули. Я лишь только охнуть успел, как следующий удар – на этот раз в лицо – опрокинул меня на землю, которая оказалась очень твердой. По-моему, он хотел ударить еще ногой (инстинктивно я свернулся, прикрывая живот), когда раздался женский визг. С удивлением я узнал голос Ирины.

– Оставь его в покое, козел! – кажется, она рыдала при этом.

Она помогла мне подняться. Из кафе выскочил официант. Подал намоченную холодной водой салфетку. Может быть, мне почудилось, но в его глазах было сочувствие. Потом Ирина проводила меня до дому. Я шел медленно, морщась от боли. Разговаривать не хотелось.

Секса на этот раз между нами не было, но заснул я в ее объятиях. А когда проснулся – стояло уже утро, и в постели я был один.

Чувствовал я себя отвратительно – стоило пошевелиться, как грудь отзывалась болью. Но это, конечно, еще не было поводом к отмене нашей очередной утренней встречи с Куцего: слишком уж она была важна для меня. А еще волновало: как Ирина добралась домой?

Аркадий Борисович выглядел сегодня неважно. Неужели не спал всю ночь, дожидаясь Ирину?

Синяка он у меня будто бы и не заметил, сразу начал обсуждать мой рассказ.

– Насколько я понял, идея текста – показать бесхребетность героя, типичного нашего современника, стоппера. Возможно даже, вы задавались целью поднять тему «потерянного поколения», с позиции автора-демиурга загнать свой персонаж в моральный тупик, чтобы потом выставить его в отрицательном свете. Стоит отметить, у вас ничего не получилось. Вы, наверное, считаете, что, отказавшись от оценки конкретных действий героя, вы открыли что-то новое в литературе? Еще Солженицын использовал эту методику, и надо сказать грамотно использовал. В его текстах есть один отрицательный герой – Система, и принципиальное «неоценивание людей» дает ему возможность вынести приговор Системе. На Солженицына, в отличие от вас, работает сама ситуация. Ваш герой катится по наклонной плоскости – это да. Вот только вы не зафиксировали точку, где началось его падение, эта точка вынесена за рамки рассказа. Этот стоппер, по сути, не совершил ни одного поступка – ни хорошего, ни плохого, поэтому читатель даже в самом конце рассказа не знает, как к нему относиться. Помните Наутилус: «…ведь все, что нес, ты не донес, значит, ты ничего не принес»? Не только ваш герой ничего не принес в рассказ, но и вы сами ничего не донесли до читателя. И потом эта девушка, которая спасла герою жизнь. Вот она дает свою оценку – жесткую и не совсем понятную. Задайте себе один вопрос: как должен был поступить герой, чтобы избежать сложившейся ситуации, а потом постарайтесь дать на него четкий и единственный ответ. В тексте этого ответа нет, читатель его не видит. Композиция нарушена, открытый финал работает против вас, автору текста остается только посочувствовать. Знаете, еще в вашем рассказе прослеживается некоторое сходство с «Героем нашего времени» Лермонтова. Вас определенно вдохновил характер Печорина, с той лишь разницей, что тот-то находится в обществе, он всего лишь рама, в которой читатель видит нравы своего века. А у вас общества нет даже за кадром, все действие происходит на большой дороге, в вакууме. Что вы хотите сказать читателю этим рассказом? Кого показать?

Чем больше он говорил, тем больше снова напоминал Лошадиную Улыбку – того типа, которого я возненавидел с первого взгляда. И только в конце смягчился, вдруг стал прежним Аркадием Куцего, которого я успел уже полюбить за эти дни. Чувство подавленности, однако, осталось – я чувствовал себя никчемным подмастерьем, недостойным такого учителя.

Вернувшись домой, я засел за КПК и попробовал писать, следуя советам Мастера, но у меня ничего не выходило – мысли путались, грудь мучительно болела. А еще больше меня тяготило, что вечером вновь нужно идти в это проклятое кафе, где меня вчера избили. Впрочем, выбора у меня, как всегда, не было…

В кафе меня ждала неожиданность: Ирина сидела за столиком одна.

– А где Аркадий Борисович? – спросил я растерянно.

– Он… – начала она, но в это время подошел наш неизменный официант.

Вид этого малого так поразил меня, что я на секунду даже позабыл о Куцего: на его лице красовался синяк не меньше моего, но вид при этом был сияющий, он даже подмигнул мне.

– Вчера пришлось силой успокаивать одного буяна, – сказал он заговорщически. – Больше он вас не побеспокоит.

Ну надо же! Этот парень, оказывается, готов отрабатывать свои чаевые…

И тут зашел Куцего. Выглядел он еще хуже, чем утром. Был задумчив и ничего не ел, хотя заказал, как всегда, много. За столиком повисло тягостное молчание.

И тут он вдруг заговорил своим обычным, спокойным тоном:

– Литература, молодой человек, не терпит слабых. Это вам не бокс, где может повезти в решающем раунде. В литературе синяками не отделаешься, она убивает душу, быстро и качественно. Ваши тексты откровенно слабы, и я не знаю, что вы можете сделать, чтобы они стали лучше. У каждого писателя в жизни однажды наступает такой период, когда техника вроде есть и сюжеты еще не перевелись, а шедевра не получается. Словно бьешься головой о какой-то невидимый потолок, и так попробуешь, и эдак, ан нет – вроде все хорошо получается, но не шедевр, не шедевр, не шедевр! – Куцего машинально поправил прическу и жестом остановил готовое сорваться с моего языка возражение. – Помолчите, молодой человек, если хотите хоть чему-нибудь научиться. В ваших текстах слабое место – это сюжет. Точнее не сюжет в общепринятом смысле, а то, что я называю «сюжетной составляющей персонажа» – поступки главного героя, его поведение в рамках происходящего в тексте. Нет-нет, с мотивацией у вас полный порядок, я понимаю, почему ваш стоппер так себя ведет, тут не придерешься. Вот только в процессе их совершения он перестает быть героем, понимаете? Он плывет по течению, он не действующее лицо, а всего лишь объект повествования, а субъектом остается автор. Заставьте его совершать поступки, причем не с бухты-барахты, а обдуманные поступки. Именно этого не хватает вашему герою – рефлексии. Когда он встает перед выбором и действует по зову, как говорит современная молодежь, собственной задницы, он остается субъектом. А вот когда он вопреки здравому смыслу выбирает нечто неосязаемое, духовное, тогда он и оживает. И пусть критикам кажется, что с мотивацией не порядок, на то они и критики, чтобы истекать желчью, это их работа. А ваша задача – долбить головой потолок, пока его не сломаете. Или не пробьете голову, я уже говорил, что литература не терпит слабых.

– Как вы думаете, у меня есть шанс сломать этот потолок? – быстро спросил я.

– Ни малейшего, – отрезал Куцего.

Я несколько минут помолчал, потом спросил:

– Помните, вы говорили про катализатор. Нечто, что может протолкнуть писателя на следующий уровень. Это ведь вдохновение, да? Чтобы преодолеть природный потолок писателю необходимо вдохновение? Я вас правильно понял.

Куцего тяжело вздохнул, и я вдруг увидел, насколько этот человек устал.

– Никакого вдохновения не существует, – четко сказал он. – В принципе.

– Но катализатор…

– Катализатором может быть что угодно. Один мой знакомый писатель долго пытался бросить курить. Бросил. Через месяц закурил опять, а все написанные за этот месяц тексты отправил в корзину. Вместе с сигаретным дымом он теряет надрыв, на котором пишет романы. Ту самую искру, которая превращает просто хороший текст в шедевр. Для него табак – это катализатор.

– А что катализатор для вас? – на автомате спросил я и осекся, поймав ледяной взгляд писателя.

– Для меня катализатор – моя муза. Ирина. Я бы назвал ее смыслом жизни, но такое определение будет неполным. Она и есть моя жизнь, когда она полюбит другого, я умру.

Сказал – и сразу поднялся, ушел не прощаясь. Я отметил, что к еде он так и не притронулся.

Как и всегда в это время заиграла музыка, но на этот раз мелодии были все больше какие-то грустные. Мы потанцевали немного – всего пару танцев, а все остальное время сидели и молча слушали музыку, оба погруженные в себя. Ирина казалась мне сегодня совершенно чужой и неизмеримо близкой одновременно. Мы словно весь вечер вели с ней безмолвный диалог, пытались без слов настроиться друг на друга, понять, срастись, сродниться.

Когда мы вышли из кафе, небо хмурилось. С моря дул ветер, и пахло дождем. Я знал, что нужно немедленно вести ее в пансионат, чтоб успеть до ливня, но она попросила:

– Пойдем к тебе, – и такая при этом была мольба в ее голосе, что я просто не решился отказать.

И вот, прямо по дороге домой, когда с неба уже начинали падать первые капли, она вдруг начала рассказывать о себе и о Куцего.

Они познакомились, когда Ирина была еще школьницей. Она училась в той же школе, которую когда-то закончил Аркадий Борисович. Его – уже в ту пору известного писателя – пригласили провести авторскую встречу для старшеклассников. Он пришел и просто очаровал аудиторию. В конце встречи он пригласил желающих в литературную студию при Доме писателей, и конечно все закричали, что придут. Пришли только Ирина и ее подруга. Ни тогда, ни потом ничего стоящего она не писала, но вот общение с Куцего так ей понравилось, что девушка стала посещать студию регулярно. Он ее заметил, стал заниматься с ней отдельно, и постепенно они подружились. Выяснилось, что у Аркадия есть жена и двое взрослых детей, но он уже давно живет совсем один: жена от него ушла еще в ту пору, когда он был никому не известным графоманом. Ушла со словами, что для него «писанина» важнее, чем семья. Став известным и начав получать хорошие гонорары, он начал помогать оставленной семье, а потом и вовсе содержать ее, но жить продолжал отдельно, хотя сейчас жена была совсем не против их воссоединения… Через пару лет после начала их общения, когда Ирине было уже восемнадцать, и она училась на первом курсе юридического, Аркадий (рассказывая, она всегда называла его именно так – Аркадий) признался ей в любви. Она была в шоке от этого признания, но с другой стороны благоволение Мастера ей льстило. Любила ли она его? Нет, никогда. Жалела – да, восхищалась – да, но не любила. Впрочем, это не помешало им стать любовниками. Связь эта длилась несколько лет. Когда она, наконец, поняла, что никогда не сможет полюбить его, случился первый разрыв – она начала встречаться со своим ровесником. Но писатель был мудр: он позволял ей все, что угодно, никогда не укоряя за измены, и она всегда к нему возвращалась. Но и это не могло длиться вечно: две недели назад она заявила ему, что уходит окончательно, что хочет быть свободной от него, выйти замуж, создать нормальную семью. Видя, что ему никак не удастся изменить ее решение, писатель вымолил у нее последнюю милость: совместную поездку на море. «Хорошо, – сказала она ему, – но там я буду от тебя совершенно свободна!» Он принял и это…

– Как, а разве я – это не ограничение твоей свободы? – в это время мы уже сидели у меня и пили чай.

– Нет, не ограничение, – ответила она. – Я сама тебя выбрала, и он с самого начала знает, что мы занимаемся сексом.

Вот это был тяжкий удар! Я сидел, разинув рот.

И тут она резко поднялась.

– Это все, что я хотела тебе рассказать. А теперь прощай, и не смей меня провожать!

Сказала – и выбежала прямо под водяные струи, оставив меня в одиночестве.

Всю ночь я не мог ни спать, ни писать – сидел и слушал дождь, который все набирал силу. Задремал лишь на рассвете, когда небо резко – как всегда бывает на юге – посветлело, а точнее посерело – оно было плотно обложено тучами.

Утро встретило ливнем. Я сомневался, что писатель в такую погоду не пропустит встречу, но сам решил идти, несмотря ни на что. В походном снаряжении у меня имелся простенький дождевик из полиэтилена, и я накинул его на себя, но он не смог спасти: уже через несколько метров я вымок насквозь. Тогда я вернулся назад (знал, что дурная примета, но мне было плевать), отыскал сухую футболку и джинсы, завернул их вместе с кроссовками в полиэтилен, чтобы не вымокли, и шагнул в ливень в одних плавках. Такая стратегия себя оправдала: не было мокрой одежды, липнущей к телу, и я чувствовал себя купающимся. Вода, правда, была прохладной, но это ничего – терпимо.

Выйдя к морю, я, наконец, увидел то самое разъяренное животное, о котором мы разговаривали с водилой, – оно бушевало, обрушивая на берег огромные водяные валы. Черное небо, черная ярящаяся вода, сплошная пелена ливня – я на пару минут забыл обо всем, созерцая это грандиозное зрелище.

В кафе я сразу проскользнул в туалет, где вытерся бумажными полотенцами и переоделся в сухое. Вид получился почти приличный. И только тут я вспомнил, что впопыхах не взял с собой денег – если Куцего не пришел, то мне придется возвращаться под ливень, даже не позавтракав…

Он пришел. Сидел как всегда за своим столиком и что удивительно – абсолютно сухой. Невольно вспомнилось о том, как море жалело его ботинки. Я решил, что сегодня у нас будет откровенный разговор, причем не о литературе. Я очень хотел поговорить начистоту. Но вышло не совсем так, как я предполагал. Куцего сделал заказ, на этот раз помимо еды официант принес бутылку водки и одну стопку. Аркадий Борисович молча налил себе водки, залпом выпил, закусил черным хлебом, внимательно посмотрел на меня. В его глазах заиграла какая-то искра, я не смог определить, что это был за взгляд: уважение, сочувствие, понимание.

– Бытует мнение, что сегодня в большую литературу невозможно пробиться без денег или связей в издательском мире. Это однобокий подход. Да, посредственный писатель может стать легендарным, если в его раскрутку вложены серьезные деньги. Например, один очень мегатиражный писатель был раскручен просто на спор. Дело происходило в баре, на втором этаже Центрального дома литераторов. Спонсор сказал: «а хочешь?» Писатель, не будь дураком, ответил: «хочу!» И его постъядер стал известен по всей России, пошли миллионные тиражи, которые, кстати, еле-еле отбили вложенные в него деньги. Сейчас он планирует замутить межавторскую серию по своему миру. Проблема одна, это слишком убыточное предприятие, мир-то убогий, ограниченный. Да и подземные сооружения есть не в каждом городе. Такие примеры, казалось бы, должны убедить, что без толстого кошелька в большую литературу не стоит и соваться. Но если вдуматься, они доказывают обратное, первичен именно текст. Из десяти книг, выходящих в основных отечественных издательствах, прибыль приносят только две-три. Еще пять крутятся где-то в нулях, остальные убыточны. Проблема в том, что при всей мощи современной издательской машины невозможно предсказать, какие тексты принесут прибыль. Книгоиздание похоже на лотерею. И знаете, молодой человек, почему издатели идут на риск, выпуская убыточные книги, выплачивая большие гонорары начинающим авторам? Они хотят сорвать джек-пот. Время от времени появляется идеальный роман, который при минимальных вложениях способен принести серьезную прибыль. Моя «Ось второго порядка» – хороший пример такого текста. Я сейчас могу вообще ничего не писать и прекрасно проживу на выплаты от переизданий этого романа. Напишите такой текст, и вы сразу окажетесь в когорте коммерческих авторов. Напишите два таких текста, и вы при жизни станете классиком.

– А чем отличаются коммерческие авторы от классиков? – робко спросил я.

Аркадий Борисович пристально взглянул на меня, налил себе водки, выпил.

– Коммерческие писатели – это мейнстрим, те, кого любят читатели. Деньги, тиражи, экшн. Классики – это те, кого любят литературоведы. Тексты на стыке с философией, глубокие мысли, три-четыре уровня восприятия. Как правило, эти два направления не сочетаются. Либо ты пишешь, чтобы развлечь читателя, либо чтобы заставить его задуматься. Но из любого правила есть исключения. «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Доктор Живаго» Пастернака. Кстати, последний роман был обречен на неудачу – будь он написан сегодня, его не взяли бы ни в одно издательство. У Пастернака чересчур поэтичный язык, его предложения – сплошное нагромождение образов, по которому плачет институт корректуры. Но… роман выстрелил. Нобелевская премия пятьдесят восьмого, всемирное признание… Тот самый джек-пот. Хемингуэй, Камю, Мориак, Киплинг… Они были моими кумирами. У меня до сих пор сохранилась тетрадка, куда я выписывал их биографии. Потом я перешел на отечественных классиков. Тургенев, Лермонтов, Пушкин. Знаете, эти люди совершенно не похожи друг на друга, но биографии их написаны будто по шаблону. Достаточно слабые тексты на старте, потом умеренный рост, и вдруг резкий скачок, переход на другой уровень. Пушкин, писавший похабные салонные стишки, и автор «Евгения Онегина» – будто бы разные авторы. А Булгаков! Сравните написанный в двадцать третьем «Ханский огонь», мастеровитый, но нисколько не выдающийся, с законченным в сороковом «Мастером».

– Любой литератор совершенствуется со временем, – заметил я.

Куцего сверкнул глазами и негромко возразил:

– Я знаю многих наших современников, начинавших гораздо сильнее Булгакова. Я вам по памяти могу назвать десятки современных рассказов не хуже «Ханского огня». А много ли романов вы знаете, которые можно поставить в один ряд с «Мастером и Маргаритой»?

Я промолчал, и Аркадий Борисович одобрительно хмыкнул.

– А знаете, что еще общего я обнаружил в биографиях великих писателей? Женщину!

Эта фраза Куцего была столь неожиданна, что я фыркнул.

– Вы что-то хотите возразить, молодой человек? – тон Куцего моментально стал ледяным.

– Женщина есть в биографии каждого мужчины, – как можно более мягко постарался сказать я. – Люди гетеросексуальны, так устроен мир.

– С появлением женщины в жизни каждого из великих писателей произошел качественный скачок. Переход на новый уровень. На смену мастерству пришел гений. Каждый из классиков обрел свою музу. Про это не всегда можно узнать напрямую, из биографии писателей. Например, про Полину Виардо знает любой школьник, а о наличие музы у Лермонтова можно судить только по его произведениям. Помните образ Веры из «Княжны Мери»? Он возник отнюдь не на пустом месте.

– И здесь нет ничего странного, – ответил я, думая об Ирине. – Женщины испокон веков вдохновляли мужчин на поступки. Будь то шкура мамонта или романс, посвященный даме сердца.

– Я попытался нарисовать для себя образ этой загадочной музы… – задумчиво продолжил Куцего. – Да-да, я считаю, что это была одна женщина. Конечно, внешность была каждый раз чуточку иной, блондинка или брюнетка, молодая или не очень… Но вот психологический портрет… Он прекрасно лег на всех этих дам. Как будто это была одна женщина. У Тургенева и у Булгакова, у Лермонтова и у Пушкина, у Киплинга и у Хемингуэя.

– Пушкин и Лермонтов современники, – напомнил я, всерьез опасаясь за психическое здоровье мэтра. – Как они могли делить одну музу на двоих?

– Слава к Лермонтову пришла только после гибели Пушкина. Помните «Смерть поэта»? Они встречались перед этой дуэлью, у них была одна женщина, она была с Пушкиным, а потом полюбила Лермонтова. Когда муза уходит от писателя, тот должен умереть! – Мне казалось, Куцего не видит меня, его слова слились в одно сплошное бормотание. То ли сказался алкоголь, то ли просто стресс, вызванный потерей любимой. – Мое время уже истекает, молодой человек, и я так и не нашел выхода. Я стал тем, кем стал, благодаря Ирине. Я впервые увидел ее еще в школе, и у меня пол ушел из-под ног. Сначала я не понял, откуда ее знаю, пытался вспоминать, мучился, а потом вдруг осенило. Это она, муза великих писателей. Я в жизни не встречал никого похожего, и вдруг – раз и бинго! Я в то время был уже известен, но известность была липовой. Я бился головой о потолок и подумывал уже оставить литературу. А потом написалась «Ось второго порядка». Это все она, Ирина. Ее заслуга. С самого первого дня она заняла все мое сердце, без остатка. Все эти годы я жил только ею и литературой. Они переплелись в моей жизни, они стали моей жизнью. А сейчас жизнь потеряла смысл, – Куцего взглянул на меня, и теперь я понял, что увидел в его глазах в самом начале разговора. Это были пустота и отчаянье.

– Аркадий Борисович, попробуйте когда-нибудь изложить эту историю на страницах своей новой книги, – предложил я. – Это получится шедевр не хуже «Оси».

– Я это никогда не напишу, – прохрипел Куцего. – Я вообще больше ничего не напишу – мое время на исходе.

– Тогда это сделаю я, – ляпнул я. – Причем сяду писать прямо сегодня!

Сказал – и сам испугался своей наглости.

– Хорошо, – вдруг согласился он. – Пиши.

Я встал и вышел обратно под ливень. Его струи стали еще холоднее, а море просто взбунтовалось, яростно терзая землю, – валы докатывались почти до дверей кафе.

Вернувшись домой, я переоделся в сухое, сварил в турке кофе и сел писать. Ушел с головой в этот процесс настолько, что не пошел на ужин.

Было уже темно и лило с прежней силой, когда кто-то отчаянно начал колотить в мою дверь. Открыв, я увидел Ирину. Несмотря на плащ и большой зонт, она вся была мокрая – струи воды стекали на пол. Лицо ее тоже было мокрое, но виной тому был не только ливень – она плакала.

– Что случилось? – спросил я у нее, помогая снимать мокрую одежду.

– Арк-к-адий пр-ропал, – с трудом выговорила она – зубы ее стучали от холода.

Почти насильно я раздел ее полностью, завернул в одеяло, и вручил чашку горячего кофе. Теперь, глядя на нее еще и через призму фантазии Аркадия Борисовича, я знал о ней, вероятно, больше, чем она сама. Это было удивительное чувство.

– Сидит, наверное, в одном из кафе, зря ты беспокоишься, – сказал я как можно спокойнее.

– Нет, – ответила она. – Еще днем все кафе закрыли. Штормовое предупреждение. А его нет с самого утра…

И вдруг – без всякого перехода, без предупреждения, она облепила меня всем своим телом, и зашептала:

– Игорь, я люблю тебя. Я хочу быть твоей навсегда.

Это было так неожиданно, что на секунду я растерялся. А уже в следующую мы вновь, как в самую первую встречу, стали единым телом, которое невозможно разделить. Назвать это сексом было бы кощунством. Я понял, что жить дальше без нее уже не смогу.

– Я люблю тебя больше жизни, – прошептал я в ответ.

И все-таки я не мог заснуть, хотя Ирина-Инь (теперь я всегда буду называть ее этим именем!) посапывала у меня на плече. Я чувствовал, что у меня есть долг перед Аркадием Борисовичем. И я вновь сел писать.

Когда я закончил, было около полудня. Буря, наконец, прекратилась, и в лужах весело прыгали солнечные зайчики. Разогнув затекшую спину, я потянулся, и в этот момент сзади меня обхватили ласковые руки.

– Доброе утро, любимый.

– И тебе доброе утро, любимая.

– Мы должны найти его и рассказать обо всем. Ни дня больше не хочу жить без тебя.

– Мы найдем его и обо всем расскажем.

Мы его нашли, вот только рассказать ему обо всем оказалось затруднительно. На берегу моря, все еще ворчливого, но уже совсем не такого грозного, как вчера, прибоем выбросило много мусора: какие-то доски, бревна, пустые бутылки. Мое внимание привлекло одно из бревен, похожее на большую черную рыбу. «Неужели дельфин?» – подумал я, и мы подошли ближе. Оказалось, это мертвое тело Мастера. Я и не узнал бы его, но у Ирины не было сомнений. Молча, без крика, она опустилась на колени и застыла. Наверное, я всю жизнь буду помнить эту картину: черное безжизненное тело мужчины, а рядом стоящая на коленях девушка в белом. Плачущая, она опустила голову, и ветер, шаля, играет ее длинными волосами. В тот момент меня впервые посетила мысль, не дающая жизни последние годы. Что со мной будет, если она когда-нибудь полюбит другого?

Олеся Чертова Обратный отсчет 1

Неля засмеялась и оглянулась. В ее светлых глазах даже в пасмурную погоду резвились солнечные зайчики.

– Ну, чего тебе, горе мое… – осведомилась она в манере скверной провинциальной актрисы.

Олег невольно засмотрелся на ее ладную фигурку и вдруг оробел. Из головы вылетело все, о чем хотел поговорить с ней, никак не мог подобрать нужное слово и вообще понять, зачем звал-то ее? Олег был не из робких парней, но эта Нелька как-то по-особому на него влияла.

– Ты что-то мне сказать хотел, – напомнила она и при этом тряхнула густыми, прямыми, как лучи, пшеничными волосами. Неля улыбалась, она была очень красива и знала об этом.

Олег вздохнул.

– У меня два пригласительных в ночной клуб. Там сегодня вечер джаза… Ты же любишь джаз… – отчего-то запершило в горле, и Олег закашлялся.

Неля, наблюдавшая за его страданиями, засмеялась еще громче. На них стали оглядываться. По аудитории прошел шумок.

– Олежечек! – теперь она «работала» на публику, несколько десятков благодарных зрителей уже уставились на нее в ожидании представления. Неля сверкнула глазами. – Дружочек ты мой, так не я одна джаз люблю. Вот Маша у нас тоже очень любит джаз. Может, ты ее позовешь?

Тридцатидвухлетняя незамужняя девица Маша испепеляюще зыркнула на Нельку поверх очков.

– А не заткнулась бы ты?! – произнесла угрожающе.

– Молчу, молчу, – весело зазвенела Нелька. – Вот незадача, Олежечек, и Маша с тобой идти не хочет. А я вообще-то джаз не очень люблю. Меня воспитывали на вечных ценностях, на классике. Так что, если соберешься в органный зал, зови. Может, и пойду…

Она подхватила сумку на плечо и под дружное ржание студентов покинула аудиторию. Олег с досадой смотрел, как она дефилирует по коридору, как золотятся вдоль спины ее пшеничные волосы.

– Стерва малолетняя, – тихонько сказал за спиной Димка, долговязый нескладный парнишка. Друг Олега еще со школы, а теперь и однокашник в придачу. – Слушай, Олег, да на кой она тебе сдалась, соплячка восемнадцатилетняя. Ну, подумаешь, красивая. Мало их, что ли, таких? Вон у нас в группе полным-полно, и к тебе тоже, знаешь ли, многие…

Олег засмеялся и не дал ему договорить:

– Брось, Димыч, не надо мне повышать самооценку. Я все понимаю. Но мне не нужна просто девчонка. Мне нужна именно эта.

Димка с уважением посмотрел на товарища. Он с трепетом относился к историям чужой любви, так как собственных не имел. Долговязый, тощий не по возрасту и к тому же носатый и нескладный Димка вздохнул и искоса взглянул на друга.

– Ладно, Ромео, пойдем. И так уже опоздали из-за твоей Джульетты.

Олег с досадой пнул кадку с пальмой. На душе было паршиво и почему-то очень хотелось спать.

– А пошло оно все, – сквозь зубы процедил Олег. – Не пойду я никуда. Башка раскалывается… Я домой поеду.

– Э, брат, так нельзя, – Димка сразу помрачнел. – Любовь любовью, но у нас же «госы» на носу. О чем ты думаешь?

Олег похлопал его по плечу.

– Созвонимся, Димыч. – На ходу натягивая куртку, он направился к выходу.

Димка только рукой махнул.

Двери лифта с шумом захлопнулись, и Олег сразу понял, что ничего хорошего дома его не ожидает. Громоподобный голос отца разливался по всему зданию, и Олег со стыдом подумал, что его, наверное, слышно в каждой квартире. Сколько не убеждал себя Олег, что скандалы происходят в каждой второй семье, смириться с этим не мог. И мамина фраза: «Другие еще хуже живут» – не успокаивала.

Олег вытащил из кармана ключи и открыл дверь. В коридоре было темно. Только тонкая полоска света пробивалась через открытую дверь в комнату, где бледная, с покрасневшими от слез глазами сидела мама. Отец же бегал перед ней, на манер шимпанзе, юродствуя и вопя. Суть скандала была не важна, он мог по три часа вопить за оторванную пуговицу или за истраченный лишний рубль.

Олег отшвырнул рюкзак и снял куртку. Только сейчас он заметил под вешалкой Женьку. Она сидела прямо на полу, обхватив руками колени. В ее огромных, черных, как угли, глазах был страх. Олег присел рядом на корточки, погладил ее по короткостриженым кудряшкам.

– Давно? – спросил Олег.

– Третий час, – прошептала Женька.

Оба замолчали. Как у всех детей из скандалящих семей, у них сложился свой язык, понятный обоим. Молчаливый язык страха.

– Деньги? Опять вам деньги нужны? – орал отец. – Я их не печатаю. Я на себя потратить имею право!

Голос матери дрожал и срывался на слезы.

– Игорь, но мы же семья! Я ничего не требую от тебя. Но ведь Женя раздета на зиму совсем. Ты просто не вникаешь ни во что. Ты не интересуешься детьми, а они…

Мать что-то еще пыталась говорить, но ее голос утонул в отцовских воплях.

Олег сжал зубы.

– Вставай-ка, Женек, холодно здесь…

Женька повисла на руке, и в этот момент что-то загремело, вскрикнула мать… Олег бросился в комнату: мать стояла у стены, а отец почти вплотную к ней, и на губах у мамы была кровь. Дальше все происходило как во сне медленно и отчего-то фрагментами: под кулаком было что-то твердое и упругое, потом вспышка – яркая, как фейерверк, и на губах стало солоно, где-то кричала мама, и что-то холодной тяжестью сжало горло и потянуло назад. Олег пытался стряхнуть со спины цепкое Женькино тельце, а она держалась невероятно крепко и кричала: «Не трогай его, Олежечек, он же тебя убьет!» Потом стало тихо…

Олег лежал в своей комнате, рядом сидела Женька, придерживая грелку со льдом у него на переносице. Олег рассматривал ее из-под ресниц: худющая, нескладная, как страусенок длинноногий. Вообще не похожа на своих подружек – тех хоть сейчас замуж выдавай. А эта еще совсем цыпленок.

– Ну что, очухался, герой?

Олег улыбнулся. Он любил ее голос, низкий, с хрипотцой, совсем не по возрасту, а тем более, не по фактуре.

– Где отец? – голос почему-то был осипшим. Олег закашлялся.

– Ушел. А мама у себя в комнате плачет, – сказала Женька.

– Плачет? Почему? – глупо спросил Олег.

Женька взглянула на него снисходительно.

– А ты бы на ее месте смеялся?

Олег сел. Нет, не смеялся бы и он, это точно. Его тошнило, и голова болела, просто разламывалась на части.

– Слушай, Женек, – с трудом произнес Олег. – У нас снотворное есть?

– Травиться будешь? – серьезно спросила Женька.

Олег усмехнулся.

– Нет. Мне бы уснуть сейчас, а сам я не смогу. Спроси у мамы… пару таблеток…

Женька вышла и вернулась через минуту со стаканом воды и одной таблеткой.

– Мама сказала с тебя и одной хватит. Спи.

Олег проглотил таблетку и лег. На стене радужным хороводом поблескивал ночник, в голове приятно штормило. Олег сам не заметил, как уснул.

Снилась Нелька, голая, на залитом солнцем пшеничном поле. Олег наблюдал за ней откуда-то сверху. Она танцевала и кружилась, а он никак не мог понять – то ли на голове у нее пшеничные колосья, то ли все поле усыпано ее золотыми волосами. Олег стал подходить поближе, как вдруг понял, что это не Неля, а Женька, увешанная колосками. Он испугался и, сорвав с себя рубашку, бросился к ней. Но Женька смеялась и убегала, ныряла в пшеницу, как в воду. Олег ругался, кричал, но бежал медленно и все время падал, а Женька с необычайной резвостью, высоко выбрасывая худые коленки, как коза, скакала по полю. Олег выбился из сил, упал и проснулся.

Высоко над головой виднелся ребристый кремовый потолок. Слева, на такой же пластиковой кремовой стене, болталась багажная сетка. Справа, чуть выше головы, возвышался столик. Олег повернулся на бок – напротив, на соседней полке сидела белокурая женщина в темно-сером трикотажном спортивном костюме. Она сидела на полке с ногами и читала книгу. Эту женщину Олег не знал. Он снова лег на спину и закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Судя по купе, это вагон «СВ». Откуда деньги на «СВ»? Нет, начинать нужно не с этого. Куда я еду? Последнее, что помнил Олег – это пляшущие огоньки ночника на стене в комнате. Может, снотворное повлияло? Или удар по голове? Амнезия? Тоже не подходит. Это же кто-нибудь должен был бы заметить. Почему еду один? И главное – куда еду?

Олег приподнялся на локте. Женщина отвела взгляд от книги и теперь смотрела на него. Это была красивая женщина, блондинка, лет сорока. Лицо чистое, только возле глаз тонкая, нервная сетка морщин. Светлые волосы стянуты в тугой узел и ни капли косметики на лице. Ни что в ее облике не сдвигало Олега с мертвой точки.

Олег сел.

– Ну, что выспался? – это говорила незнакомка. Но Олега удивил тон, каким она обращалась к нему. Женщина словно заискивала. Он посмотрел на нее озадаченно.

– Да, спасибо, – произнес Олег, не уверенный в том, нужно ли вообще ей отвечать.

И тут его осенило! Ну, конечно! Видимо вчера он пил. Димка всегда говорил, что пить ему, Олегу, строго противопоказано. У него с утра кратковременная амнезия начинается. Олег и напивался-то по-серьезному всего пару раз за всю жизнь, но твердо знал, что хорошим это никогда не заканчивалось. Наверное, вчера напились, как свиньи (с кем, Олег не представлял, естественно), вот память и отшибло. Олег искоса взглянул на женщину – она нервно теребила уголок книги и как-то странно смотрела на Олега, словно ждала чего-то. Чего-то очень для нее важного. И тут Олегу стало совсем нехорошо. Ведь эта тетка неспроста здесь. Точно. Все сходится – видимо пьяным приперся сюда, стал приставать, а может даже и… О, господи! Она же возрастом такая, как его мать, ну может чуть моложе. Олег почувствовал, что должен немедленно выйти отсюда. Он хотел обуться, но на полу его обуви не было, стояли чужие туфли: красивые, темной кожи, стильные, с мягко срезанными носами. Олег невольно посмотрел на верхнюю полку, которая отсутствовала. Другой обуви не было. Олег медленно стал обуваться и только сейчас заметил, что и брюки на нем не его: темно-коричневые, явно не из дешевых, и свитер был чужим, хотя и очень красивым. Олег почувствовал, что крыша медленно съезжает на бок: вместо грошовых электронных часиков, на руке красовался «Ролекс» на кожаном ремешке. Олег ошарашенно перевел взгляд с левой руки на правую и закричал – безымянный палец правой руки украшало обручальное кольцо. Женщина отвернулась от окна и теперь снова уставилась на него.

– В чем дело, Олег? – с раздражением спросила она. – Ты заболел?

Олег молчал. Женщина вдруг побледнела, и глаза ее увлажнились.

– Олег, хватит. Так же нельзя. Сколько можно играть в молчанку? Через два часа мы будем в Москве. Что мы скажем Лизе?

Олег тупо смотрел на нее. Женщина ближе придвинулась к столику. Теперь она говорила тихо и вкрадчиво.

– Ты так и не изменил своего решения? Ты действительно хочешь, чтобы Лиза сделала аборт?

Олег задохнулся, а женщина затараторила, словно боялась, что он заговорит.

– Олег, ей же только девятнадцать. Что же с ней будет. У нас же достаточно денег, вырастим…

– У нас?.. – с ужасом прошептал Олег.

Лицо женщины вспыхнуло, она потупила глаза.

– Олег, пожалуйста, не начинай. Да, деньги у нас зарабатываешь ты, мы это ценим. Но и Лиза тебе не чужой человек. Это же твоя дочь!

– Моя дочь?! – заорал Олег.

Женщина вскочила.

– Что ты хочешь сказать этим – «моя дочь?!» А чья же?! Не доходи до крайностей, Олег, ты не смеешь меня так оскорблять, Лиза – твоя дочь. Это твой и мой ребенок. Ты это знаешь не хуже меня. Что ты смотришь на меня такими глазами?

Олег молча встал и направился к выходу. У двери висело чужое мужское пальто. Он взял его и вышел в коридор.

– Куда ты уходишь? – кричала вслед женщина. Она еще что-то говорила, но Олег уже не слышал. Он закрыл дверь.

В коридоре было пусто. Олег вышел в тамбур и остановился возле туалета. Он присел на мусорный бак и стал шарить по карманам пальто. Здесь был бумажник с солидным количеством незнакомых денег, несколько визиток и еще какие-то пластиковые карточки. Зачем они, Олег не имел представления. Еще был паспорт. Олег торопливо раскрыл его. На первой странице была его фотография, знакомая, в шестнадцать, длинноволосого подростка с тонкой шейкой, болтающейся в широком вороте папиной белой рубашки. Олег вздохнул и перевернул страницу: здесь тоже был он, таким он себя помнил, но на фото ему было двадцать пять, а сейчас только двадцать три. Олег сглотнул и перевернул страничку, здесь ему было тридцать пять, он носил усы и нелепый широкий галстук. Дальше фотографий не было. На страничке прописки он увидел адрес, незнакомый московский адрес. Дрожащей рукой Олег открыл страницу со штампом о семейном положении. Он был женат на Синяевой Неле Александровне. Олег закрыл глаза. Женщина в купе… боже правый, ведь это же действительно была Нелька… только… Олег вскочил и толкнул дверь туалета. Она распахнулась настежь, а Олег так и остался стоять на пороге. Он застыл, с ужасом глядя в мутную поверхность зеркала – оттуда на него смотрел мужчина «за сорок», безукоризненно одет, с чуть обозначившимся брюшком и небольшими залысинами. В руках он держал паспорт и черное мужское пальто. Олег отпрянул назад и больно ударился затылком об дверной косяк. Сзади кто-то коснулся его спины, от неожиданности Олег подпрыгнул.

– Пап, ну ты туда или сюда?

За спиной стоял веснушчатый паренек лет тринадцати. Он сделал нетерпеливый жест и исподлобья посмотрел на Олега.

– Тебе плохо, что ли, пап? – равнодушно осведомился он. – Маму позвать?

– Не надо, – с трудом ворочая языком, проговорил Олег.

Он миновал паренька и прошел через вагон в противоположный тамбур. И здесь, под вольный стук колес, Олег заметался из угла в угол. Он чувствовал, как отвратительно зудят мозги, хочется раздолбать череп и драть их ногтями. Весь этот сумасшедший бред был похож на сон, а если это сон, значит нужно проснуться. Олег бил кулаками в стену и даже лбом стучался. Проснуться не получалось. А если это все на самом деле? Что если действительно из его памяти выпало двадцать лет жизни, если он просто сошел с ума? Так или иначе, все это нужно было прекратить.

Олег открыл дверь вагона, холодный ветер ударил ему в лицо. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и прыгнул…

Правая щека горела огнем. Олег чувствовал, что лежит на чем-то мягком. Он попытался пошевельнуться, и тело отозвалось ноющей болью. Олег прикрыл глаза: справа ослепительно палило солнце. В комнате находился еще кто-то, ощущалось движение, доносились приглушенные голоса. Кто-то подошел совсем близко и заслонил слепящее солнце. Первое, что увидел Олег – это ясные голубые глаза со светлыми зайчиками и золотую россыпь волос.

– Нелька, – одними губами прошептал Олег.

Он смотрел в ясные Нелькины глаза и готов был разреветься от счастья. Теперь все встало на свои места. Наверное, что-то с ним произошло, а пока он был без сознания, пригрезился этот бред про поезд. Но сейчас все это было не важно. Главное, что она пришла, значит, он ей не безразличен. И переживала, видимо. Даже как-то похудела и осунулась слегка. Олег улыбнулся, Неля улыбнулась ему в ответ.

– Как ты? – тихонько спросила она.

Олег хотел бодро ответить: ничего, мол, все путем! Но снова ощутил сильную боль в груди и застонал.

– Тише, тише, – заволновалась Неля. – Тебе нельзя двигаться.

Она нежно взяла его здоровую руку, и Олег, завороженный этой неожиданной лаской, слегка сжал ее тонкие пальчики.

– У тебя перелом ключицы и кисти правой руки, сотрясение мозга, сломаны несколько ребер и перелом ноги, – Неля качнула головой. – Ты удивительно легко отделался, – заключила она.

– А что произошло? – прошептал Олег.

– Ты не помнишь? – Неля подняла брови. – Я потом тебе все расскажу, хорошо? Сейчас у тебя обход, – она встала, но руку не забрала. – Только напугал ты нас до смерти, папочка…

– Как ты меня назвала? – прохрипел Олег.

– Папа, ты что? – лицо Нели стало бледным. – Папа, мне больно! Отпусти руку! Мама! Мама!

Она еще что-то кричала, а Олег судорожно сжимал и сжимал ее руку, не в силах разжать пальцы. В комнату набилась толпа народу. Их лица сливались в одно бесформенное месиво. Олега прижали к кровати, а он орал и вырывался. Он кричал, что больше так не может, и просил прикончить его. Он метался, но среди безликой толпы в белых халатах все равно отчетливо видел белокурую женщину из поезда, которая прижимала к себе лже-Нелю. И они обе плакали.

Последующие сутки Олег пролежал с закрытыми глазами. Он думал, и, слава богу, умные медики не мешали ему. Олег пытался понять, что же произошло, но так и не смог. Как бы то ни было, сон это, бред, шизофрения – не важно. Теперь нет смысла рассуждать об этом. Важно то, что он оказался здесь, в этом мире или измерении, а значит, должен научиться выживать в нем. И амнезия была вполне приличным вариантом, чтобы расспрашивать обо всем и при этом не загреметь в психушку.

Утром следующего дня Олег заговорил с лечащим врачом.

– Олег Дмитриевич, миленький, – улыбаясь, запела докторша. – Память имеет способность восстанавливаться. Вот подлечитесь, пойдете домой, знакомая обстановка, родные лица… все будет хорошо. А мы со своей стороны сделаем все, что в наших силах, чтобы вам помочь…

Олег попросил пока никого к нему не пускать, особенно родственников. Врач удивилась, но спорить не стала. Теперь Олег ежедневно получал свежую прессу и смотрел телевизор с позволения лечащего врача, при условии, что это не будет утомлять его.

Две недели Олег переваривал информацию. Разобраться в том, что произошло с его страной и какие изменения произошли в мире, оказалось не так уж сложно. А вот с самим собой, с семьей… вот тут была совсем беда. Жена, дочь, сын – это все звучало так дико и неправдоподобно, что у Олега мурашки по спине бежали. Поэтому Олег не хотел, да он просто не мог их видеть. Он их боялся. Точно так же он боялся собственного отражения в зеркале. Олег рассматривал свое отражение с отвращением – эти ранние залысины, хотя, собственно, вовсе уже не ранние. Морщина посредине лба, Олег видел, что он стал точной копией отца. Именно отец смотрел на него из квадратного зеркальца, вот только глаза у него были иными, они смотрели растерянно, испуганно, но они были живыми, а у отца взгляд был тяжелым и каким-то пустым. А еще это брюшко – вот жуть. Нет, отец тоже был таким, но теперь Олег с изумлением смотрел на накаченных, ухоженных мужчин на экране телевизора. Конечно, в восьмидесятые даже актеры так не выглядели. И от этого собственное, слегка поплывшее, тело ему было еще более противным.

Утро было солнечным и теплым. Олегу уже разрешалось совершать прогулки вокруг кровати. И сегодня, как обычно, милая, курносая медсестра Аннушка, курирующая этот моцион, похвалила его за выносливость и, не обращая внимания, на протесты, уложила его в кровать. В коридоре в это время гулко, по-больничному, раздались твердые, уверенные шаги, и низкий женский голос буквально взорвал больничную тишину.

– Почему нельзя? Кого он видеть не хочет? Меня?! Девушка, я только что с самолета, у меня нервы на пределе! Отойдите от двери! Отойди, я тебе сказала!

Кто-то или что-то запыхтело, послышались странные звуки, словно кого-то придушили и он хрипит, потом что-то загремело, кто-то завизжал истерически: «Сергей Петрович!» Аня, подхватив стеклянный подносик, пробормотала:

– Что это там происходит?.. – и направилась к двери.

И в тот же миг была этой дверью впечатана в стену.

Олег увидел ее и сразу же узнал. Он всегда бы ее узнал, в любом обличье, только взглянув в ее распахнутые чернющие глаза. И не важно, что сейчас ей было тридцать четыре. Он все равно узнал ее, потому что всегда видел ее такой, точнее такой когда-то он сам ее выдумал, от точеной шпильки лаковых туфель, до последнего завитка короткой стрижки. Олег знал, что она будет такой, порывистой экстравагантной и чересчур красивой. Что эти страусиные ножки превратятся в умопомрачительные ноги, тонкая шейка в лебединую шею с изумительными плечами. И юбки она будет носить скандально короткие, и блузки будут буквально влипать в ее изумительную фигурку просто донельзя, и плащ у нее будет белый с серебром и сумка из крокодиловой кожи, и голос ее низкий с хрипотцой будут называть не вульгарным, а сексуальным.

– Женька, – выдохнул он.

Она бросила мимо стула плащ и сумку, а глазищи уже наполнились до краев слезами. Женька бросилась к нему, подбежала и замерла, не зная, к чему можно прикоснуться. Олег протянул ей здоровую руку, Женька схватила ее и уткнулась в ладонь лицом. Олег почувствовал, что ладонь его стала влажной.

– Ну вот… ну вот, – шептала она, улыбаясь сквозь слезы. – Это я, видишь… а они, сволочи, говорят – амнезия. Ты же меня узнал? Узнал ведь, Олежечек?

Олег улыбнулся. Что-то щемящее и нежное возникло в груди от этого ее «Олежечек». Только Женька так его называла. Только она.

– Узнал я тебя, конечно, узнал, – Олег пожимал ее руку. – Ты такая красавица, Женек…

Она подняла к нему зареванное лицо и тут же переменилась, ожила.

– Да уж, с тобой закрасатеешь! – Она высморкалась в край простыни.

– Женька! – ужаснулся Олег.

Она поморщилась и махнула рукой.

– Только б и печали. Ты лучше скажи мне, как тебя угораздило? – она склонилась к Олегу и внезапно сунула ему под нос кулак. – Веришь, если бы ты не был лежачий, я тебе еще бы и накостыляла. Ты у меня, паразит, двадцать лет жизни забрал! Мне позвонили… я по городу бегу, реву в голос. От меня люди шарахаются. Они ж, японцы, придурки, у них же так реветь не принято. Я в аэропорт приехала, думала, если сразу же не улечу, то пойду самолет угонять, как террористка. – Женька перевела дыхание и с нежностью посмотрела на Олега. – Как же я перепугалась, жуть…

Олег смотрел в ее глаза и удивлялся. Они были такими же, как тогда, в последний в его памяти вечер. На мгновенье Олегу показалось, что Женьке можно рассказать все как есть, что она поймет, поймет и поможет. Но это была всего минутная слабость и острое желание выреветься кому-нибудь в жилетку. Чтобы самого себя отвлечь от этих мыслей, Олег заговорил о другом.

– Знаешь, Женек, я ведь действительно многого не помню. Точнее, почти ничего из настоящего. Помню тот вечер, когда мы с тобой мамину вазу разбили, точнее я разбил, а свернул на тебя. И мама плакала… Помню, как в первый класс тебя вели, а ты убежала на остановке. Помню, как отец тебя ударил за какую-то мелочь по лицу…

– Рубашка… – тихо сказала Женька.

– Что?

– Я испачкала его рубашку. Фломастером…

– А, ну да. Знаешь, последнее, что я помню – это тот день, когда я с отцом подрался, помнишь?

Женька кивнула, а Олег подумал – был ли это единственный раз? Или, возможно, только первый.

– Мне кажется, что я уснул, когда мне было двадцать три, – Олег говорил медленно, с трудом подбирая слова, чтобы его речь не казалась бредом сумасшедшего, – а проснулся сейчас в сорок три года…

Женька покачала головой. Она задумчиво гладила Олега по руке, глядя в пол.

– Да, братец, – негромко произнесла она, – двадцать лет из памяти – это тебе не шутки. А что врачи говорят?

– Говорят, что бывает хуже… Жень, – Олег пристально вглядывался в задумчивое лицо сестры, – расскажи мне обо всем, что произошло за эти годы со мной. Я понимаю, что это сложно, но хотя бы основные моменты…

Женька посмотрела на него как-то странно и улыбнулась.

– Основные, говоришь… Да тут, знаешь ли, даже без комментариев, так сказать, исторические вехи и то одной ночью не обойдемся…

Женька замолчала, а Олег ждал. С надеждой и страхом он готовился узнать все о самом себе.

– Ну что ж, Олежек, слушай…

Женька придвинула поближе стул к кровати и, удобно устроив локти под боком у Олега, начала свой рассказ.

Двадцать минувших лет жизни Олега были очень насыщенными. Институт он окончил с «красным» дипломом и Нелю тоже добился.

– Какими путями не ведаю…

В общем, получил все, чего хотел. Через год у них родилась дочка Лиза (та самая дочка, которой сейчас девятнадцать, и положение ее довольно пикантно). Все было замечательно: Неля сидела дома и доучивалась на заочном, Олег работал на заводе за гроши, денег не хватало катастрофически, но, несмотря на это, все были очень счастливы. Прошло пять лет. Олег сменил место работы в надежде на большую зарплату, а Неля снова забеременела. На карьерном поприще возникли новые перспективы, и поэтому второму ребенку были рады, но тут Олег изобрел нечто (что – не существенно, но деньги пошли немереные). Нищий инженер внезапно превратился в крутого предпринимателя. Контракты за рубежом, поездки, презентации, пьянки, гулянки. Неля поддерживала мужа во всем, но это все постепенно затянуло его в тугой узел. Короче, о рождении сына Олег узнал от своей секретарши спустя неделю после данного события. Причем и он, и его секретарша во время этого разговора находились в постели.

В данный момент у него устойчивое положение в обществе. Собственная фирма, занимающаяся программным обеспечением, его уважают, ценят и все время сманивают за границу. А так же есть семья, которая, мягко говоря, нежных чувств к нему не испытывает.

– Ну и я, конечно, тоже есть, – заключила Женька. – Я голос твоей совести, психотерапевт для твоей жены и рефери во время ваших скандалов. И еще, пожалуй, единственный человек, который тебя любит, – это тоже я. А на месте Нельки я бы давно уже послала тебя, вместе с твоими деньгами, куда подальше. Ты с ней такая сволочь.

Олег был просто раздавлен. Даже в самых диких фантазиях он не мог себе представить, что станет таким подонком. Тем более с ней, с Нелей…

– Женя, неужели я действительно такой? – с трудом проговорил он.

Женька пожала плечами.

– Увы, братец, таким ты был последние пятнадцать лет. Теперь ты часто цитируешь нашего папу. И говоришь, как он был прав, что всем бабам только деньги и нужны…

Олег закрыл глаза. Такого просто не может быть. Он ненавидел отца, его корежило от скандалов, всегда было жалко маму… Он мечтал, что будет самым нежным и самым любящим мужем и отцом. Что же с ним стало, если он превратился в такого урода? Почему?

– Маму когда похоронили… – тихо продолжала Женька.

– Что?! – заорал Олег так, что его скрутило от боли.

– Тише, ты, тише, – бросилась к нему Женька. – Ты что же, и этого не помнишь?

– Что? Что ты о маме сказала, – Олег задыхался.

– Умерла мама. Два года назад. Ты на похороны не приехал, отдыхал в Швейцарии, катался на горных лыжах…

Олег сжал зубы и отвернулся к стене. Он изо всех сил старался скрыть слезы, но они предательски сползали по щекам из-под плотно сжатых век.

Женька молчала. Потом осторожно погладила Олега по плечу.

– А отец жив. Он живет с женщиной. Она моложе его лет на пятнадцать. Он к ней ушел сразу же после вашей драки и с тех пор с нами не общается.

Женька ушла глубоко за полночь. Воздействие денежных знаков на медперсонал было таким же, как и двадцать лет назад, поэтому никто не мешал им разговаривать. Но это единственное, что осталось неизменным.

А за окном пылала тысячами тысяч огней Москва. Это была не та Москва, которую Олег знал и помнил. Этот город был неудержимым, стремительным и каким-то беспощадным в своем беге. Олег стоял у огромного окна и смотрел на переполненные машинами дороги и сияющие огнями дома, а в голове вспыхивали и гасли мысли, ощущения, как огни фар в непроглядной темноте ночи. Он сжимал рукой холодное железо кровати и плакал. Он начинал верить в то, что ему действительно уже сорок три.

2

– Вот и наш домик, – Неля улыбалась. – Выходи, папочка, знакомься заново.

Она говорила чересчур весело и задорно, так обычно разговаривают с детьми или психически больными.

Олег с интересом разглядывал огромную трехэтажную домину. Неля посигналила, и из дома на вымощенную плиткой аллейку вышли Лиза и Андрей. Они приближались, и теперь Олег видел их лица. На миг ему показалось, что это идет он и Женя встречать отца, который вернулся из командировки. Губы их улыбались, но глаза тосковали по безвозвратно ушедшим дням тишины и покоя. Олег почувствовал себя совсем скверно. Он пересилил себя и, опираясь на протянутые Нелей костыли, вышел из машины. Олег подошел к Андрею и Лизе (в душе бог знает, что творилось) и поочередно поцеловал каждого. «Это мои дети», – стучало в голове. По их реакции Олег понял, что отцовской лаской их не баловали.

Дом был роскошным, все здесь было сделано с размахом и даже с каким-то вызовом. Олег обошел все комнаты с верху до низу и едва сдерживал восторг и удивление. Неля провела подробную экскурсию и наконец оставила его в одиночестве в гостиной на диване, а сама отправилась готовить обед.

Олег с трудом опустился на диван и с отвращением бросил костыли. Он прислушался к звукам своего нового дома. Сверху, видимо из комнаты Андрея, слабо доносилась музыка, на кухне шумела вода. Олег сидел в этом чужом, шикарном доме и чувствовал себя очень одиноким, всеми покинутым. В больнице было куда проще, чем здесь. Олег привел в замешательство весь персонал больницы, когда просился подержать его там подольше. В больничной палате Олег твердо решил жить. Но как это сделать, точнее, что для этого нужно делать, он не знал.

Из кухни появилась Лиза, стройная, как березка, в своем розовом халатике. Она осторожно поставила перед Олегом чашку с кофе на низенький стеклянный столик и поспешила уйти. Олег набрал полную грудь воздуха.

– Лиза, постой…

Она остановилась. Теперь Олег хорошо рассмотрел ее. Она была похожа на Нелю, но все же не точная копия. Черты лица Лизы нежнее и тоньше, чем у матери. И вся она, ее фигурка – очень хрупкие, гибкие. Неля в юности была крупнее. Лиза напоминала Олегу лесную мавку, ему даже казалось, что девочка окутана какой-то едва уловимой дымкой, которая все время мешает рассмотреть ее.

– Присядь, – попросил он.

И девушка сразу же послушалась. Она сидела, не глядя на него, крепко сжав руки на коленях. Олег понимал, что Лиза ждет этого разговора с отцом. Увы, отцом этой девушки Олег себя никак не чувствовал, но поговорить было необходимо. И если отец Лизы всегда был уродом, Олег решил срочно исправлять это. Он поерзал на диване, не зная, как начать разговор. Свой первый разговор со взрослой дочкой! Олег хрустнул пальцами, схватил кофе, обжег язык, зашипел, открыл рот, как рыба, хватая воздух. Лиза с удивлением наблюдала за странным поведением отца. Наконец Олег поставил чашку и сделал серьезное выражение лица, как в фильмах, выражение понимания и сочувствия. Но Лиза не выдержала напряжения.

– Я знаю все, что ты хочешь мне сказать, папа, – лицо ее пошло красными пятнами. – Мама мне все рассказала. Ты прав, ты не обязан растить моего ребенка, кормить его, тратить на него свои (как она это сказала!) деньги. – Она перевела дух. – Я и не требую этого от тебя. Но аборт я делать не стану. Я лучше уйду из дома и выращу его сама… – она продолжала говорить, не глядя на него, но Олег уже не слышал ее слов. Он внезапно явственно почувствовал, как она его ненавидит. Он словно очнулся.

– Лизка, глупенькая, – Олег старался дотянуться до ее руки и едва не грохнулся с дивана. – Что ты такое говоришь? Можешь родить хоть десять детей, и я всех их буду растить, любить, холить и лелеять. Слышишь?

Лиза подняла на его изумленный взгляд. Она улыбнулась сквозь слезы робко, только тенью улыбки. Несколько секунд она смотрела на него так, словно хотела увидеть что-то или понять – не ослышалась ли она. Потом поднялась и, не сказав ни слова, ушла, неслышно ступая, как кошка.

Олег с болью смотрел ей вслед – одному богу известно, как он затравил ее, и только бог знает, сколько времени нужно, чтобы она оттаяла.

После разговора с Лизой Олегу сразу как-то полегчало. И атмосфера в доме стала иной. Совсем неуловимо. Неля заходила к нему в комнату справиться о здоровье и пожелать хорошего дня. Лиза целовала его, возвращаясь из института. Олегу с каждым днем становилось все лучше, и он стал страдать от безделья. Однажды он поверг все семейство в шок тем, что приготовил ужин. Видимо такого раньше с ним никогда не случалось, поэтому Неля замерла на пороге и уронила сумочку.

– Олег, что-то случилось? – неуместно спросила она.

Олег старался: столовое серебро, свечи, цветы… К столу подходили с опаской, словно боялись, что тот взорвется. Лиза, у которой аппетит с каждым днем улучшался, с трудом оторвалась от тарелки.

– Ну ты даешь, папа. Я даже не предполагала, что ты умеешь так здорово готовить. Ты же никогда раньше… – Лиза замолчала и покосилась на мать.

Неля незаметно под столом сжала Лизе руку.

– Обалдеть, как вкусно, – поддержал Андрей сестру и затолкал в рот огромный кусок.

В этот вечер семья долго не расходилась из-за стола. Вспоминали детство, школу, смешные домашние истории. А потом, далеко за полночь, когда дети ушли спать, Олег и Неля смотрели семейные альбомы. Олег с тоской пролистывал свою жизнь, замершую на квадратиках фотобумаги. Выпуск из института, свадьба, рождение детей, первый взлет в карьере. Он видел все это, но ни одно из этих событий не вызывало в душе трепета воспоминаний. Олег видел, как взрослело и мужало его лицо, как менялся взгляд, линия губ. Он видел, как менялось лицо Нели от независимого и дерзкого, до нервного и с тревожным взглядом, как постепенно исчезали из ее глаз солнечные зайчики… Неля листала альбом и потихоньку комментировала каждый снимок, а Олег безотрывно смотрел в ее лицо. Она была еще красива, но глаза ее погасли, и от лица исходил лихорадочный свет. Неля почувствовала его взгляд, подняла глаза и улыбнулась.

– Вот, посмотри. – Она достала из-под обложки конверт. – Ты это тоже не помнишь, наверное…

На фотографии была Женя в свадебном платье, под руку с высоким брюнетом. Они были очень красивой парой, словно с обложки светского журнала.

– Так, значит, Женя замужем? – удивился Олег. – А я почему-то решил, что она одна.

– Правильно решил, – пробормотала Неля. – Выходит, и этого ты не помнишь тоже. Вот смотри…

Она подала фотографию, на которой была Женька в пижаме, сияющая, как солнце, а по бокам ей на шею повисли две абсолютно одинаковые Женьки лет по пять. Олег очень хорошо помнил сестру в этом возрасте. Неля, внимательно следившая за реакцией Олега, вопросов ждать не стала.

– Это Женины дети – близнецы Вера и Надежда. Их нет в живых. Валентин, муж Жени, очень твердо «стоял на ногах», очень успешный бизнесмен. Постоянно был в разъездах, за границей. Женя тогда не работала, всегда сопровождала его. Они были неразлучны. А когда появились девочки, – Неля покачала головой. – Нет, я Женю не осуждала, но говорила и не раз, что не очень разумно оставлять детей на чужого человека, пусть хоть тысячу раз профессионала. Но, ты же знаешь Женю, она всегда жила только своим умом. В общем, они взяли няню, вполне достойную женщину. Валя купил ей машину, чтобы она возила детей в бассейн, на развивающие занятия. Короче говоря, девочкам было по пять, когда они ехали в аэропорт встречать родителей. Саша, няня, не справилась с управлением, или дорогу кто-то перебегал… – Неля замолчала. Олег увидел, что она плачет. – В общем, они все погибли. Правда, Надюшу еще пытались спасти, – она бережно провела пальцем по одной из кареглазых мордашек. – Ей сделали операцию. Она даже пришла в сознание, но прожила только двое суток. Такое вот у нас горе, – заключила Неля.

Олег молчал, его словно оглушило. Женька, боже мой, бедная моя маленькая Женька.

– После похорон, – продолжала Неля, – Женя и Валя разошлись. Точнее, Женька его бросила.

– Зачем? – не понял Олег. – Он же не виноват ни в чем…

Неля кивнула.

– Да, но Женя сказала, что не может видеть его после случившегося. Мы очень боялись за ее рассудок. Ты возил ее в клинику в Германию, нервы лечить. А после лечения, я надеялась, она вернется к Вале, он тоже надеялся, ждал, но Женька даже поговорить с ним не захотела. Она полностью изменила свою жизнь, так ей казалось правильным. Женя купила квартиру в Москве (раньше они жили в Питере). Она выбросила все, что напоминало ей о детях и вообще о прошлой жизни, даже одежду, украшения, все. Порвала с друзьями, с которыми общалась с детства. Даже у нас из альбома забрала все фотографии, где были девочки или Валентин. Запретила упоминать об этом, так, словно этих восьми лет и не было в ее жизни. Сама с головой ушла в работу. Она очень ценный работник, знает восемь или девять языков, включая восточные, работы хватает. Она очень редко бывает в Москве. Вот и вся история. – Неля сложила фотографии в конверт и закрыла альбом. – Эти снимки я утаила. Так же нельзя. Они же были, значит, их нужно помнить. Иногда достану, поплачу, – Неля прижала пальцы к глазам. – Чудные были дети. Женю очень жаль…

– Я ничего этого не знал… не помнил… – удрученно произнес Олег. – И глядя на Женьку, и не подумал бы никогда…

– Да, – тихо сказала Неля. – Это она так переносит свое горе. Уже прошло шесть лет. А потом еще, два года назад умерла мама. – Неля грустно взглянула на Олега. – Женька вот такая – это только внешность, а там, – Неля коснулась груди. – Там внутри она вся выгорела…

Когда сняли гипс, жизнь несказанно улучшилась. Все свое свободное время Олег теперь проводил с Андреем. Он видел, что мальчишке не хватает мужского внимания. Точнее влияния. Мальчик рос хилым и неуверенным в себе. У него совсем не было друзей, только виртуальный мир компьютерных игрушек занимал его. Там он ощущал себя героем, силачом и успешным во всех отношениях. Олег плохо разбирался в современных компьютерных технологиях, но то что его сутулый отпрыск круглосуточно сидит перед компьютером, ему не понравилось. Поэтому Олег первым делом постарался вытащить сына на свет божий, он таскал его на рыбалку, на вылазки. Андрей по началу выполнял все нехотя, нахохлившись, как воробей в мороз, но постепенно он оттаял, увидев, каким на самом деле может быть его отец. Поэтому после школы они уже вместе колдовали часами в Олеговой мастерской в подвальчике. И не слушая Нелины охи и вздохи, Олег записал Андрея в секцию дзюдо. Вечерами Неле едва удавалось оторвать сына от Олега.

– Он же так тебя утомляет…

Олег в ответ только довольно улыбался.

В доме царила полная идиллия. Цветы в гостиной по утрам, долгие семейные вечера, задушевные разговоры до полуночи… Женька, вернувшись из очередной заграничной поездки, повисла у Олега на шее и прошептала:

– Ну, братец, ты чудо сотворил. У тебя теперь не семья, а розовый букет!

Олег засмеялся:

– Стараюсь…

Женька посмотрела на него в упор.

– Прости за откровенность, Олег, – серьезно сказала она. – Но как же все-таки хорошо, что ты брякнулся с этого поезда, честное слово – хорошо!

Они долго сидели и смеялись, слушая Женькины байки, рассказчик она была изумительный. Пили шампанское. Первой ушла спать Лиза, плохо себя почувствовала. Позже долго прогоняли Андрея. Женька уснула прямо на ковре у камина. Олег хотел взять ее на руки и отнести в спальню, но Неля запротестовала.

– Тоже мне, Геракл нашелся, – пошутила она. – Ты хромаешь еще, и потом твои ребра…

Олег с нежностью посмотрел на сестру, она посапывала во сне, как в детстве, и хмурила брови.

– Жалко же будить…

– Нет, не жалко совсем. Женя говорила, что мечтает о ванне. Представляешь, какой несвежей и разбитой она себя почувствует утром, если не переоденется. Буди без колебаний.

Неля поднялась с ковра и подошла к зеркалу. Темно-шоколадный шелковый халат, мерцая в темноте, струился по ее красивому, подтянутому телу, подчеркивая фигуру. Неля сняла заколку и светлые волосы укрыли ее спину. Олег заметил, что в ее движениях снова появилась прежняя игривость и грация.

– Кстати, – глядя на свое отражение, медленно произнесла Неля, – комнату для гостей я приготовила для Жени. Я подумала… я подумала… – Неля понизила голос почти до шепота. – Ты уже достаточно хорошо себя чувствуешь, можешь снова спать в спальне. – Неля оглянулась и посмотрела Олегу в глаза. – В нашей спальне. Я уже не буду тебе мешать…

– Ты никогда мне не мешаешь, – пробормотал Олег и опустил глаза.

Неля пожала плечами и стала расчесывать свои роскошные волосы.

– У тебя был гипс… я подумала, тебе удобней будет одному…

Неля ушла, грациозно поднялась по лестнице и словно растворилась во мраке второго этажа. А Олег остался сидеть на ковре, сжимая кулак одной руки другой рукой, очень крепко, до хруста…

Все это время, пока Олег жил здесь, он пытался дарить только радость. Он привязался к детям, как ему казалось по-отечески, или просто по-дружески. И искренне жалел Нелю, старался сделать ее счастливой. Но Олег не ощущал всех их своей семьей. Он словно искупал чужую вину, исправлял чужие ошибки.

Олег жалел Нелю, да, но она была для него чужой женой, он словно играл роль ее внезапно поумневшего мужа. Неля для него не была женщиной, она была теткой. Взрослой и… Господи, старой! Он не мог любить ее! Олег любил ту, покинутую им в прошлой жизни Нельку, девочку, которая едва угадывалась в теперешней женщине, девочку, которая смотрела с портрета в гостиной. И в глубине души Олег надеялся на чудо, что это безумие закончится, он проснется, и все станет, как было. Олег заплакал и уснул здесь же, на ковре у камина, рядом со свернувшейся в клубочек Женькой.

Теперь Олег спал в гостиной, и к разговору о спальнях больше не возвращались. Пару раз пыталась «наехать» Женька, зачем, мол, опять создавать проблемы? Но Олег резко пресек все эти разговоры. А после отъезда сестры Олег снова перебрался в комнату для гостей. Неля молчала, она боялась испортить то, что едва только наладилось.

Между тем время шло, и Олег уже чувствовал себя совершенно здоровым. От услуг психотерапевтов он отказался. Неля попыталась настоять, но Олег обнял ее и заявил, что на те деньги, которые с него стянут за эти услуги, он лучше ей, Неле, четыре норковые шубы купит. Неля посмеялась, но больше уговаривать не стала. И вовсе не из-за денег, в глубине души Неля панически боялась возвращения прежнего Олега.

Что касается самого Олега, он давно уже на все махнул рукой. Чуда он больше не ждал, как не ждал и того, что вернется память. Он верил, что по какой-то нелепой игре клеток в его мозгах произошел сбой. Он потерял ощущение реальности еще тогда в поезде, до падения. Почему все произошло именно так, Олег уже не думал, амнезия это или шизофрения, теперь уже не имело значения. Олег постепенно привыкал к своему отражению в зеркале, и вместо того, чтобы плакать по безвозвратно ушедшей молодости, он стал наведываться в домашний спортзал, в котором было несколько тренажеров. Теперь Олег по несколько часов в день проводил там, сражаясь со своим округлым животиком. Он больше не хотел гадать и попусту надеяться, он хотел жить. Поэтому ясным солнечным утром, когда все домашние разошлись по своим делам, Олег, собравшись с духом, отправился на второй этаж в свой кабинет. Пора было разобраться с тем, чем он будет заниматься всю свою оставшуюся жизнь. Олег, как мог, оттягивал момент очной ставки со своей профессиональной деятельностью. Но время шло, и просматривать отчеты, которые привозил курьер, уже надоело. Тем более что Олег совершенно не понимал, о чем в этих отчетах идет речь.

В кабинете было уютно – книги, дубовый стол, роскошное кожаное кресло, ноутбук. Олег, общаясь с сыном, уже немножко освоился с этим сложным агрегатом. Но сейчас он занялся обследованием ящиков стола. В столе должны быть вещи, которые разъяснили бы ему, кто он, чем интересовался. Олег очень хотел найти какие-то точки соприкосновения. Но стол оказался запертым. Где находится ключ, Олег, естественно, понятия не имел. Он подергал дверь, попытался сломать замок, но стол был добротным и замок тоже. Олег плюхнулся в кресло и выматерился. Потом встал и направился на кухню. Здесь он взял два самых длинных ножа и молоток для отбивания мяса и с этим набором маньяка вернулся к злосчастному столу. С тысячной попытки, когда Олег уже был готов изрубить эту упрямую дверцу в щепки, она внезапно открылась. Олег с жадностью набросился на содержимое ящиков. Здесь было несколько эротических журналов, три коробки дорогих сигар, блок презервативов с ароматом маракуйи и бутылка французского коньяка. Олег разложил трофеи на столе и уставился на них озадаченно. Да уж, никаких точек соприкосновения. Олег склонился к столу и заглянул в самый нижний ящик, который прикрывался индивидуальной дверцей. Здесь он отыскал костяную статуэтку, изображающую одну из поз «Камасутры», если статуэтку качнуть, то она приходила в движение. Там же оказались два фаллоимитатора и еще какая-то, неизвестная Олегу, продукция из секс-шопов. Олег присвистнул:

– Ну и похабник же я, к тому же явно озабоченный.

Олег пошарил рукой в темных недрах пустого, как он думал, ящика и нашел диск. Достал его из конвертика, осмотрел со всех сторон – никаких опознавательных знаков. Тогда Олег включил ноутбук и попытался открыть диск. С этой техникой он был еще на вы, но между тем машина попыхтела, потрещала и открыла окошко. Олег с жадностью уставился на экран. Видео было любительским, он сразу это понял, – на бордовом кожаном диване томно изгибалась обнаженная блондинка. Уже одного того, что она была без одежды, хватило, чтобы у Олега рот открылся, а уж тем более когда она стала использовать те штуки, которые у него в столе валялись, непосредственно по назначению. От этого зрелища бедный Олег, у которого мозги-то остались чистыми, как в советские восьмидесятые, почувствовал, что его сейчас удар хватит.

– Ни хрена себе, – прозвучало за спиной.

От неожиданности Олег взвизгнул. Он так грохнул рукой по крышке ноутбука, что тот чуть не слетел со стола. За спиной стоял растерянный Андрей, он во все глаза уставился на отца.

– Откуда у тебя это… – медленно произнес он. – Это же Наталья Сергеевна, мой классный руководитель.

У Олега в горле пересохло.

– Ты чего без стука врываешься?! – заорал он.

Андрей весь съежился от испуга и неожиданности.

– Я тебя искал, – робко произнес он. – Там скутер из ремонта привезли…

Олегу стало неловко, жалко парнишку.

– Прости, что наорал, – он похлопал сына по плечу. – Я спущусь сейчас, хорошо?

Андрей кивнул и поспешил уйти.

Олег вернулся к ноутбуку, он поспешно пролистал запись, и то, что он увидел, его не утешило. Дальше к Наталье Сергеевне присоединялась видимо какая-то Марья Ивановна, грудастая брюнетка, а потом и он сам, вот такой, с залысинами и брюхом. Олег почувствовал, как тошнота подкатывается к горлу. Он вытащил диск и сломал его пополам.

– Да уж, амнезия – это еще не так плохо, значительно хуже осознать, что ты полный урод…

Олег медленно раскурил сигару, закашлялся и затушил ее о подошву тапка. Потом он поставил на стол корзину для мусора, тщательно изорвал журналы и бросил их в корзину, туда же отправились диски, сигары, коньяк и пикантная статуэтка.

– Все, – торжественно произнес Олег, осматривая пустые ящики стола, – с чистого листа, так сказать…

3

Восьмой месяц Лизиной беременности неотвратимо близился к концу. И все в доме потихоньку начинали нервничать. Это было почти незаметно, точнее, все старались, чтобы их волнения не замечала Лиза, но все же состояние общего нервоза неуловимо витало в каждой комнате.

Лиза тоже старалась быть молодцом, но с каждым днем ей все труднее было это делать. У нее отекали ноги, и лицо казалось водянисто-бледным. Походка стала тяжелой и неуклюжей, появилась одышка. Вечерами мучила изжога, Лиза пыталась с ней бороться всячески, но ничего не помогало, и тогда она плакала тихонько от бессилия. Глядя на нее, Олег испытывал щемящую жалость. Он старался предупредить каждое ее желание, подать стакан с соком, подложить подушку под спину, укутать ноги пледом. А в ответ на ее тихое: «Спасибо, папочка…», Олегу хотелось разреветься.

Однажды он услышал, как Неля говорила Лизе.

– Таким внимательным папа был, когда я ждала тебя…

– А Андрюшку?

Неля вздохнула:

– Тогда уже все было по-другому… ты не думай об этом. Хорошо, что папа о тебе заботится. В такой период очень важно мужское внимание. Пусть хоть папино…

– А мне больше ничье внимание и не нужно, – резко ответила Лиза и поспешила уйти.

У Олега сжалось сердце. Из всей семьи Лиза единственная стала ему по-настоящему дорогим человеком. Возможно, потому, что она была так похожа на Нелю. Ту далекую, любимую им девочку. А может потому, что на старых черно-белых фотографиях в альбоме он держал ее на руках и выглядел таким счастливым. И теперь, когда Олег смотрел на снимки, ему казалось, он помнит это ощущение счастья. В общем, как бы то ни было, он любил Лизу. Трепетно и нежно, до слез. Олегу казалось, что именно так и любят детей, любят, жалея.

Неля вышла из кухни, вытирая слезы:

– Бедная девочка, смотреть больно…

Олег в упор смотрел на жену.

– Кто он, Неля? Кто этот подонок?

Неля покачала головой. Олег подскочил к ней и стиснул руку.

– Это неправда. Я не верю, что ты не знаешь…

Неля пожала плечами.

– Я правда не знаю, Олег, – она подняла на него глаза. – Честно. Зачем бы я стала врать тебе?

– Так не бывает, – Олег заметался по комнате. Он всегда начинал злиться, когда разговор снова зависал на загадочной теме отца Лизиного ребенка. – Ты должна была знать, с кем она встречалась. Она приводила кого-нибудь в дом?

– Я правда ничего не знаю, – с досадой произнесла Неля. – Все, что мне известно, я и раньше тебе говорила. Это кто-то взрослый, старше Лизки. Возможно, из твоего окружения. Он часто бывал у нас дома, но у нас бывала уйма народу, и теперь понять, кто это был, невозможно. Тем более теперь, когда ты ничего не можешь вспомнить. Да и нужно ли это вообще, Олег…

Олег поморщился:

– Не знаю. Наверное, нет.

Но приезжая к себе в фирму, Олег теперь не думал о работе. Он планомерно изучал каждого из своих сотрудников, партнеров, собирал все сплетни, все, что могло натолкнуть, дать зацепку. Не брезговал самой мерзкой информацией, которую приносила грудастая девица с видео, в реальной жизни оказавшаяся его секретаршей Ритой. Но все усилия ни к чему не привели. Лиза же молчала как партизан.

– Папа, он ничего мне не должен… – твердила она.

А если Олег настаивал, Лиза начинала плакать, и он отступал.

– Оставь ее в покое, – просила Неля. – Ну узнаешь ты кто он и что?

– По морде дам ему, вот что…

– Хорошо, а потом что?

– Потом еще раз дам по морде…

Был август. Тихий и какой-то ностальгический. Листья начинали желтеть с низа кроны, предвещая суровую зиму. У Нели приболела мать, и ей пришлось уехать на неделю. Андрея Неля взяла с собой, чтобы не загружать Олега. Тем более что Лиза требовала постоянной заботы. Роды намечались на начало сентября, и Неля была уверена, что успеет вернуться.

Олег был рад ее отъезду. Он устал. Ему хотелось побыть одному, хотелось тишины и покоя. И Лиза не мешала этому, наоборот, Олег словно растворялся в ней. Это было чудесное время. По утрам Олег приносил Лизе завтрак. Потом они гуляли, и Олег рассказывал ей забавные истории, а Лиза тихонько смеялась. Иногда Олегу казалось, что Лиза – это Неля, что она его жена, и они вместе ждут первенца. Ведь по сути Олегу суждено было стать дедушкой, так и не побыв отцом. В разговоре Олег иногда называл Лизу Нелей, а ее это забавляло. Она считала, что папа скучает по маме.

Вечерами они смотрели комедии, добрые мелодрамы или фильмы о животных.

– Только хорошие эмоции для тебя и маленького, – говорил Олег, а Лиза смотрела на него с благодарностью и улыбалась.

Олегу нравилось заботиться об этом кротком и нежном создании, нравилось называть ее «доченька», радовать ее ежедневными подарками и видеть, как искрятся в ее глазах солнечные зайчики.

Олег больше не расспрашивал ее об отце ребенка. Слишком больно это было для Лизы, лишь однажды, когда разговор сам случайно сполз на эту закрытую уже тему, Олег не выдержал:

– Боже мой, Лиза, ну зачем тебе нужен был этот перестарок. Ты же такая умная, красивая и еще совсем маленькая. Да тебе даже принц из сказки неровня, а тут…

Олег встретился с дочерью глазами и замолчал. Столько боли было в этих глазах… Олег присел на корточки, взял в ладони ее стиснутые руки.

– Прости, котенок, я не прав. Я не должен был… Ты вправе строить свою жизнь, как считаешь нужным. Прости, пожалуйста.

Лиза молчала, да Олег и не ждал, что она заговорит. Он поцеловал ее ладошку и подошел к столу, как раз закипел чайник. Олег снял его с плиты.

– Я не хотела… – внезапно произнесла Лиза. – Я не хотела так строить свою жизнь. Просто… дома никогда не было покоя. Вечно крик, мамины слезы. Андрей – комок нервов и комплексов, целый день за компьютером торчит… Мне казалось, что я вообще здесь никому не нужна. Всем было не до меня. Это эгоизм, наверное, но мне так было легче. Он позвал, и я пошла. Он и спать-то со мной не собирался, просто пожалел. А мне казалось тогда, что он меня любит, единственный на всем белом свете… А сейчас… – голос Лизы задрожал.

Олег бросился к ней:

– А сейчас я сделаю так, что ты будешь самой счастливой на свете и самой любимой, ты и наш маленький. Ну все, вытри слезки… И знаешь что, пойдем-ка спать. А то ты бледная, как призрак…

Олег помог Лизе выбраться из глубокого кресла и, поддерживая, повел по ступенькам наверх. Когда Лиза улеглась, Олег подоткнул ей одеяло, приоткрыл форточку и уложил рядом с ней купленного сегодня голубого медвежонка. Лиза обняла его двумя руками и улыбнулась.

– Дети должны спать с игрушками, – серьезно сказал Олег. – Спокойной ночи.

Он поцеловал ее в лоб и направился к двери.

– Спокойной ночи, – эхом отозвалась Лиза.

Олег медленно шел к своей комнате и улыбался. Ему казалось, что он весь усыпан золотой пыльцой и при резком движении она осыплется.

Спать он лег тоже весь в пыльце, умиротворении и покое. На душе было несказанно уютно.

Проснулся Олег резко, словно из воды вынырнул. На улице было темно. Часы показывали три пополуночи. Олег встал, прошлепал босыми ногами на кухню, попил воды. Выглянул во двор – тишина и покой, только ночные бабочки с тихим треском атакуют фонарики во дворе. А внутри отчего-то завертелось, как волчок, холодное, неприятное чувство. Олег подошел к комнате Лизы и прислушался – тишина. Он уже собрался идти к себе, как вдруг услышал слабый звук, словно плач или стон, тихий-тихий. Олег рванул дверь и бросился в комнату. Лиза лежала на постели, свернувшись в клубок, согнувшись, ее трясло, она была вся мокрая от пота. Но больше всего Олега напугали ее глаза огромные, какие-то ненормально-большие, до краев наполненные страхом.

– Лиза, – выдохнул он. – Лиза, Господи, что же ты? Что же ты меня не позвала?

– Я думала, оно пройдет… – слабо отозвалась Лиза.

– Конечно, пройдет, конечно, – Олег бросился к ней. – Разве ты слышала о людях, которые всю жизнь рожают, прямо изо дня в день, из года в год.

Олег попытался поднять Лизу, а в голове все смешалось. У него дрожали руки, и живот свело от страха. Он нес какую-то чепуху, не останавливаясь ни на минуту, а тем временем стаскивал с Лизы мокрую насквозь сорочку, завернул ее в халат и повел по ступенькам вниз. Олег хотел взять ее на руки, но побоялся.

Лиза стонала и кусала губы.

– Сейчас, сейчас, зайчонок, – Олег вывел Лизу в гараж и помог ей забраться на заднее сиденье в машине. – Не сиди, ложись. Я где-то слышал, что сидеть нельзя… Сейчас, сейчас… – Олег захлопнул дверцу и полез за руль. – Ничего, все рожают…

Ему было страшно, так страшно, как никогда в жизни.

– Сейчас, – и тут Олег с ужасом обнаружил, что он все еще в одних трусах и босиком.

Олег выматерился шепотом.

– Лизок, – Олег заглянул к Лизе. – Я на секунду, только оденусь, деньги возьму… нужно же взять деньги?

Лиза мяукнула что-то невнятное, а Олег уже мчался через две ступеньки обратно в комнату. Спотыкаясь и падая, он добрался до кабинета, там он выгреб из сейфа все наличные, карточки в роддоме вряд ли пригодятся. По дороге в гараж вспомнил, что так и не оделся, Олег завернул в спальню и здесь натянул первые попавшиеся спортивные штаны и пляжные тапки, другой обуви он не нашел, да, в общем, и не искал. Ему было наплевать на внешний вид: ведь там, в гараже, была Лиза, одна и ей было больно.

Когда Олег возник перед Лизой, она испугалась, а потом начала смеяться. Голый до пояса, в Нелькиных розовых спортивных штанах, которые едва прикрывали ему колени, и пляжных тапочках Олег имел очень забавный вид. А если прибавить взъерошенные волосы и охапку денег в отечественной и иностранной валюте, нежно прижатую к животу, то мобильник, торчащий из-под резинки трусов, можно было уже не замечать. Лиза рассмеялась.

– Смейся, смейся, – пробурчал Олег, вываливая деньги на сиденье рядом с водителем.

– Ты за эти деньги весь роддом купить хочешь? – не удержалась Лиза. – Зачем тебе столько?

– Молчи уже, остроумная моя, – Олег протиснулся в машину. – Куда ехать, Лиза? Где тот врач, с которым вы договаривались?

– А я не знаю, – голос Лизы дрожал. – Это мама знает… Она думала, что успеет вернуться.

– Что? – Олег заорал. – Да о чем она вообще думала? Что теперь делать? Она вообще… – Олег встретился взглядом с Лизой и заткнулся. – В общем, не дрейфь. – Он старался, чтобы голос его звучал бодро. – Маме мы сейчас позвоним, и все будет в порядке. В конце концов, во всех роддомах люди рожают…

Олег вывел машину из гаража. Дозвониться до Нели не получалось, видимо, она снова телефон зарядить забыла, у нее это просто болезнь какая-то. Олег выругался сквозь зубы и бросил телефон на сиденье. Выбора не было, нужно было ехать в ближайший роддом и побыстрее.

По трассе несся не хуже автогонщика. Боялся только, что на дороге попадется гаишник и его придется убить, потому что останавливаться Олег не собирался.

– Терпи, терпи, родная. Сейчас, уже сейчас, – Олег говорил без передышки всякую успокоительную чушь и боялся замолчать, потому что тогда весь мир наполнялся тихим жалобным стоном Лизы. И у Олега сносило крышу.

Под родильным залом было пусто. Лиза рожала одна. Олег слышал ее слабый крик, и его колотило мелкой дрожью. Сейчас, как никогда, он ненавидел того неизвестного ему ублюдка, который обрек его девочку на все это.

– Ненавижу, ненавижу, – шептал Олег и сжимал кулаки.

Лиза закричала громче, у Олега по спине побежали мурашки. В этот момент дверь отворилась. Олег вскочил. Молодой доктор с бородкой и красными, усталыми глазами сел на подоконник, приоткрыл окно и закурил.

Олег подошел к нему.

– Как там она? – робко спросил Олег, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

Доктор даже не взглянул в его сторону. Он сосредоточенно изучал струйку сизого дыма, на фоне темного неба.

– Рожает… – наконец отозвался он.

Раздался отчетливый крик Лизы. Олег похолодел.

– Послушайте. Ей же плохо, наверное… Она кричит… – в горле пересохло, и Олег замолчал.

– Рожает… – безразлично повторил доктор, все так же любуясь пейзажем.

Олега затрясло:

– Да я и без тебя, урод, знаю, что она рожает! – заорал он. – Ты сделай что-нибудь, чтобы ей легче стало. Ты же врач, так тебя раз эдак!

Доктор медленно, очень медленно повернул голову и смерил Олега взглядом с ног до головы. Это у него здорово получилось. Он все увидел: и розовые штанишки, и тапочки, и брюхо голое, и небритую рожу.

– В чем дело, папаша? – негромко, с презрением (ему на сцене место с таким умением эмоции передавать). – Ты проспись сначала, а потом рекомендации давай, умник. Или ты в дыню захотел?

Олег чувствовал себя ужасно зависимым от этого молодого хама. Ведь там была Лиза, и только этот урод и мог ей помочь! Он сбавил тон.

– Слушай, парень, – хрипло произнес Олег. – Я отец этой девочки. Ты прости, что я так… нервы сдали… Ты сделай все, что можно… Я заплачу, сколько скажешь, столько и заплачу…

Врач хмыкнул презрительно:

– А сколько же ты можешь? – он прямо захлебывался собственной иронией. – Папаша. Ты бы лучше сотку не пожалел на аборт, сейчас бы и не парился…

Олег схватил доктора за загривок и со всего маху плашмя мордой, животом, припечатал к стене. Доктор был моложе и выше, но он явно не ожидал от Олега такой агрессии, и это его погубило. Потом Олег лупил его по чему попало. Доктор орал визгливо и матерно, но подняться никак не мог. Откуда-то набежали тетки, все в белых халатах. Они визжали и кудахтали, белые и шумные, точно куры в курятнике. А потом на удивление быстро появилась милиция. С представителями закона Олег драться не стал, да он и не мог, потому что лежал на животе на кафельном полу, а на нем сидело десяток теток-куриц. Доктор же скорчился в углу и вытирал белым халатом разбитую рожу. Молодой сержант надел на Олега наручники и подтолкнул в спину.

– Вот-вот, – ворчал Олег. – Когда вы действительно нужны, вас не дождешься.

Они вышли во двор. Олег остановился.

– Дай закурить. – Он исподлобья взглянул на сержанта. Тот достал сигареты, на секунду задумался и снял с Олега наручники. Закурили.

– Слушай, сержант, – заговорил Олег. – Оставь меня здесь. У меня там дочь рожает, а этот вышел, хамить стал… – Он только рукой махнул.

– Документы есть? – осведомился сержант.

Олег подошел к машине. Сержант присвистнул.

– Это твоя, что ли? – произнес он с недоверием.

– Моя, – Олег открыл машину и полез в салон. – Вот, – он протянул сержанту пачку купюр. – Документы дома оставил. Ночью схватки у нее начались. Не до того было…

Сержант улыбнулся. Сказал: «Ты здесь не буянь» и ушел. Денег он не взял.

Солнце поднялось уже довольно высоко. По земле полосой тянулась серая дымка утреннего тумана. Светлое, августовское утро. Между двумя склоненными ивами, обхватив голову руками, сидел Олег. Под родильный зал его не пустили и даже окошко в приемном отделении на его призывный стук не открывали. Поэтому Олег находился в полном неведении. Он давно уже потерял счет времени, и в его голове образовалась тягучая, свинцовая масса.

Внезапно тихий шорох или стук вывели Олега из оцепенения. Он даже не услышал его, скорее просто почувствовал. Олег поднял голову. В окне, прямо перед ним, на первом этаже возникла Лиза. Бледная, как привидение, какая-то совсем маленькая. Олег встал. Он с тревогой смотрел, какая она измученная, тени вокруг глаз, а на губах слабая тень улыбки.

– Лизонька… – одними губами прошептал Олег. – Как ты?

Она кивнула, улыбнулась шире. Потом склонилась, долго возилась на подоконнике и, наконец, прижала к стеклу кусок газеты или журнала, на котором поверх печатного текста крупно было выведено слово «Даша».

Олег несколько раз тупо прочитал это имя, и оно не вызвало никакого отклика в мозгах. Он посмотрел на Лизу и внезапно прозрел.

– Даша, – прошептал он.

Олег засмеялся, прижал обе руки к губам и послал этот поцелуй Лизе. А в носу защекотало, и щеки стали мокрыми. Олег отступил на шаг, споткнулся и плюхнулся на траву. Лиза засмеялась и тоже почему-то заплакала. Олег посмотрел на ясное, без единого облачка, небо и вдруг заорал:

– Даша! Да-а-а-ша!

Светлое, благословенное утро. Олег был счастлив.

4

Октябрь. Теплый и сухой, залитый золотом и багрянцем. Ночью было невероятно приятно засыпать в тишине и прохладе, слушая, как шуршат, опадая, листья. Олег подолгу сидел у раскрытого окна и пытался поймать едва уловимый шорох листопада. Дом готовили к зимовке. Сворачивали поливочные шланги, наводили порядок в беседках и время от времени сгребали листья в огромные кучи.

В воскресенье с самого утра все занимались хозяйственными делами. Точнее, пытались ими заниматься. Потому что в доме гостила Женька, и она организовала массовые валяния по свеженасыпанным кучам опавших листьев. Весело было невероятно, все шумели и орали так громко, что разбудили Дашу. Лиза отправилась успокаивать дочку, Андрей испарился куда-то, а Женька с Нелей пошли на кухню, так как после такой веселухи всем очень захотелось есть. Олег остался один, он медленно прохаживался по двору – поливочные шланги, словно удавы, пересекали его и исчезали в саду, листьев во дворе стало еще больше, чем было, в общем, работы не убавилось, а прибавилось. Олег улыбнулся. В углу двора, под навесом, в шезлонге, дремала Лиза, рядом в колясочке спала Даша. Лиза хотела, чтобы дочка все время была на свежем воздухе, вот Олег и устроил им этот уголок. Он долго и с нежностью смотрел на круглолицую смугляночку-внучку. Ну вот. Что же может быть очаровательней? Олег осторожно поцеловал пухлую Дашину ручку и поплотнее укутал Лизу пледом. Холодает, пора девчонкам перебираться в дом. Самому же в дом идти не хотелось. Олег направился в сад. В саду была все та же октябрьская меланхолия. Олег сел на скамейку и закрыл глаза. Жизнь его наладилась: друзья, семья, работа. Все оказалось не так страшно и не так сложно, как казалось вначале. Олег сумел выжить и даже стать счастливым. Теперь он и сам уже верил в версию с амнезией. Ведь как иначе? Да и не важно это теперь. Что-то произошло, пусть необъяснимое, но это что-то спасло его семью, и ему самому не дало стать полным дерьмом. Единственной каплей дегтя оставались отношения с Нелей, здесь было что-то не так, но Олег не заморачивался. А Неля была счастлива уже тем, что у нее наконец-то была нормальная семья. А Олег надеялся, что со временем все встанет на свои места.

Он посидел немного и почувствовал, что продрог. Олег поднялся и хотел уже пойти в дом и сменить шорты на брюки, как вдруг услышал чей-то разговор из глубины сада. Олег пошел на звук. У калитки, по-семейному названной «аварийный выход», он увидел Нелю и высокого широкоплечего мужчину. Олег подошел поближе и остановился за деревом. Мужик был незнакомый, сложенный изумительно (видимо и ночевал в спортивном зале), твердое, словно из гранита высеченное, лицо. Он был красив, несмотря на крупные и несколько резкие черты лица, но что больше поразило Олега – он узнал его. Точнее, не узнал, но был уверен, что знает его, наверняка знает, только вспомнить никак не мог, кто же это. Странно, но этот мужик был первым, вызвавшим у Олега смутное воспоминание, хоть еще и не оформившееся. Олег прислушался.

– Я не знаю чем тебе помочь, – с отчаянием говорила Неля. – Не дай бог, об этом узнает Олег…

Мужик пожал плечами нервно, он явно был расстроен.

– С каких пор ты с ним так считаешься? Точнее, с каких пор ему до всего этого есть дело? Ему, по-моему, давно на всех наплевать. А ты просто ломаешь мне жизнь и не только мне…

Неля замотала головой.

– Нет, ты не понимаешь. Олег очень изменился. Просто другой человек. Я боюсь, что ты все испортишь. У нас только наладилась нормальная жизнь. Он так дорожит детьми, особенно Лизой… И если теперь… – Неля стиснула руки на груди. – Господи, лучше бы ты не приезжал…

Мужик вдруг побледнел.

– Весь этот год ты просишь меня подождать. Ты сказала, мне лучше здесь не появляться – и я уехал. Теперь ты говоришь, что лучше б я вообще не приезжал. Неля. Я сделал все, как нужно, мы уже два года не живем с Мариной, и теперь я уговорил ее дать мне развод. Через неделю суд, она получит все, что хочет и оставит меня в покое. Неля, я хочу нормальную семью! Из-за этих твоих пряток, я и так полным гадом выгляжу! И, в конце концов, я хочу видеть свою дочь, я имею на это право…

– Оп-па! – Олег даже на корточки присел от удивления. Ему словно ноги подрубили. Вот тебе и страдалица Нелечка! Это, батенька, вам не просто интрижка, этот роман длится годами! Выходит, не один я в этой семье Бармалей. Так вот в чем дело, выходит Лиза-то не моя дочь. Вот он, папаша, свою дочь видеть хочет!

Между тем Неля продолжала говорить быстро и раздраженно:

– Постой, я ничего тебе не запрещаю. Просто я хочу подготовить Олега. Мне нужно поговорить с Лизой. Объяснить, что это я запретила тебе приближаться к ней. Она столько вынесла, и я не уверена, что она захочет вот так сразу тебя видеть. Ты изначально поступил с ней непорядочно, Дима, учитывая то, кем ты был в нашей семье…

Дима! Олег остолбенел. В голове словно шаровая молния взорвалась. В одно мгновение каченный громила превратился в долговязого парнишку, носатого, нескладного и прыщавого… Дима! Димыч! Одноклассник и одногруппник, верный кореш! Дружбан, тот, что всегда рядом!

– Подонок, – процедил сквозь зубы Олег, а ноги уже сами несли его через кусты и аккуратно засаженные клумбочки.

– Урод! – заорал он. – Козлина! Так это ты?! Это ты?!

Олегу казалось, что голос его звучит, как в мегафон, и переливается, словно эхо в горах. Он запутался в поливочных шлангах и распластался в двух метрах от калитки. Это было унизительно, выход был смазан. Олег барахтался, пытаясь встать, а Нелька с Димой тупо смотрели на него. Наконец Олег встал на ноги. Неля ринулась на него, грудью, как на амбразуру.

– Олег, стой! – закричала она. – Олег, давай поговорим спокойно.

Олег оттолкнул ее так, что она едва не упала.

– Хватит! – заорал он, вращая глазами. – Я уже наслушался. С тобой отдельный разговор будет, Неля. Ты все знала! Знала и врала мне! Ну, а ты…

Олег схватил Димку за грудки, все время пытаясь достать ему кулаками до лица. Это было не очень удобно, так как головой Олег доставал ему только до плеча. Димка даже не уворачивался, а колотить кулаками в железный пресс было просто глупо. Это ж надо, как накачался гад! В этот момент позади закричала Лиза. Так громко и так твердо, что Олег опешил.

– Дмитрий, не смей его бить, слышишь?

– Да я и не бью, – с досадой сказал Димка. – Это он меня бьет, видишь?

С этими словами он схватил Олега за плечи и отвел его на расстояние вытянутых рук. Теперь Олег болтался в воздухе, как вытянутая из воды морская черепаха.

– Я все равно тебя убью, – пыхтел Олег. – Урод, извращенец, маньяк старый, так тебя раз эдак.

– Олег, Олег, – Димка отскакивал, вихляя бедрами, словно танцевал «самбо», – давай поговорим…

– Сейчас, – Олег изловчился и достал противника ногой в пах.

Димка с шумом выдохнул и согнулся пополам.

– Это чтоб тебе ничего больше не хотелось, кобель!

И Олег в лучших традициях боевиков двинул Димку коленом в челюсть или в нос. В общем, куда-то туда. Он развернулся, чтобы взглянуть на Лизу, гордый своей победой, но тут поднялся Димка…

– Не смей! – закричала Лиза.

И это было последнее, что Олег слышал и видел. Удар был сокрушительным. Олег явственно ощутил, как его лицо накрепко впаялось в затылок и голова стала плоской, как блин. А потом его вроде как пинали ногами, но почему-то ног было много. В проблесках сознания Олегу мерещился огромный Димка о четырех ногах, что-то вроде кентавра, а потом все прекратилось…

Мелкие, холодные капли гладили ему лицо, и это было приятно. Олег открыл глаза, точнее, глаз, правый, левый почему-то не открывался. Вокруг была темнота. «Ослеп», – совсем без эмоций подумал Олег. Он лежал на спине. Было холодно, шел мелкий осенний дождик. Олег пошевелился и попытался сесть – тело отозвалось многорукой болью в каждом сантиметре. Он невольно застонал. Теперь Олег понял, что не ослеп: он сидел на городской улице, в какой-то подворотне, вдалеке бледно светил одинокий фонарь, освещая пятачок мокрого асфальта. И тут на Олега налетел белесый, рыдающий вихрь. Она плюхнулась прямо в лужу на колени и ревела, ревела, прижимая его голову к своей груди.

– Живой, ты живой! – голосила она прямо в ухо, обильно поливая его щеку слезами. – Я думала, они убьют тебя. Я так орала, так орала. А никто даже в окно не выглянул. Я милицию побежала вызывать… Ну, зачем, зачем ты с ними связался? Подумаешь, нахамили. Мало, что ли, хамов, но их же было четверо!

Олег не слушал, что она говорит, он пытался отодрать ее от себя и посмотреть в лицо. Это была Лиза, бледная и зареванная, лицо перепачкано грязью и его кровью. И глазищи перепуганные в пол-лица. Это была Лиза, но… Лиза, следившая за его лицом, встревожилась.

– Тебе плохо? – губы ее опять искривились. – Они отбили тебе что-то, да?

– Помолчи, – с трудом проговорил Олег. Дыхание перехватывало от боли. Он осторожно убрал спутанные пряди с ее лица. – Ты… ты же Неля? Так ведь?

Ее глаза стали еще больше, она смотрела на него с ужасом.

– Боже мой, – прошептала она в панике. – Ты меня не узнаешь? Олежек, это что – амнезия? Ой, мамочки… они отшибли тебе память… они выбили тебе все мозги… – она плакала и причитала. А Олег, обнял ее и улыбался.

– Не плачь, – ласково шептал он. – Неля… теперь все будет хорошо… все и у всех. Я все знаю… теперь я все знаю…

Неля плакала, и плакал осенний дождик, а Олег был счастлив. Начинался новый отсчет.

Эдвард Митчелл (1852–1927) Эксперимент профессора Шванка

Перевод с английского Михаил Максаков

I

У красного вина из Аффенталя есть такое свойство: полбутылки его делают вас доброжелательным, но непреклонным, две полубутылки – болтливым и строптивым, а три – безрассудным и опрометчивым.

Если бы официант отеля «Принц Карл» в Гейдельберге интересовался чем-нибудь помимо чаевых, то мог бы точно рассчитать, какой эффект произведут шесть полубутылок «Аффенталера», которые он доставил к шестичасовому обеду на троих в номер достопочтенного доктора теологии Беллглори. Иначе говоря, он сумел бы заранее предсказать, как будут развиваться дальнейшие события с учетом того, что из шести полубутылок одну употребила мисс Бланш Беллглори, две пришлись на долю достопочтенного доктора, ее отца, а оставшееся поглотил молодой Страут, постоянно проживающий в Нью-Йорке, а в данное время проходящий обучение на психо-неврологическом отделении профессора Шванка в местном университете.

Таким образом, когда к концу обеда доктор задремал прямо в кресле и молодой Страут воспользовался случаем, чтобы задать мисс Бланш вопрос, который он задавал ей уже дважды – один раз на курорте Саратога Спрингс, а второй – в самом Нью-Йорке, она повторила уже дважды услышанный им ответ, только в более непреклонных, хотя и не менее доброжелательных выражениях. Она выразила непоколебимую решимость и впредь повиноваться воле своего отца.

Такой ответ не слишком обрадовал молодого Страута. Он лучше всех знал, что, положительно оценивая его общественное положение и человеческие качества, доктор категорически против его убеждений. «Никогда, – неоднократно повторял доктор, – никогда тот, кто отрицает объективную истинность знаний, полученных с помощью интуиции, или, другими словами, при посредстве субъективных методов, – никогда человек, отвергающий ноумены в страстном устремлении за феноменами, – никогда такой человек не сможет стать надежным супругом моего ребенка».

Он повторил ту же сентенцию снова, только куда более многословно и горячо, после того как очнулся от своей дремоты. Правда, мисс Бланш к тому времени уже незаметно удалилась.

– Но, дорогой доктор, – воспротивился Страут, – здесь же речь идет не о метафизике, а о любви. А кроме того, вы завтра уезжаете в Нюрнберг, так что это мой последний шанс.

– В некоторых отношениях вы прекрасный молодой человек, – возразил доктор. – Откажитесь от своего вульгарного материализма – и я с легким сердцем отдам свою дочь вам в жены. Ваши антецеденты безусловны, но ваш интеллект импрегнирован самой опасной ересью нашего, да и любого другого времени. Если бы я решился хотя бы косвенно одобрить эту ересь, отдав за вас свою дочь, я бы не смог взглянуть в глаза своему факультету в Принстоне.

– Мне представляется, что это дело не имеет ни малейшего отношения к факультету в Принстоне, – не согласился Страут. – Оно касается только Бланш и меня.

Итак, перед нами три человека, два из которых молоды и любят друг друга, но между ними стоит преграда в виде проблемы метафизики, самой абстрактной и бесполезной проблемы из тех, на которые человечество тратит время и силы. Увы, эта же проблема на протяжении многих веков разделяет научные школы в Европе, в большой степени способствуя пополнению списка мучеников, жертвующих жизнью ради своих убеждений. И вот этот извечный спор возобновился сейчас под воздействием шести полубутылок «Аффенталера», три из которых упорно противостояли трем другим.

– Никакой аргумент на свете, – заявили две полубутылки доктора, – не заставит меня изменить свое решение…

И доктор снова погрузился в дремоту.

– Никакие уговоры, – заявила полубутылка мисс Бланш двумя часами позже в тот же вечер, – не заставят меня пойти против папиной воли… Но, – шепотом продолжила полубутылка, – мне очень жаль, что он так упорствует.

– Ушам своим не верю! – воскликнули три полубутылки Страута. – У вас нет сердца, как и у безличных идей вашего отца. Вы не женщина из плоти и крови. Вы всего лишь Последствие, порожденное совокупностью Концепций, ставшее Сущностью и свалившееся на мою горемычную голову. Я утверждаю, что вы нереальны. Всего лишь один изъян в логике, неточность в ощущении, ошибка в рассуждениях, необоснованное допущение – и что от вас останется? Пшик! Вы мигом исчезнете. Если бы это было не так, вы бы подумали обо мне. Какой же я дурак, что в вас влюбился! С таким же успехом я мог бы влюбиться в воспоминание, в мысль, в фантазию, в математическую формулу, в грамматическое правило – во все, что не имеет материального воплощения.

Мисс Бланш ничего не ответила, но на глаза у нее навернулись слезы.

– Прощайте, Бланш, – произнес молодой человек уже в дверях, надвинув шляпу на глаза и даже не заметив, как прекрасное лицо девушки заволокла туча боли и замешательства. – Пусть Бог благословит вас, когда ваш отец наконец-то выдаст вас за силлогизм!

II

Печально насвистывая, Страут шагал от отеля «Принц Карл» в сторону Плекштрассе, где он поселился. Вспоминая разговор с Бланш, он твердил сам себе: «Все что ни делается – к лучшему. Одной мечтой в жизни меньше – значит, больше места останется для реальности».

Полная луна висела высоко в небесах над Кенигштуле, заливая светом городок и долину, так что Страут легко разглядел, что часы на рыночной площади показывают полдесятого. Высоко на склоне горы среди деревьев вызывающе дерзко возвышались исполинские руины старинного замка. Молодой человек перестал насвистывать и скрипнул зубами.

– Вот черт! – произнес он во всеуслышание. – Убеждения – это вам не прохудившиеся ботинки. Их так вот запросто не выбросишь. В конце концов, любовь – это ни больше и ни меньше как дезинтеграция и рекомбинация молекул нашего головного или спинного мозга, а точные закономерности, которым их работа подчиняется, до сих пор еще не установлены.

Говоря это, он налетел на дородного господина, идущего по тротуару ему навстречу.

– Приветствую вас, герр Страут! – прозвучал жизнерадостный возглас профессора Шванка. – Куда это вы так стремитесь и о какой физиологической проблеме беседуете с луной?

– Я убегаю от трех полубутылок вашего проклятого «Аффенталера», которые ударили мне в ноги, герр профессор, – ответил Страут. – А с луной у нас любовное свидание. Мы уже давно любим друг друга.

– А как поживает ваша чудесная американская подруга? – хихикнул тучный профессор.

– Уезжает утренним поездом, – мрачно отозвался Страут.

– Himmelshitzen! – воскликнул профессор. – И поэтому, ослепнув от горя, вы врезаетесь прямо в живот своего руководителя? Давайте-ка лучше зайдем ко мне домой, где хороший табак поможет вам обрести философское расположение духа.

Квартира профессора Шванка выходила окнами на Людвигплац, где стояли корпуса университета. Устроившись в удобном кресле с трубкой, набитой отличным табаком, Страут почти примирился с окружающим миром. Атмосфера здоровой и полезной научной деятельности, в которую он окунулся, способствовала душевному покою.

Профессор Шванк намного опередил других своих выдающихся современников в доказательстве чисто физиологической основы интеллекта и мышления. Он ближе других людей в Европе подошел к разгадке сокровенных тайн духа и мозга, к пониманию роли нервных узлов в механизме памяти. По своим философским взглядам он, к примеру, был полным антиподом достопочтенного доктора Беллглори.

Обстановка в кабинете профессора полностью отражала интересы хозяина. В одном углу комнаты располагалась огромная катушка Румкорфа. На полках, на столе, на креслах и даже на полу – повсюду лежали книги. Гипсовый бюст Аристотеля смотрел через всю комнату на гипсовый бюст Лейбница. На стенах висели портреты Галля, Паппенгейма и Левенгука. Кроме того здесь в изобилии присутствовали различные срезы и препараты. На столе перед Страутом, почти касаясь его локтя, плавал в стеклянном сосуде с желтым этанолом мозг философа-позитивиста. Рядом с ним, тоже погруженный в спирт, покачивался продолговатый мозг прославленного преступника.

Внешность профессора, который сидел в кресле напротив Страута, сжимая в зубах янтарный мундштук своей фарфоровой трубки и невозмутимо пуская густые клубы дыма, вызывала симпатию и побуждала к полной откровенности в разговоре. Не только его розовощекое лицо, окаймленное рыжеватой бородкой, но и вся массивная фигура излучали доброжелательность. Он выглядел надежным приютом для разбитого сердца. Под воздействием его доброй, сочувственной улыбки и деликатных расспросов Страут, сам того не желая, излил перед ним всю свою душу. Профессор, молча покуривая, терпеливо выслушал его долгий рассказ. Если бы Страут не был так поглощен своими горестными воспоминаниями, он бы, несомненно, сумел разглядеть, что за поблескивающими дружелюбием стеклами профессорских очков в золотой оправе скрывается пара холодных серо-стальных глазок, исследующих его с острым, безжалостным интересом естествоиспытателя.

– Сами видите, герр профессор, – заключил свой рассказ Страут, – что перед вами совершенно безнадежный случай.

– Мой дорогой друг, – возразил профессор, – ничего подобного я не вижу.

– Но ведь здесь речь идет об убеждениях, – пояснил Страут. – Человек не может отречься от истины даже для того, чтобы покорить женщину. Если бы я это сделал, она первая отнеслась бы ко мне с презрением.

– В этом мире все истинно и ничто не истинно, – сентенциозно заметил профессор. – Вам просто надо сменить свои убеждения.

– Но это невозможно!

Профессор выпустил огромный клуб дыма и окинул молодого человека взглядом, полным жалости и удивления. Страуту показалось, что Аристотель и Лейбниц, Левенгук, Паппенгейм и Галль – все дружно глядят на него с жалостью и удивлением.

– Вы сказали – невозможно? – уточнил профессор Шванк. – Напротив, мой дорогой мальчик, нет ничего проще, чем сменить свои убеждения. В наши дни, когда хирургия достигла высокого уровня, никаких трудностей это не представляет.

Страут в полном изумлении уставился на своего уважаемого наставника.

– То, что вы называете убеждениями, – продолжал выдающийся ученый, – определяется ментальным строением, зависящим от случайных обстоятельств. Скажем, вы позитивист, идеалист, скептик, мистик, кто-то еще – а почему? Да потому, что природа, предрасположенность, сочленение костных элементов сделали ваш череп толще в одном месте и тоньше в другом. Черепная стенка слишком давит на ваш мозг в одном месте – и вы высмеиваете воззрения вашего друга доктора Беллглори. Она стесняет развитие тканей мозга в другом месте – и вы отрекаетесь от философии позитивизма. Уверяю вас, герр Страут, мы открыли и классифицировали уже большую часть физиологических причин, определяющих и ограничивающих наши убеждения, и вскоре сведем всю эту систему к чисто научным деталям.

– Допуская, что все так и есть, – вставил Страут, чья голова кружилась под комбинированным воздействием «Аффенталера», табачного дыма и ошеломляющих идей профессора Шванка, – я пока что не вижу, как это может мне помочь. К сожалению, кости моего черепа давно уже не такие пластичные, как у младенца. Так что вряд ли вам удастся переформатировать мой интеллект с помощью давящих повязок и бандажей.

– Ах так! Вы задели мое профессиональное самолюбие! – воскликнул Шванк. – Доверьтесь-ка лучше моим рукам.

– И что тогда?

– Тогда, – воодушевленно ответил профессор, – я переформатирую ваш интеллект в соответствии с необходимыми требованиями. Как, спросите вы? Ну, скажем, удар по голове сдвинет осколок кости, который надавит на серое вещество головного мозга и, скорее всего, лишит вас памяти, языка и некоторых других способностей. Что дальше я сделаю? Я подниму часть кости и уберу давление. Как раз там, где физическая структура черепа ограничивает вашу способность понять и принять ту философию, которую ваш американский теолог считает совершенно необходимой для своего зятя. Убрав давление, я подарю вам очаровательную жену, а науке – великолепный и бесценный опыт. Вот что я предлагаю вам, герр Страут!

– Другими словами… – начал Страут.

– Другими словами, я должен сделать вам трепанацию, – вскричал профессор и вскочил со стула, не в силах больше сдерживать свое нетерпение.

– Ладно, герр профессор, – медленно произнес Страут после долгой паузы, во время которой силился понять, действительно ли на лице у нарисованного Галля появилось выражение победного триумфа. – Ладно, герр профессор, я согласен на трепанацию. Сделайте мне операцию сейчас же… сегодня же вечером.

Профессор слабо воспротивился такому безрассудству:

– Нужно соответствующая подготовка…

– Это займет не больше пяти минут, – возразил Страут. – А то ведь завтра я могу и передумать.

Такое предположение заставило профессора немедленно взяться за дело. Он спросил:

– Вы позволите пригласить моего неоценимого коллегу по университету, герра доктора Антона Диггельмана?

Страут кивнул.

– Делайте все, что необходимо для успеха эксперимента.

Профессор Шванк позвонил.

– Фриц, – обратился он к явившемуся по звонку глуповатому на вид слуге, – сбегай через сквер и попроси доктора Диггельмана немедленно прийти ко мне. Передай, пусть захватит свой хирургический набор и серный эфир. Если найдешь доктора, можешь больше не возвращаться.

Повинуясь внезапному импульсу, Страут схватил лежавший на столе у профессора лист бумаги и написал несколько слов.

– Вот, – сказал он, вручая слуге золотую монету в десять марок. – Завтра утром отнеси эту записку в отель «Принц Карл»… Не забудь: завтра утром!

В записке было написано:

...

«Бланш! Когда вы это получите, наша проблема будет так или иначе решена. Вскоре под руководством моего друга профессора Шванка мне сделают трепанацию черепа. Если с помощью операции интеллектуальная преграда для нашего союза будет удалена, я последую за вами в Баварию и Швейцарию. Если же результат операции будет иной, вспоминайте иногда добрым словом вашего несчастного

Дж. С.

Людвигплац,вечера».

Передав сообщение доктору Диггельману, Фриц тут же поспешил к ближайшему кабачку. Золотая монета кружила ему голову. «Вот уж поистине добрый человек и настоящий джентльмен! – подумал он. – Десять марок за доставку письма в отель «Принц Карл» завтра утром! Это же целая тысяча пфеннигов! Кружка пива – пять пфеннигов, значит, это аж две сотни кружек!» Такая радужная перспектива преисполнила его радости. «Как же выразить такому щедрому джентльмену свою благодарность? – задумался он. И сообразил: – Я не стану ждать утра! Отнесу письмо прямо сейчас, сегодня же вечером! Тогда он точно меня похвалит! Скажет: “Фриц, ты проворный парень. Ты сделал даже лучше, чем тебе было велено!”»

III

Страут без пиджака и жилета лежал на раскладном кресле. Профессор Шванк стоял над ним, держа в руке конус, свернутый из газеты. Основание конуса было плотно прижато к лицу Страута, так что открытыми у него оставались только глаза и лоб.

– Делайте глубокие, ровные, ритмичные вдохи, – успокоительно говорил профессор монотонным голосом. – Так верно, так верно… так… верно… так… так… так!..

С каждым вдохом Страут втягивал все новые и новые порции приятного, покалывающего холодка эфирных паров. Сначала дышать было трудновато: после каждого вдоха словно мощная струя воды окатывала его мозг. Постепенно это ощущение стало приходить уже в начале вдоха. Потом эфир полностью подчинил себе его дыхание, грудь расширялась и опадала уже помимо его воли. Эфир как бы дышал за него. Страут с восторгом отдался его воздействию. Наплывы стали ритмичными, а перерывы все короче. Его индивидуальность полностью погрузилась в этот поток, несомая его мощными приливами и отливами. «Через секунду я отключусь», – подумал Страут, и его сознание утонуло в этом водовороте.

Профессор Шванк кивнул доктору Диггельману, тот ответил ему кивком.

Доктор Диггельман представлял полную противоположность добродушному шарообразному профессору Шванку. Он был маленьким тощим старичком, весил не более ста фунтов и носил черный парик, слишком большой для его головы. Глубоко сидящие глаза под мохнатыми бровями и резкие морщины, соединявшие уголки ноздрей и губ, придавали ему постное, сардоническое выражение. Молчаливый и старательный, по кивку профессора он открыл саквояж с набором хирургических инструментов и выбрал скальпель с острым кривым лезвием и еще один стальной предмет, похожий на огромный спиральный бур с рукояткой. Убедившись, что они в полном порядке, доктор засучил рукава и подошел к бесчувственному Страуту.

– Примерно по средней линии, как раз за стыком коронального и сагиттального швов, – с энтузиазмом прошептал профессор Шванк.

– Да-да, я знаю, знаю, – ответил Диггельман.

Но только он собрался срезать скальпелем с темени Страута мешавшие операции каштановые волосы, как дверь распахнулась и в комнату без стука ворвалась молодая леди в сопровождении служанки.

– Меня зовут Бланш Беллглори, – переведя дух, обратилась она к ученым мужам. – Я пришла, чтобы…

И тут она обратила внимание на неподвижного Страута в раскладном кресле и блестящую сталь в руке у доктора Диггельмана. Вскрикнув, она бросилась к ним.

– О какой ужас! – воскликнула она. – Я опоздала! Вы уже убили его!

– Прошу вас, успокойтесь, – вежливо произнес профессор. – Что же тут ужасного? Наоборот, благодаря этому нас посетила такая очаровательная молодая леди.

– Какая честь! – потирая руки, с сатанинской улыбкой добавил доктор Диггельман.

– И герр Страут, – продолжал профессор, – к величайшему сожалению, еще не оперирован. Вы вошли, когда мы только собирались сделать ему трепанацию.

Мисс Беллглори со вздохом облегчения опустилась в кресло.

В нескольких тщательно выбранных словах профессор изложил теоретические основы своего эксперимента, особенно напирая на то воздействие, которое он окажет на судьбы молодых людей. Когда он умолк, глаза американки были полны слез, но твердо сжатый рот свидетельствовал, что она приняла решение действовать по-своему.

– Значит, он решился на операцию ради меня? – воскликнула она. – Это так благородно с его стороны! Но этого не произойдет. Я не хочу, чтобы вы переформатировали его бедную милую голову. Я бы себе этого никогда не простила. Причина всех бед лежит в моем решении не выходить замуж без папиного согласия. Мое нынешнее чувство долга не позволяет мне изменить свое решение. Но не кажется ли вам, – продолжала она почти шепотом, – что вы могли бы сделать трепанацию мне? И тогда, вероятно, мое отношение к своему долгу изменилось бы.

– Это в высшей степени вероятно, – ответил профессор, бросив многозначительный взгляд на доктора Диггельмана, который в ответ едва заметно подмигнул.

– В таком случае, – вставая и снимая шляпку, заявила мисс Бланш, – пожалуйста, сделайте мне операцию. Немедленно! Я настаиваю на этом.

– Что тут происходит? – раздался глубокий решительный голос достопочтенного доктора Беллглори, который в сопровождении Фрица незаметно вошел в комнату. – Я очень спешил, Бланш, и, как вижу, успел вовремя, чтобы разобраться с первопричинами твоих странных поступков.

– Мой папа, джентльмены, – произнесла мисс Беллглори.

Двое немцев вежливо поклонились. Доктор Беллглори любезно ответил тем же.

– Эти джентльмены, – объяснила мисс Бланш, – были так добры, что согласились с помощью хирургической операции уничтожить разницу в мировоззрениях бедного Джорджа и нас с тобой. Я не слишком-то поняла, в чем тут суть, но Джордж, наверно, понял прекрасно. Ты сам видишь, что он счел для себя лучшим выходом из тупика операцию, которую они как раз собирались начать, когда я сюда пришла. Однако я не могу позволить, чтобы он пострадал из-за моего упрямства. Поэтому, папа, я потребовала, чтобы эти джентльмены сделали трепанацию не ему, а мне.

Профессор довел до сведения доктора Беллглори ту информацию, которую уже сообщил молодой леди. Услышав о твердом решении Страута, доктор Беллглори пришел в чрезвычайное волнение.

– Нет, Бланш! – заявил он. – Наш юный друг не должен подвергаться операции. Конечно, я не могу безоговорочно согласиться с тем, что он будет моим зятем, так как наши взгляды на истинность субъективных знаний слишком различны. Однако я могу, по крайней мере, доказать, что высоко ценю его благородное желание открыть свой ум для новых убеждений. Таким образом, это мне должна быть сделана трепанация. Если, конечно, эти джентльмены любезно согласятся на такую замену.

– Мы будем только счастливы! – в один голос отозвались профессор Шванк и доктор Диггельман.

– Благодарю! Благодарю! – с искренним чувством воскликнул доктор Беллглори.

– Нет, папа, – воспротивилась Бланш. – Я не позволю, чтобы ради моего счастья ты пожертвовал убеждениями, которым верен всю свою жизнь!

Однако доктор стоял на своем, заявив, что просто выполняет свой родительский долг. Немцы слушали этот семейный спор, не вмешиваясь. Для них важно было, что эксперимент состоится в любом случае. А кто из трех американцев ляжет под нож, им было безразлично. Тем временем Страут открыл глаза. Он медленно приподнялся на локтях, обвел мутным взглядом комнату и, потеряв сознание, снова откинулся на спину.

Профессор Шванк, видя, что отец и дочь не уступают друг другу в решимости и ни в какую не хотят пойти на уступку, решил было уладить дело просто: предложив операцию им обоим. Однако Страут вновь пришел в себя. Он стремительно сел и уставился на стеклянный сосуд, где покоился мозг философа-позитивиста, а затем, обхватив голову руками, пробормотал что-то неразборчивое. Постепенно освобождаясь от эфирного дурмана, он вновь обретал утраченные на время способности. Наконец в глазах у него прояснилось, и он сумел различить лица тех, кто находился в комнате. Тогда он разжал губы и произнес:

– Ну и чудеса!

Мисс Бланш подбежала к нему и схватила за руку. Доктор тоже поспешил подойти, намереваясь объявить о своей твердой решимости подвергнуться трепанации. Но не успел. Страут на мгновение прижал к губам руку Бланш, сердечно пожал руку доктору, а затем схватил ладонь профессора Шванка и сжал ее в бурном порыве уважения и благодарности.

– Дорогой герр профессор! – воскликнул он. – Я ваш вечный должник! Поздравляю с блестящим успехом вашего эксперимента!

– Но… – начал было ошарашенный профессор.

– Не скромничайте! – прервал его Страут. – Мое счастье – это целиком ваша заслуга. Именно вам принадлежат теоретические основы операции, которую под вашим руководством искусно провел доктор Диггельман.

Все еще держа за руку Бланш, Страут обратился к ее отцу.

– Теперь, доктор, никаких препятствий для нашего союза не существует. Благодаря операции профессора Шванка я вижу, что в отношении субъективизма вел себя как слепой глупец. Я публично отрекаюсь от своих ошибочных взглядов. Я больше не позитивист. Мой интеллект освободился от сковывающих его шор. Теперь я осознаю, что в нашей философии есть много такого, что невозможно измерить с помощью линейки или взвесить на крутильных весах. Все то время, пока я находился под воздействием эфира, я плавал в бесконечности. Меня не стесняли рамки времени и пространства. Моя индивидуальность растворилась в необъятности Всеобщего. Раз за разом я сливался с Создателем, раз за разом Создатель воссоздавал из меня новое существо, ничего не помнящее обо мне прежнем. Лицом к лицу со мной предстал таинственный и ужасный Ом. Вернувшись в обычный мир, моя мировая душа парила над океаном «Аффенталера». Мое сознание свободно перемещалось из тридцатого столетия до Рождества Христова в сороковое столетие нашего грядущего. Там не было ни времени, ни пространства, ни индивидуального существования, там не было ничего кроме Всеобщего и кроме веры, направляющей разум сквозь неизменную ночь. На протяжении миллионов лет я существовал, как тот самый позитивист в стеклянном сосуде. Извините меня, герр профессор, но те же самые годы вы существовали, как тот прославленный преступник в другом сосуде. О Господи! Как я ошибался до той ночи, когда вы, герр профессор, взяли в свои руки мой интеллектуальный удел.

Он умолк, чтобы перевести дух, но сияние мистического экстаза по-прежнему не сходило с его привлекательного лица. На долгое время в комнате воцарилась неловкая тишина. Затем ее прервал сухой, скрежещущий голос доктора Диггельмана.

– Молодой джентльмен, вы находитесь во власти забавного заблуждения. Вам еще не успели сделать трепанацию.

Страут изумленно обвел взглядом знакомые лица – все они кивали, подтверждая слова хирурга.

– Тогда что это было? – потрясенно спросил он.

– Серный эфир, – лаконично пояснил хирург.

– В конце концов, – вмешался доктор Беллглори, – не все ли равно, что открыло нашему другу глаза на истинное положение вещей? Главное, порадуемся, что хирургическая операция больше не требуется.

Два немца разочарованно переглянулись.

– Боюсь, эксперимент теперь невозможен, – прошептал профессор Диггельману. И продолжил уже в полный голос, обратившись к Страуту: – И все-таки я советовал бы вам согласиться на операцию. Без этого эффект воздействия на интеллект вряд ли окажется стойким. Он может испариться вместе с эфиром.

– Спасибо, – отозвался Страут, который наконец-то уловил в глазах ученого за стеклами очков холодную расчетливость. – Спасибо, мне нравится быть таким, каков я есть.

– Но вы могли бы согласиться хотя бы ради науки… – продолжал убеждать его профессор.

– Да-да, – эхом отозвался Диггельман, – ради науки…

– К черту науку! – решительно отрезал Страут. – Разве вы еще не поняли, что я больше не верю в науку?

Теперь и для Бланш прояснились истинные мотивы вмешательства немецкого профессора в ее любовные отношения. Она бросила одобрительный взгляд на Страута и поднялась, собираясь уходить. Все трое американцев двинулись к дверям. Профессор Шванк и доктор Диггельман яростно заскрежетали зубами. В дверях мисс Беллглори повернулась лицом к хозяевам и склонилась в глубоком реверансе.

– Джентльмены, если вам ради науки так необходимо сделать кому-то трепанацию, – вы можете бросить жребий, кто кому из вас произведет эту операцию.

Ханох Левин (1943–1999) Гость и хозяин

Перевод с иврита Марьян Беленький

Гость : Здравствуйте. Я вот решил вам сюрприз сделать: пришел без звонка и без приглашения.

Хозяин : Какая неожиданность! Жаль, что мне нечем вас угостить. Вы бы предупредили…

Гость : Ничего-ничего. Я буду есть то, что есть у вас в доме.

Хозяин : К сожалению, ничего.

Гость : Но вы сами-то что-то едите?

Хозяин : Хожу в кафе на углу. Хотите, сходим вместе?

Гость : Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз.

Хозяин : Я как раз хотел вздремнуть после обеда. Хотите, вздремнем вместе?

Гость : Ладно, а когда я проснусь, тогда и угостите меня чем-нибудь.

Хозяин : К сожалению, в доме шаром покати.

Гость : Ничего, я посижу здесь, а вы пока в магазин сбегаете.

Хозяин : К сожалению, магазин закрыт, да и денег у меня с собой нет.

Гость : А вы возьмите в банкомате.

Хозяин : Как назло, потерял карточку.

Гость : А вы возьмите в банке.

Хозяин : В нашем банке сегодня переучет.

Гость : Ну, не страшно. Я с вами просто чаю попью.

Хозяин : Кстати, в гости ведь не ходят с пустыми руками. Вы, может, принесли мне какой-нибудь подарок?

Гость ( задумывается ): Конечно. Идите, поставьте чай, а когда вы вернетесь, вас будет ожидать сюрприз.

Хозяин : Ну, я пойду, пожалуй.

Гость ( сосредоточенно роется в карманах, ничего там не находит. Снимает туфли, носки, надевает снова туфли на босу ногу ).

Хозяин возвращается .

Гость : Ну что чай?

Хозяин : Еще не закипел. А где мой подарок?

Гость ( вручает носки ): Отличные носки. Суперэлитная фирма.

Хозяин ( осторожно берет носки кончиками пальцев ): А где упаковка и ленточка?

Гость : Упаковку я выбросил за ненадобностью.

Хозяин : Кажется, они уже были в употреблении.

Гость : Да это я просто так надел, чтобы проверить их замечательные качества. Это лучшая фирма в мире. Вы знаете, что главный орган у человека – это пятки. Теперь ваши пятки будут надежно прикрыты. Я выбрал лучшее из всего, что было.

Хозяин : Спасибо. А где чек?

Гость : Зачем вам чек?

Хозяин : Ну, если я захочу обменять.

Гость : На что?

Хозяин : Ну, на другой цвет или размер.

Гость : Это невозможно. Эти носки куплены в суперэлитном магазине в Лондоне. Если захотите обменять, дайте мне, я вам обменяю.

Хозяин : Но как вы обменяете?

Гость : У меня есть знакомая стюардесса, которая регулярно летает в Лондон. Я ее попрошу, она обменяет.

Хозяин : Можно ее телефончик?

Гость : К сожалению, она не любит, когда дают ее телефон. Чайник уже, наверно, закипел.

Хозяин : К сожалению, еще нет. У нас очень медленный чайник.

Гость : Ну, ничего. Вы пока принесите что-нибудь к чаю.

Хозяин : К сожалению, ничего к чаю нет. Кроме чая. К тому же от этого полнеют. А кстати, где подарок к празднику?

Гость : Я же вам дал подарок.

Хозяин : Это подарок по случаю вашего прихода. А подарок к празднику?

Гость : Но ведь до ближайшего праздника еще полгода.

Хозяин : А если вы больше не придете?

Гость : Хорошо, сходите за чаем, а когда вы вернетесь, вас будет ожидать сюрприз.

Хозяин уходит, гость снимает штаны. Хозяин возвращается, гость вручает штаны, оставаясь в трусах .

Гость : Вот, пожалуйста, это суперэлитная фирма. Там есть этикетка

Хозяин ( читает ): «Портной Хаим. Шепетовка». Покорнейше вас благодарю.

Гость : А мне подарок?

Хозяин : Не понял.

Гость : К празднику.

Хозяин : Какому?

Гость : Вы же сами сказали.

Хозяин : Так ведь до праздника еще полгода.

Гость : А если мы больше не встретимся?

Хозяин ( сосредоточенно роется в карманах ): Да. Вы знаете, что из всех искусств для нас важнее всего?

Гость : Ну?

Хозяин : Опера! В ожидании вашего прихода я купил вам билет на «Аиду». Хор, оркестр, лучшие солисты. Вот, пожалуйста ( вынимает мятый билет ).

Гость : Большое спасибо. А где контроль?

Хозяин : Контроль случайно оторвался.

Гость : Но ведь это билет трехмесячной давности.

Хозяин : Ничего страшного. Скажете контролеру, что вы были больны.

Гость : Он потребует справку.

Хозяин : Покашляйте.

Гость : А если место будет занято?

Хозяин : Сядете на свободное ( рассматривает брюки ). Вы знаете, мне кажется, они несколько маловаты.

Гость : Ничего страшного, сходите к портному, он выпустит.

Хозяин : К сожалению, выпускать здесь нечего.

Гость : Ничего страшного. Портной вставит клин. Они знают, как это делается. Где же чай?

Хозяин : Ах, да. ( Возвращается со стаканом воды ) Вот, пожалуйста.

Гость : Мне кажется, он холодный.

Хозяин : К сожалению, газ отключен за неуплату.

Гость : Что же вы сразу не сказали?

Хозяин : Я только сейчас об этом узнал. Какая досада!

Гость : Сахар?

Хозяин : Восемь ложечек.

Гость ( отпивает ): По-моему, там нет сахара.

Хозяин : А вы размешайте.

Гость : Дайте, пожалуйста, ложечку.

Хозяин : К сожалению, все ложечки грязные.

Гость : Вымойте.

Хозяин : Я занят. У меня гость.

Гость : А где же заварка?

Хозяин : Я вижу, вы не в курсе. Это суперэлитный чай. Бесцветный. Это особый заказ.

Гость ( отпивает ): И без вкуса. Это обычная вода!

Хозяин : Конечно! Разве вы не знаете, что чай – канцероген? Это недавно ученые открыли. И потом – это не обычная вода.

Гость ( рассматривает стакан ): А какая?

Хозяин : Это суперэлитная вода из суперэлитного источника в суперэлитных восточных Кордильерах. Мне ее привозят по суперэлитному спецзаказу в особых суперэлитных бутылках.

Гость : Можно взглянуть на бутылку?

Хозяин : Выбросил. Извините, вам уже пора на спектакль ( подталкивает гостя к двери, тот сопротивляется ).

Гость : Я же еще даже чаю не выпил.

Хозяин : Ничего, там есть буфет. Желаю вам приятного просмотра ( пихает гостя к двери. Тот сопротивляется ).

Гость : Мы ведь даже толком ни о чем не поговорили.

Хозяин : Позвоните мне по телефону.

Гость : Дайте, пожалуйста, ваш номер.

Хозяин : 12345678.

Гость : Такого номера не бывает.

Хозяин : Нам телефон еще не установили. Как только установят, я вам сообщу тут же. Срочной телеграммой.

Гость : Вы же не знаете моего адреса.

Хозяин . Я у кого-нибудь спрошу.

Гость : Да, маленькая просьба. Я вижу, брюки вам несколько длинноваты. Попросите, пожалуйста, портного, чтобы из обрезков сшил мне галстук.

Хозяин : Обязательно. А теперь извините, у меня срочное дело. Мне надо бежать.

Гость : Куда? Только что у вас никаких дел не было.

Хозяин : А теперь появилось. Мне надо срочно бежать к портному, заказывать для вас галстук.

Гость : А я, пожалуй, пойду на спектакль. Погодите, а как же я пойду без штанов?

Хозяин : Ничего страшного, вы бегайте, люди подумают, что вы занимаетесь спортом.

Гость : Но как я в театр пойду в таком виде?

Хозяин : Пустяки. Скажете, что вы не успели переодеться. Желаю вам приятного просмотра.

Гость : Извините, хотел вас попросить. Вы не одолжите ваши брюки? Я верну.

Хозяин : К сожалению, нет. Я как раз собирался одни постирать.

Гость : А если бы я вам не подарил вторые?

Хозяин : Тогда бы я первые не стирал.

Гость : Будете у портного, не забудьте про мой галстук.

Хозяин : Конечно. Там даже два получится. Всего хорошего. Да, счет от портного, надеюсь, вы оплатите?

Гость : Почему я должен платить за ваши брюки?

Хозяин : Но ведь они мне не подходят.

Гость : Это ваша проблема.

Хозяин : Нет, ваша. Вы же знали, какой у меня размер, когда покупали мне эти брюки. А подгонка всегда делается за счет продавца.

Гость : Приятно было провести с вами время.

Хозяин : Большое спасибо.

Гость : И вам спасибо.

Расходятся .

Станислав Лем (1921–2006) Размышления о методе

Перевод с польского по рукописи: Евгений Вайсброт

Хоть у меня на счету свыше двадцати написанных книг, я должен сказать, что мои представления о специфике собственного творческого процесса оставляют желать лучшего. Литературная деятельность представляет собою одну из тех особых областей, в которых передача сведений, полезных иным людям той же профессии, как правило, оказывается почти невозможной. Видимо, причина кроется в том, что, – хоть в основных чертах творческий процесс протекает, как мне кажется, аналогично у самых различных людей, – это связано с присущими только ему индивидуальными свойствами. Каждое научное исследование стремится выявить общее и даже аналогичное во всем классе определенных явлений. Так, например, нейрокибернетика пытается вскрыть аналогии в функционировании человеческого мозга, но не занимается, – во всяком случае, сейчас и, впрочем, еще не скоро сможет заняться, – изучением того, чем отличаются друг от друга мозги отдельных людей. Поэтому трудно найти какой-либо объективный, сходный с научным, подход к литературному творчеству, и то, что некто занимается им давно, не превращает его автоматически в теоретика предмета, имеющего право постулировать в нем аксиомы и выдвигать гипотезы, претендующие на всеобщее значение.

По понятным соображениям, меня всегда особо интересовали достаточно многочисленные мемуары выдающихся писателей; некоторые, например, Томас Манн, даже исписывали результатами самонаблюдений целые тома; из сравнения богатой в этом отношении литературы становится ясной довольно значительная разнородность и многоликость творческих процессов. А если проблему распространить вообще на все разновидности творчества, в том числе научного и математического, в которых мы имеем, между прочим, весьма ценные и вдумчивые работы ученых такого масштаба, как Анри Пуанкаре и другого известного французского математика Адамара, то окажется, что в определенных пунктах эти знаменитости согласны, в других же их мнения расходятся. Теме этих рассуждений в свою очередь посвящена обширная литература, возникшая уже не под пером «исповедующихся творцов», а созданная исследователями, психологами, которые неоднократно пытались решить вопрос, кто прав в этом споре, чьи знания, опирающиеся на самонаблюдения, реальны, соответствуют истине, а чьи представляют собою лишь иллюзию.

Подобные решения «за Эйнштейна», «за Пуанкаре», или же «за Льва Толстого», «за Сенкевича» в их отсутствие представляются мне предприятием столь же рискованным, сколь и неразумным. Не может ли быть попросту так, что различные люди, независимо от присущих им – и весьма серьезно отличающихся друг от друга – психических конструкций, пользовались даже для решения абсолютно аналогичных проблем (математических, литературных) совершенно различными мыслительными аппаратами? Наука поступает правильно, подчеркивая то, что во всех явлениях – в данном случае, в характере умственной работы – является общим; но ведь нельзя отрицать существования колоссальных расхождений в этой области! Поскольку то, что я пишу, носит личный характер, я начну с некого признания, которое хорошо проиллюстрирует вышеприведенные слова. Неоднократно хвалили мои «фантастические» описания: планетных пейзажей, космических видов и т. п. Говорящие это были уверены, что всякий раз я в совершенстве представляю себе воображаемое, к тому же еще и визуально, что я как бы глазами воображения пробегаю взглядом отдельные элементы подобной «картины», и работа моя как писателя сводится в данном случае лишь к тому, чтобы словами передать суть этих «явлений», примерно так же, как человек, стоящий у окна и глядящий на улицу, рассказывает другим, не имеющим к окну доступа, что там, на этой улице, происходит.

Между тем, дело обстоит совершенно иначе. Как правило, у меня не бывает никаких «видений», и вообще, работая над текстом произведения, я ничего не представляю себе зримо. Я работаю – как мне кажется – с языковым материалом, он служит мне и основой, и сырьем для селекции. Если и можно в подобной ситуации говорить о видении, то лишь в переносном смысле, ибо я просто понимаю значение слов и фраз, которыми оперирую. Если кто-либо спрашивает меня, «был ли ты в этом году в Закопане?», а я отвечаю «был», то это ведь совершенно не значит, что в момент ответа я внутренним зрением обязательно увидел Закопане, горы, хвойные леса и т. д. Я ничего не видел, я лишь понимал значение вопроса и поэтому мог на него ответить. Так же обстоит дело и с писательской работой; я не вижу образов, а лишь создаю некую конструкцию из слов и фраз.

Я так подробно говорю об этом потому, что в текущем году у меня была горячая дискуссия с одним из наиболее известных моих критиков, которому я признался, что не только – как я уже сказал – не вижу того, что описываю, но добавил, что аналогичное происходит со мною и во время чтения не моих произведений. И в этом случае я зримо не представляю себе облика героев или места действия, а лишь попросту понимаю, что автор говорит мне словами текста. О том, как выглядели герои различных известных литературных произведений, – если в них, разумеется, нет иллюстраций, – я не мог бы сказать ничего, поскольку над этим – в отрыве от текста, вне процесса чтения – я не задумывался, а специальные усилия, предприми я их по чьей-либо просьбе, дали бы весьма мизерные результаты. Не в том смысле, – должен я еще раз подчеркнуть, – что я не мог бы рассказать словами , как я представляю себе какого-либо героя Лермонтова или Уэллса, а в том, что за этими словами у меня не стоит никакой зрительный образ . Одним словом, как сказал бы психолог, я ни как читатель, ни как автор не отношусь к категории «зрячих».

Но действительно ли, работая над произведением, я не помогаю себе никаким способом и не нахожу опоры ни в чем ином, кроме материала языка? Это не так. Я заметил, что когда я особо увлечен работой и к тому же нахожусь, скажем, где-то в середине динамичной сцены разрабатываемого в данный момент произведения, я очень часто, совершенно непроизвольно, проделываю – в зачаточной, зародышевой форме – движение, в какой-то степени соответствующее тому, которое описываю (если, скажем, герой распрямляется, то это делаю и я, причем сторонний наблюдатель подчастую ничего, собственно, и не заметил бы, потому что, как я сказал, движение это имеет лишь зародышевый характер, и сразу же мною пресекается). Благодаря этому мне становится ясным, что я – это касается памяти и воображения – отношусь к разряду «моториков», а область моторных чувств является моей основной опорой во время работы. Возможно, кто-либо спросит, каким образом моторное воображение, связанное, как ни говорите, со схемой тела, может в какой-либо степени помочь при создании описаний, скажем, звездного неба или планетного пейзажа? Отвечу, что «моторное воображение» не следует понимать чересчур буквально и узко.

Воображение такого типа, как мне кажется, представляет собою нечто вроде главенствующего фактора в работе моего мозга, но, понятно, он не является фактором единственным и вдобавок образует как бы центр, концентрирующий ассоциации даже весьма абстрактного характера. Стало быть, не следует думать, что описывая, скажем, сцену бокса (в «Возвращении со звезд»), я молочу кулаками по воздуху; дело обстоит иначе: определенные состояния «моторного анализатора» моего мозга, определенные – если пользоваться павловским термином – активации этого анализатора облегчают мне (прокладывают пути в проводящих волокнах?) отыскание наиболее подходящих слов, определений, и поэтому я как бы подсознательно забочусь о возбуждении (активации) этих областей мозга во время работы, что порой проявляется в описанных зародышевых движениях.

Впрочем, это проблема третьеразрядная, и я остановился на ней только для того, чтобы показать, сколь сильно могут отличаться люди в том, что касается специфики деятельности мозга как поглотителя либо создателя информации. Гораздо сложнее рассказать о том, каким именно образом возникают мои книги. Здесь, мне думается, следует подходить к делу весьма осторожно, чтобы по возможности меньше сфальшивить, различить два вопроса. С одной стороны, когда книга уже написана, окончена и, что самое главное, когда с момента ее окончания пройдет некоторое время, измеряемое днями, а порой и месяцами, я могу, как мне кажется, высказать относительно нее достаточно объективное суждение, могу сказать, чего она стоит в сравнении с другими моими вещами, и довольно много сказать о том, что является в ней главным, что мне представляется в ней не только удачным либо неудачным, но также и то, что в ней существенно, что книга – своей проблематикой – охватывает и т. д. и т. п. В подобной роли критика, достаточно – мне думается – объективного, я оказываюсь только по окончании работы. Поскольку всяческие вступления или послесловия я пишу лишь тогда, когда книга окончена, постольку у читателя может создаться совершенно неправильное впечатление, будто я, еще только принимаясь за работу, уже в самом ее начале, знаю все, о чем говорю в таких вступлениях, будто я полностью представляю себе проблематику еще не написанного произведения, будто я знаю, о чем в нем пойдет речь как в отношении конкретных описываемых происшествий, так и в смысле их различных аспектов (скажем, психологических или философских); одним словом, будто я, садясь писать, уже имею – пусть то в голове или в форме каких-либо заметок – сравнительно полный план произведения.

Так вот, как правило, это не соответствует действительности. Утверждение, будто я не знаю ни того, о чем будет новая книга, весьма туманный замысел которой я ношу в голове, ни того, как будут развиваться события, судьбы героев или их противников, равно как и то, что я не отдаю себе отчета в том, каков будет «радиус действия» значимости произведения (то есть, какие психологические, социологические или философские выводы должны – как это принято говорить – «вытекать» из книги), – такое утверждение (я об этом знаю, потому что чувствовал это не раз) вызывает не только удивление, но даже недоверие, вопрос: как это, собственно, возможно? Как может быть, спрашивали меня, что такой рационалист, как я, человек, столь уважающий науку, ее точные методы, работая над произведением, сам не использует подобных методов, то есть принимается за дело, предварительно не обложившись записками, зарисовками, планами, картотеками, диспозицией и бог весть чем еще?

Ответить на этот вопрос я могу, но что поделаешь, если ответ не удовлетворяет собеседника? Я не делаю этого потому, что раньше я пытался поступать именно так, и ничего или почти ничего из этого не получилось; не делаю так, потому что книги в процессе их написания развивались у меня иначе, чем это было «запланировано и запрограммировано»; не делаю так, потому что записки, как правило, не удавалось использовать; не делаю так, потому что я не обнаруживал никакой положительной корреляции между количеством подготовительной работы и качеством конечных результатов. Некоторые разделы «Магелланова облака» стоили мне, насколько я помню, невероятного количества подготовительных усилий. Я собирал, прямо-таки, как энтомолог выискивает редких бабочек, – специальные слова, определения, сравнения, записывал их, рылся в словарях и кроме того зачитывался книгами, которые казались мне полезными в работе (конкретно – лирическими стихами поэта Р.М. Рильке, его книгой о творчестве великого французского скульптора Родена, а также романами Сент-Экзюпери). Следы этого чтения можно, мне кажется, обнаружить в «Облаке», в тех его местах, в которых стиль делается перегруженным, вычурным, где чересчур много красивых определений, красочных сравнений и т. п. К «Солярис», которую я считаю одной из моих лучших книг, я вообще не готовился, не делал никаких заметок, при мне не было никаких словарей, ни следа планов, диспозиций; трудно требовать, чтобы при таком опыте я стал энтузиастом «рационального» метода предварительных словарно-энциклопедических приготовлений.

До сих пор я кое-что сказал о том, каким образом я НЕ РАБОТАЮ, и следовало бы, наконец, сказать, каким же образом я РАБОТАЮ. Тут бывает по-разному. Забавнее всего, вероятно, должна выглядеть со стороны моя работа над произведениями типа «Звездных дневников», потому что порой, когда я сижу один в комнате и отстукиваю на машинке, мне в голову приходит мысль, которая развеселит меня самого, и я смеюсь во весь голос. Возможно, это не что иное, как проявление отсутствия самокритичности – достойное сожаления, – ибо, пожалуй, не следует смеяться над собственными остротами, но что поделаешь, – все это истинная правда. Я упоминаю об этом смехе, так как – опосредованно – он сигнализирует, что работа спорится. Потому что, если я начинаю спотыкаться, не могу сдвинуть с места севшее на мель действие, мне – я думаю, это ясно, – не до смеха. Порой случается, что работа идет слишком уж хорошо. Под этим я подразумеваю почти полное отсутствие трудностей, чрезмерную легкость, когда произведение «пишется чуть ли не само», действие развивается «без моего вмешательства», можно подумать, что в него словно бы встроены собственные моторы, силы, приводящие его в движение; я начинаю ощущать беспокойство, ибо благодаря опыту, увы, солидному, знаю: такая легкость слишком часто оборачивается легковесностью, а написанное, как правило, заслуживает лишь того, чтобы быть выброшенным в корзинку для бумаг. Я придумал для себя определенную гипотезу, объясняющую это явление, и в свое время изложу ее. Теперь я, пожалуй, скажу несколько слов о том, каким образом я начинаю или, говоря точнее, – что более соответствует истине, – каким образом я НЕ МОГУ начать новую книгу.

В первую очередь это относится к рассказам, но случалось и с романами. Я не умею начать работу, не умею, в том смысле, что все написанное отбрасываю, как ничего не стоящее. Либо возникают фразы, чрезмерно перегруженные прилагательными, чересчур длинные, сложные, узловатые, которые должны вобрать в себя на очень малой площади слов слишком много информации одновременно; в результате я запутываюсь в ненужных, даже вредных усложнениях, затемняющих смысл, образ, ситуацию, либо же, наоборот, – когда я стараюсь или, хотя бы только пробую, этого избежать, – у меня получается текст как бы сотканный из жесткой проволоки, сухой, мертвый, тупой, нудный, – так я и боюсь, словно осциллируя между двумя противоположными экстремумами, наподобие ночной бабочки, попавшей между оконными рамами.

Эта своеобразная стадия постепенно уступает место следующей, когда после нескольких десятков вымученных страниц со мной происходит нечто, напоминающее историю с двигателем, который долго не удавалось запустить. Я как бы вхожу в ритм, набираю обороты, и некоторое время работа сравнительно быстро продвигается вперед. Правда, мне почти никогда не удается на такой «волне» добраться до конца книги, по пути меня подстерегают мели, но это уже особый вопрос.

Отдавая себе отчет в этой слабости, я придумал относительно простой и, я бы сказал, хитрый способ, помогающий с ней справиться. Если я не могу начать в той тональности, тем образом, тем стилем, который сразу же завоевал бы мое признание как «технического контролера» продукции, я говорю себе, что то начало, которое я пишу, я потом отброшу, как отбрасывают старые доски, когда бетон в них затвердеет. Я действительно неоднократно так и поступал. Начало, это «непрожаренное», «жесткое», отвратительное в стилистическом отношении вступление я просто-напросто выбрасывал, когда книга уже поглотила меня и «шла» вперед, следуя «нужным курсом». Случалось, что вступление вообще было ни к чему, – единственный мой реалистический роман «Неутраченное время» я начинал писать буквально несколько десятков раз; варианты начал, если их сложить, составили бы довольно объемистый том! Все их я отбросил (в них была биография героя с самого детства; сейчас действие книги начинается прямо с железнодорожной поездки, а о герое, как о ребенке, в книге нет ни слова).

А когда мне казалось, что таким механическим способом, – отрезая начало, – я покалечу книгу или рассказ, и что она все-таки нуждается в какой-то инициирующей или вводной части, я, окончив ее, просто дописывал эту отсутствующую часть. Тут уж работа не вызывала у меня серьезных затруднений; всем своим строем произведение определяло стилистику, характер образов, поскольку я уже знал все о том, что и как должно произойти. Подобный метод работы выглядит несколько парадоксально и напоминает известную процедуру барона Мюнхгаузена, который, как вы знаете, спускаясь по веревке с Луны на Землю и обнаружив, что веревка кончилась, просто-напросто отрезал ее над головой и отрезанный кусок привязал под ногами, нарастив таким образом веревку… это одновременно напоминает ту сцену, в которой барон Мюнхгаузен вытягивает самого себя из болота за волосы, – и тем не менее именно таким образом я неоднократно преодолевал трудности, связанные с зачином новой книги.

Мое правило, вызванное, скорее, необходимостью, нежели являющееся результатом выбора, – это писать постоянно, а когда речь идет о сравнительно небольшом произведении, я стараюсь написать его в один присест от начала до конца, не отрываясь и не откладывая продолжения на следующий день. Это не значит, что мне очень уж часто удается сразу «выдать» готовый текст. Тем не менее я поступаю именно так: пишу один вариант рассказа, потом другой, начиная сначала, и так далее. Некоторые новеллы потребовали от меня невероятно много работы, я тратил, учитывая неизбежную при этом разбросанность, массу бумаги; рассказ «Терминус» я писал прямо-таки неисчислимое множество раз. Дело было, насколько я помню, в том, что различные слои этого рассказа я никак не мог объединить в единое целое, я все время спотыкался, то на одном, то на другом месте, и каждый раз начинал сызнова. Почему? Потому что иначе писать я не умею. Я не в состоянии изменить ничего в лучшую сторону с помощью небольших исправлений, колдуя над фразами, абзацами, манипулируя ножницами и клеем. Множество раз я пробовал действовать именно так, но всякий раз запутывался в возникающем обилии версий, вырезок, терял общую картину и возвращался к внешне бесполезному, канительному, даже очень нудному, но, как оказалось, неизбежному, испытанному методу.

Поэтому произведения более объемные писать гораздо труднее, чем небольшие рассказы, так как в них обычно речь идет, так сказать, сразу о большом количестве различных вещей. По-ученому можно сказать, что они семантично многомерны, имеют свой «уровень» описываемых событий, прежде всего, буквальный, кроме него же или над ним, слой «адресатов», то есть проблематику, с которой «лобовые» значения текста связаны более или менее окольно. Работа писателя, напоминающая исполнение многих операций одновременно (когда разделение и конструирование материала подчиняется одновременно многим разделяющим критериям, причем эти критерии относятся к различным, далеко отстоящим друг от друга категориям), является, и по меньшей мере бывает, чрезвычайно хлопотливой. Вероятно, – мне это известно по другим примерам, – между качеством произведения и трудностями, которые пришлось преодолеть, работая над ним, нет, собственно, никакой связи. «Солярис» я создал в течение месяца, правда, без последней главы, которую я не смог написать, и роман удалось закончить только год спустя. Интересно, что «Возвращению со звезд» тоже суждено было пролежать целый год и тоже без последней, заключительной главы. Однако, «Солярис» в основном была написана сравнительно быстро, и только некоторые сцены (например, попытку самоубийства Хари) мне пришлось переписывать несколько раз. «Возвращение» же раскачалось у меня где-то в одной четверти от конца, и требуемого равновесия я уже добиться не смог: в этом месте книга надтреснута. То, что происходит после счастливого соединения Брега и Эри, – это уже разлив, действие двигают вперед определенные искусственные приемчики, мне пришлось ввести необязательную с точки зрения композиции информацию, потому что иначе я не мог бы с этой «регуляционной слабостью» совладать. Мой метод, явно представляющий собою своеобразный вариант метода проб и ошибок, отягощен не только хорошо известными мне недостатками, но, что еще хуже, небезопасен в том отношении, что тотальное незнание, приведет ли начатая работа к цели, порой мстит за себя, когда текст «уводит» меня с первоначально избранного направления. Бывало, что такой «самодеятельности» я не мог взять в руки. Так, например, «Эдем», который был задуман – в сфере описываемых событий – «двуслойным», – так как должен был представлять собою сплав «космической робинзонады» с совершенно иной проблемой (о которой я скажу ниже), – синтезу этому не поддался. В книге осталась первая – «робинзонная» – и вторая, та, другая, часть, они не сплавились в единый монолит, вследствие чего эти слои взаимно не поддерживают друг друга и не играют контрапунктно. Потому что я, как обычно, писал, имея лишь туманную концепцию целого, не конкретных событий, а только определенной «погоды», «климата», некоей общей ситуации, и не выдержал темпа и общности событий. Действие развивается в первой главе неплохо, но потом тянется по неприятным мелям, среди длиннот, полных описательства, которого я не сумел избежать или динамизировать вводом в систему переживаний моих героев драматургически более плодотворных элементов.

Второй проблемой «Эдема» должно было стать положение людей, которые, случайно и помимо воли вторгнувшись в мир чужой планеты, могут понять только то, что хоть каким-то образом напоминает им дела и проблемы земные. В таком аспекте можно было наделить проблему как бы двумя сторонами: с одной стороны, человек, доискивающийся в сфере иной культуры явлений, подобных земным, с другой же, – вопрос вмешательства либо воздержания от вмешательства в область этой культуры. Первый аспект можно назвать познавательным, второй, хоть он кажется производным (ибо нельзя действовать, не понимая), скорее всего, этическим. Оба, но уже по-иному, я как бы вторично поднял в «Солярис» (там это именуется «проблемой контакта»). Так вот, в «Эдеме» меня сегодня не удовлетворяет – помимо чересчур разбавленной, недоработанной стилистики – изображение чужой цивилизации, поскольку она слишком одномерна, слишком плоска. Двигаясь, вероятно, по линии наименьшего сопротивления, я основной упор сделал на биологические особенности иных разумных существ, – грех, который я делю с очень многими фантастами; а ведь известно, что подобные существа как бы редуцируют в своем биологизме, когда создают развитую цивилизацию, поскольку на первый план в этом случае выдвигается homo socialis, а не homo biologicus.

У этой проблемы – превращения индивида из биологического в общественный – могут быть, разумеется, свои тупики, свои отклонения, когда общественный строй становится разновидностью молоха, формирующего единицы в соответствии со своими закономерностями; в земном измерении это явление носит название альенации, а ее генетические источники и общественные двигатели анализировал Маркс, особенно в области капиталистической формации. Стремясь исследовать как бы граничные, даже экстремальные варианты процессов общественной дегенерации, я написал «Дневник, найденный в ванне», произведение в значительной мере памфлетное и гротескное одновременно. Я писал его несколько иначе, поскольку иная (гротескно-юмористически-жуткая) ориентация наложила свой отпечаток на самое работу, на ее стиль. В процессе написания я пришел к тому, что тотальная альенация, царящая в моем «микрообществе», до такой степени лишает личность ее индивидуальных, даже узко биологических, свойств, что все в ней становится как бы функцией аппарата государственного принуждения, даже черты лица, даже бородавки на носу, поскольку, превращаясь из субъекта в предмет, инструмент, человек уже не столько действует сам , сколько им действует безымянный аппарат. Такой подход в свою очередь привел меня к любопытной проблеме взаимопонимания, циркуляции информации, различных родов языка, наречий, диалектов, говоров, для которых в моей социомахии, каковой является «Дневник», нашлось место. Любопытно, что эту вещь я начал писать, имея в виду создание еще одного небольшого рассказа Ийона Тихого (который, nota bene, должен был выступать в роли рассказчика: повесть написана от первого лица). Правда, потом тональность изменилась, юмор как-то сошел на второй план, а карикатурный гротеск выдвинулся на первый, однако, внимательный читатель заметит еще и в окончательном варианте определенную разницу между несколькими десятками первых страниц вступления – «остатками» неудавшейся новеллки о Тихом – и всей остальной частью повести, потому что по непонятным причинам (по инерции? по лени?) я даже не пытался это начало переработать в соответствии с диктатом целого.

Как видно из сказанного, случается, что запланированное как рассказ произведение разрастается до размеров повести и наоборот. Впрочем, это явление хорошо известно многим писателям, и их многочисленные откровения показывают, сколь это типично.

Прочитав все изложенное выше, я увидел, что, описывая собственный писательский метод, я был не столь осторожным, сколь обещал себе вначале. Потому что не так уж хорошо я знал, что должны содержать, о чем должны – в смысле проблематики – говорить перечисленные здесь книги «Эдем», «Возвращение со звезд», «Солярис» или та, на примере которой можно наиболее отчетливо показать небезопасность моего метода, – «Следствие», – не так, повторяю, четко все это я знал, и даже, если уж быть абсолютно откровенным, начиная работу, в приведенных случаях вначале я не знал почти ничего. Об этом «почти», к сожалению, я могу сказать очень немного. Это исходный, неизбежный зародыш, завязь, – из него, не являясь им, возникает первая исходная ситуация. Может показаться, что я «запутался в показаниях». С одной стороны, написать начало, как я уже говорил, мне труднее всего, с другой же, из только что сказанного следует, что какой-то исходный, начальный, твердый пункт у меня все же есть, он просто должен быть, коль скоро я начинаю писать. Да, в этом есть противоречие, которое я могу проанализировать только частично. Лучше всего это сделать на конкретных примерах. Принимаясь за «Солярис», я знал только, что мой герой высадится на научной станции планеты-океана, и, собственно, ничего больше. Я не имел понятия о том, на что способен этот океан, каким образом проявляется его активность, на чем она основывается и что, собственно, «неладное» творится на станции. Я как-то чувствовал, что там что-то «должно» происходить, нечто такое, что в самых своих основах нарушило исследовательскую работу. По мере написания романа первая, убогая директива как бы обрастала вширь и вглубь фактами. Все, что я говорил об «эволюциях» океана, как и то, что происходило, начиная с первой встречи героя со Снаутом, было чистейшей воды импровизацией. Вначале задавались вопросы, вначале между собеседниками возникала напряженность, появлялись неясности, и лишь потом, вторично, мне самому приходилось как-то решать поставленные самому себе – таким способом – загадки. Таким импровизированным способом родились и соляристика, и появление «гостей», и все дальнейшие перипетии. Правда, когда вещь – с моей, пишущего, точки зрения – начала формироваться все более отчетливо, когда то, что я уже установил, обрело определенную массу и глубину, стало основой, обладающей четкой структурой, идущей в определенном направлении, импровизация, ad hoc, уступила место, впрочем, весьма постепенно, а не скачком, такой деятельности, которую я назвал бы скорее регуляцией, нежели «созданием из ничего». Мне приходилось только наблюдать за тем, чтобы все происходящее оставалось под моим, пусть даже частичным, контролем, чтобы этот процесс самоорганизации, который мне удалось «развязать», не взбунтовался, не «понес», не вырвался у меня из рук.

Когда книга уже готова, ее общая форма, все ее частные решения – как в случае «Солярис» – кажутся мне столь же необходимыми, сколь и очевидными. Когда эта книга – как опять же «Солярис» – является успехом, мне бывает чрезвычайно трудно – в воспоминании – отделить то, что я знал, работая над ее началом, то есть то смутное состояние, полное возможностей, а одновременно лишенное определенного направления, – от того, что я узнал, когда книга была готова. Все возможные, но не использованные тропинки, все обойденные, но в потенциале подстерегавшие меня ответвления, на которые могло свернуть действие, мне легко забыть, потому что над этими стершимися воспоминаниями доминирует вся сумма появившегося произведения.

Несколько иначе обстоит дело с книгами, которые не лишены трещин, искривлений, которые, одним словом, либо представляют собою только частичный успех, либо же печальный результат чересчур явного поражения.

Частичным успехом можно, пожалуй, считать «Эдем». О том, чем эта книга могла стать, я узнал только после того, как она была окончена, а, если быть точным, много времени спустя. В ходе развития сюжета, когда мои герои изучали – во время очередных экспедиций – неизвестную планету и ее таинственную цивилизацию, каждая их экспедиция была одновременно и моим приключением, моим походом в незнаемое. Таким образом, я сначала выдумал загадочную «фабрику» в пустыне, потом первую вооруженную стычку с представителями иной расы разумных существ, причем каждая такая ситуация возникала, как бы вытянутая силой, вырванная из небытия, – наверное, по тем же законам, по которым возникают ситуации снов. Это вовсе не значит, будто я писал в каком-то трансе, ничего подобного; я лишь пытаюсь подчеркнуть, что я не знал ничего или почти ничего о том, что должно произойти, что должно появиться через минуту. Причем одним из постулатов действия, в постоянном присутствии которого я лучше всего отдаю себе отчет, было ощущение, что описываемое должно быть «нечеловеческим», «иным», чуждым всему объему жизненного опыта моих героев. Поэтому, создавая различные декорации для их экспедиций, я следил в «Эдеме» именно за тем, чтобы ни один из героев, – будучи интеллектуально полноценным, – не был в состоянии уразуметь, что, собственно, перед его глазами происходит. Это положение, вообще-то говоря, довольно туманное, позволило создать весь нарисованный в «Эдеме» мир, причем он действительно был весьма несплавленным, одновременно, если можно так сказать, многосторонним, загадочным, непонятным, ибо возникал из разрозненных элементов, и я совсем не заботился о том, чтобы эти элементы с самого начала были как-то связаны друг с другом, взаимообъясняли друг друга. И лишь после того как таких «загадочностей» нагромоздилось достаточно много, я принялся посредством бесед, открытий, гипотез моих героев – догадываться, на равных с ними правах, каково было значение, механизм увиденного на чужой планете. Тут оказалось, что есть такие гипотезы, с помощью которых возможно объединить эти сведения и разрозненные факты в достаточно осмысленное целое. Однако я подчеркиваю, мне пришлось самому додумываться до этого, я толком не знал заранее, каков будет смысл этого целого, которое возникало как бы самостоятельно. Кроме директивы, уже названной (что все должно быть «иначе, чем на Земле»), действовала, пожалуй, и другая, – что эта «инаковость» должна обладать свойствами какой-то угрозы, таинственности, и кроме того – по крайней мере, местами – напоминать, хоть и очень отдаленно, – что-то земное. Так, например, большие «диски», на которых перемещаются с места на место обитатели Эдема, я придумал потому, что каким-то средством передвижения, это я понимал, должны же все-таки располагать жители цивилизованного мира. Однако я тут же решил, что ситуацию следует несколько запутать, усложнить, и сделал так, что машина – «диск» – совершала, – как это подсмотрели герои, – загадочную операцию, которая в их восприятии связывалась с засыпанием массовой могилы. Подобие земным явлениям, хоть и отдаленное, я использовал и дальше, исходя из соображений в значительной степени формальных, так как чувствовал, что описаний столь сложных, длинных, но «ни на что не похожих», как того, первого загадочного объекта (фабрика в пустыне) нельзя давать в чрезмерных количествах, иначе читатель просто перестанет меня слушаться, а таинственность превратится в непонимание, затеряется в массе разрозненных, центробежных технических подробностей. А поэтому я всякий раз как бы строю себе, наравне с героями, лабиринт, создаю «неведомое», многоступенчатую тайну, и забочусь, когда это необходимо, о том, чтобы не ущемлять их знаний, чтобы они сами, своими силами, будучи в полном уме, сохраняя весь объем нормальных человеческих реакций и эмоций, продвигались в глубь этого лабиринта и пытались разобраться в его строении, плане и значении. Мне кажется, что произведением, в котором я впервые применил этот метод, был рассказ «Крыса в лабиринте» (да и «Астронавты»). Начиная писать «Возвращение со звезд», я опять же знал только то, что герой возвращается на Землю спустя сто лет после отлета, и что его подкарауливают, если так можно выразиться, не очень приятные неожиданности, что даже не будет и речи о всеобщем энтузиазме приветствий, что по неизвестным мне пока причинам космонавтика уже не пользуется в сфере этой новой земной цивилизации ни популярностью, ни признанием. Стало быть, в голове у меня был весьма туманный проект, некоторая абстрактная ситуация «неприспособления», одинокого человека внутри мира иного, нежели тот, который его породил. В этом месте в рассуждения, долженствующие уточнить первые такты действия, вклинился своего рода резонер – автор. Я сказал себе, что герой не сразу высадится на Земле. Почему? Ну, по причинам чисто техническим. Ведь звездный корабль должен быть гигантом, вероятнее всего, такие корабли в будущем вначале станут причаливать к Луне. Далее, космонавтами, возвращающимися из столь далеких экспедиций должен, то есть просто обязан, кто-то какая-то организация заниматься, поэтому я придумал АДАПТ. Однако я не хотел заставлять моего Брегга долго оставаться в АДАПТЕ, – мне было важно, чтобы он как можно скорее оказался на Земле. Чтобы это получилось естественно, я решил, что он должен взбунтоваться, что немедленное возвращение на Землю будет его первым эмоциональным рефлексом, результатом поспешно принятого решения. Так и получилось. Однако, когда, выполняя мое решение, он сел в корабль, который летел на Землю, я почувствовал, что эта эскапада не может ему удаться, что АДАПТ так легко не отказался бы, что, вероятнее всего, работники этой организации, имея уже соответствующий опыт работы с такими людьми, разбирались в ситуации лучше героя. Поэтому Брегга встречает нечто такое, что должно отучить его от чрезмерной спонтанности, бунтарства, причем, это никем не будет «организовано» предумышленно. Теперь я уже знал, что герой просто-напросто заблудится в порту, – и опять воздвиг с этой целью огромный, на этот раз роскошный, подавляющий его лабиринт.

До встречи Брегга и Наис у меня не было особых трудностей. Сюжет развивался «сам». Во время обмена первыми фразами между девушкой и космонавтом я почувствовал, – это следовало, пожалуй, из всей моей установки, – что между этими людьми должен существовать какой-то информационный барьер. Поэтому я начал подбавлять недоразумений, однако и то, что профессия девушки была непонятна, и то, что жидкость, которой она угощала гостя, напоминала молоко и не была каким-то коктейлем , все это – я чувствовал – было мелко, тривиально, потому что дело не могло ограничиться только лишь изменением взаимоотношений. Впрочем, я не знал, что делать, даже тогда, когда было произнесено слово «бетризация». Пилот спрашивал, девушка не хотела отвечать, и во время этой, несколько затянутой, но уже обладающей внутренним напряжением беседы, я сам изо всех сил старался придумать нужный, но неизвестный мне ответ (на вопрос о «бетризации»). Я принялся выяснять, – тут помогла вспышка иллюминации, – и «догадался», что речь может идти об ампутации у человека его агрессивности, может быть, фармакологическими средствами (ведь я обладаю некоторыми теоретическими знаниями, и они бывают мне подспорьем; это значит лишь, что большое количество прочитанного, например, из области науки, не пропадает даром, так как память обогащается новыми фактами, пригодными для комбинирования и видоизменения элементов).

Вероятно, особо показательна во всем том, что касается моего метода и его «погрешимости», его границ, повесть «Следствие». Эта книга начинается с рассказа о совещании в Скотланд-Ярде; с некоторых пор из сельских моргов исчезают трупы, или, в некоторых случаях создается впечатление, что кто-то, вроде бы сумасшедший, переворачивает их, а потом исчезает столь же таинственно, сколь и появляется. Этого человека никто не видел, а следствие вскрывает множество совершенно загадочных подробностей. Кроме обычного детектива это явление начинает изучать некий ученый – фанатик статистического метода, – который вскрывает статистические зависимости и корреляции непонятных феноменов, в сумме образующих нечто вроде «поля» (Большой Лондон представляет собою как бы «поле» явлений, которые имеют напряжение, обусловленное топологически, ибо существует центр «поля», а также его периферия, где феномены ослабевают, исчезают и т. п.).

Причина неудачи книги лежит в том, что я сам понаставил себе чересчур много капканов, наплодив слишком много загадок, подробностей, которые никоим образом не смог соединить воедино достаточно логичным объяснением. Первоначальная, общая, директива требовала показа философско-познавательного феномена явлений, их двойственного обличия, с одной стороны, единичного (каждый случай, взятый в отдельности), с другой, – массово-статистического, в котором правят иные закономерности, нежели в явлениях единичных (пример: каждая автомобильная катастрофа вызвана собственными, единичными причинами, тем не менее в целом эти несчастные случаи в данном государстве или городе подчиняются определенным закономерностям, к тому же столь явным, что полиция, как правило, может предвидеть с довольно значительной степенью точности, сколько человек погибнет в данный день). Увы, действие вырвалось из-под моего контроля, я потерял над ним власть, уже не мог направлять в сторону, намеченную вышеназванной, вполне рациональной директивой. К тому же мне очень затрудняло продвижение то, что я развивал действие на Земле, в конкретное историческое время, поэтому не мог, как в «Солярис» или в «Эдеме», отдаться фантазии, воображению, которые позволили бы мне объединить в логичное целое все наиболее странные нагромождения вначале разрозненных элементов. Так, например, внешний вид жителей Эдема вырисовывался постепенно: вначале он виделся неясно, к тому же был мертвым, понемногу я уточнял подробности, все время заботясь о том, чтобы не впасть в какой-либо род антропоморфизма, причем – именно это я хочу сейчас подчеркнуть – я был совершенно свободен. Гипотезы о том, как может функционировать сконструированное мною удивительное существо как биологический организм, герои книги стали выдвигать лишь позже, – иначе говоря, я действовал через них, максимально подстраивая биологические данные к той внешности, которую создал. Ясно, что такой свободой действия я не мог располагать в Лондоне середины двадцатого века; поэтому, отчаянно ища прием, позволяющий мне объединить все факты, некую трансформацию, которая сфокусировала бы удивительные и непонятные подробности, я наконец дошел до «сверхъестественных» явлений – что было довольно интересной возможностью, любопытным направлением для исследования, поскольку возникала забавная, парадоксальная дилемма: как вела бы себя полиция перед лицом факта воскрешения (или, конкретнее говоря, что бы делал Скотланд-Ярд с Лазарем, которого, по Евангелию, воскресил Иисус). Полиция, принимая во внимание задачу, которую я перед собой поставил, разумеется, не может с позиций поисков преступника перейти на позиции религиозных верований – и по этому новому направлению пошли все происшествия. Однако поскольку я не считал возможным принять, что дело действительно дошло до «чудотворного» воскрешения каких-то трупов, я начал кружить – на этот раз через размышления моего ученого – вокруг гипотез, имеющих целью объяснить явления естественным путем. Единственное, что приходило мне в голову, это гипотеза о каких-то внеземных существах, вторжении, скажем, каких-то «полуразумных вирусов», которые, проникнув в мертвое человеческое тело, могут в ходе собственных жизненных процессов частично привести в движение трупы. Однако тут возникал вопрос, откуда эти вирусы взялись, почему так действуют, к чему это должно привести и т. п. – то есть книга совершенно изменила бы свой характер, превратилась бы в еще одну «сайнс фикшн», причем между первой – детективной – частью и второй – «научно-фантастической» – явно появлялся пробел, разрыв, изменялось направление, тональность, – но и это не все. В таком случае оказалось бы, что полиция, ищущая виновника, была неправа, а прав был бы мой ученый, который исследовал явление статистически, я же не хотел того, чтобы права оказалась одна сторона, поскольку мне, по причинам, сообщенным выше (два аспекта явлений: единичный и множественный), было важно, чтобы каждая сторона обладала своей правдой, частью правды. Так вот, в этом месте я совершенно запутался и не желал, чтобы правой оказалась какая-либо одна сторона, не присудил правоты ни одной. Книга, собственно, совершенно не имеет конца, тайна так и не раскрыта, читатель может иметь к автору законные претензии. Вот вам яркий довод в пользу небезотказности моего творческого метода. Когда доходит до чрезмерного разброса в принципе даже неплохо написанных, четких, динамичных элементов сюжета, когда я рассеиваюсь по слишком обширному пространству значений, никакие усилия уже не могут синтезировать, объединить мозаику, показать столь желаемое богатство ее значений, проблемных постановок. Мой метод одновременно лотереен и регуляционен. Я похож на человека, который из огромной кучи разноцветных ниток вытягивает две-три, поскольку они дают хороший цветовой аккорд, и начинает их систематически наматывать на шпульку, при этом натянутые нити часто увлекают за собой другие, из их хаотического нагромождения постепенно возникает какой-то порядок, но в любой момент грозит опасность такой неожиданной путаницы этих различных нитей, что восстановить свою власть над процессом упорядочивания уже невозможно. По сути дела, как мне кажется, я не очень пристрастен и горяч, и не стал бы особо рьяно защищаться, даже если бы меня обвинили в том, что в различных ситуациях, в различных тональностях я повторяю конфликты с одинаковой – в своих наиболее схематичных, основных чертах – структурой. Но перечислять – уже не моя обязанность, поскольку я хотел здесь по возможности меньше писать о том, как можно интерпретировать мои произведения, зато по возможности больше о том, каким образом они возникали.

Я сказал, что сигналом опасности для меня зачастую служит чрезмерная легкость писания, исчезающее сопротивление текста. Думаю, истоки этого в том, что, как правило, мне приходится держать в поле зрения сразу множество различных дел, целей, и мои действия во время движения сюжета вперед несколько напоминают работу человека, который методом постепенных приближений разрабатывает оптимальный вариант некоего решения, которое должно учитывать много различных факторов сразу. (В технической кибернетике говорится о следящей системе за несколькими параметрами качества одновременно.) Однако, случается, что сопротивление созданного мною чрезмерно, интеграция невозможна, как это было со «Следствием»: некоторые параметры совершенно выходят из-под контроля, а с горсткой оставшихся писать становится легче. Здесь может возникнуть вопрос: почему я не пытаюсь писать иначе, то есть путем предварительного «испытания» в голове различных вариантов сюжета, что могло бы позволить мне избежать неудач, подобных изложенным.

Так вот, я думаю, ко мне это не применимо, потому что на максимальное усилие воображения я способен лишь тогда, когда – если так можно выразиться – припираю себя самого к стенке. Известно, что человек может преодолеть препятствие, которое в нормальных обстоятельствах он не перескочил бы, например, когда за ним гонится лев, вырвавшийся из клетки. Что касается меня, то я должен сначала чрезмерно усложнить себе жизнь, затруднить работу, максимализировать усилия, понаставить преград, поскольку лишь тогда проблема начинает меня все больше увлекать, разогревать, ибо в разгадывании ее участвует как бы вся моя психика, в том числе и ее эмоциональная сфера. Не последним фактором является тогда задетое за живое любопытство. Писание в подобной ситуации превращается в приключение, немного даже опасное, так как может привести к поражению, и я частенько замечал, что когда – уже после преодоления кульминационных пунктов произведения – моя заинтересованность им ослабевает, я начинаю ощущать определенные трудности и даже неприязнь. Я уже слишком хорошо знаю, что и как следует написать, и эти действия начинают казаться мне механическими, нетворческими, а поэтому и неинтересными. Спаду такой заинтересованности сопутствуют порой также и признаки возрастающей трудности, но несколько иного рода: мне уже не нужно придумывать разгадок, а лишь завершить как следует, в соответствии с канонами моей неписанной этики, композицию целого. Отсюда, быть может, и возникало безразличие столь большое, что мне приходилось откладывать книгу на целый год, прежде чем я брался за ее завершение. Несколько иначе обстоят дела с моими юмористическими, гротескными произведениями, как и вообще с вещами малого объема, потому что рассказы, как я уже говорил, я довольно часто пишу несколько раз подряд, наподобие прыгуна, который либо возьмет планку с разгона, либо не возьмет вообще. Так и я должен как бы отступить для разгона к самому началу, если очередной вариант новеллы меня не удовлетворяет. Трудоемкость такого метода делает невозможным применение его к романам по понятным, хотя бы даже чисто техническим, причинам, поскольку написать книгу в двести страниц семь-восемь раз с самого начала, пожалуй, невозможно.

Поэтому более крупные произведения возникают уже описанными способами, которые можно было бы, пытаясь как-то систематизировать, назвать первым этапом начальной селекции, проходящей лишь под очень общим контролем директивы «усложнения», «многозначности», «затуманивания», в результате чего я прихожу к рассеиванию фактов, ситуаций, рассеиванию полулотерейному (иначе говоря, возникшее в данной фазе созвездие событий лишено единой, монолитной объясняющей гипотезы), на втором же этапе – этапе интеграции – в вышеупомянутое рассеивание я начинаю вносить, с одной стороны, дополнительные факты, новые элементы, но на этот раз уже такие, которые должны сыграть роль цемента, связующего вещества (логически, фактографически), с другой же, – концепции объединяющие (чаще всего они представляют собой результат раздумий, разговоров или переживаний героев). Таким образом я сам выкапываю себе возможно более глубокую яму, чтобы потом ее перескочить, размножаю загадки с тем, чтобы в последующем решить их, на первый взгляд, отхожу от рационализма, внешне отказываюсь от общей картины, от объяснимости, от познаваемости нарисованного мира, чтобы – если не полностью, то частично – впоследствии отказаться от подобного пораженчества. А посему селекция, самоорганизация, управление и регуляция – вот мои действия, как автора, не случайно совпадающие с учеными терминами кибернетики.

Произведения меньшего объема я могу охватить в какой-то степени симультативно, сразу, и поэтому моя забота об их интеграции зачастую приводит к повторению попыток синтеза. Впрочем, будет ли начатая работа произведением небольшим или же объемным, я узнаю лишь в ходе работы, по крайней мере, в принципе. Если бы не «Дневник, найденный в ванне», я считал бы, что гротескно-юмористическая тональность может породить исключительно небольшие произведения, вроде «Звездных дневников». Однако оказалось, что это совсем не обязательно.

Каким образом я оцениваю возникший текст? Пока пишу – я этого сделать не могу. Так, словно – это моя догадка – темп событий, рисуемых мною во время работы, чересчур замедлен. Это, пожалуй, можно пояснить таким примером: если рассматривать отдельно взятые, неподвижные кадры кинофильма, то мы вообще не сможем ничего сказать о его достоинствах как произведения искусства. Ленту необходимо привести в движение, только соответствующий темп проекции позволит воспринимать фильм адекватно. Нечто подобное происходит и с моими текстами – они пишутся как бы разделенными на единичные «кадры», элементы, и только чтение в нормальном темпе как бы приводит событие в действие. Тогда обычно я уже могу оценить объекты, которые мне удалось осуществить, по крайней мере, на каком-то отрезке книги.

Как я думаю сейчас, «Звездные дневники» были своего рода переходным этапом моей писательской биографии, ведущим в направлении «Сказок роботов» и «Кибериады». В такой очередности названных книг можно наблюдать переход от описываемых событий к инструменту, с помощью которого сделано описание, – к языку, как главному двигателю, основной силе, конструирующей действие. Наиболее четко это проявляется в «Кибериаде», где я работал как бы внутри самого языкового материала, где язык как бы автономизировался, превращаясь в строительный материал с очень большой степенью самостоятельности. Это в какой-то степени напоминает труд математика, поскольку и математик тоже работает «внутри» своего символического языка, из его связей и взаимозависимости выводя свои логические когерентные системы. Можно, пожалуй, сказать, что некоторые сказки «Кибериады» возникли путем «лингвистической дедукции», а одновременно – «лингвистической гибридизации». Эти произведения часто колеблются на грани аутентичности и пародии, между сказкой всерьез и сказкой-забавой, карикатурой, вариацией на определенную тему, в тональности, взятой абсолютно произвольно. Такие эксперименты я предпринял сознательно, потому что ощущал некоторое утомление от постоянного нагромождения тематики, а также того серьезного квазиреалистического языка, к которому обязывает сайнс-фикшн. Кроме того, я предполагал, что сейчас особо плодотворными могут оказаться переходные литературные формы и разновидности, представляющие собой результат скрещения ранее чистых форм, отсюда и помесь записной книжки с кибернетическим справочником, теории информации с народной сказкой, перенесение повествования из области «антропоцентрической» в сферу вымышленных «роботов» и так далее.

Для полноты картины я хотел бы еще высказать несколько предположений о «генераторе замыслов», сидящем у меня в голове. Этот генератор кажется мне весьма похожим на те, которые отмечали в своей работе – благодаря самонаблюдениям – различные ученые, например, тот же Адамар. Новые формулировки, парадоксы, концепции, касающиеся или произведений в целом, или их небольших фрагментов, чаще всего появляются либо утром, после пробуждения, либо ночью, между двумя снами. Большинство из них я не записываю, зачастую просто из лени, и тогда они, как правило, погибают навсегда. Такие замыслы, придумки обычно группируются вокруг проблемы, над которой я в данный момент работаю. То, что предыдущим вечером я не мог четко определить, сформулировать, наутро оказывается как бы уже готовым. Когда мое внимание сильно занято внешними явлениями, например, во время путешествия, у меня не появляются никакие идеи – в то время во мне как бы воцаряется «мыслительная тишина». Я думаю, сознание может быть приравнено к маховому колесу, которое раскручивается благодаря концентрации внимания, под действием усилия воли, причем это «раскручивание» порой продолжается довольно долго (много дней); само по себе это движение, подобная активность, не всегда в состоянии что-либо создать, но как бы приводит в движение – с определенным запозданием – более глубокие слои психики, в которых начинаются процессы модификации и комбинирования, уже самостоятельные, не подчиняющиеся моему контролю, однако связанные с разрабатываемой в данное время темой или вопросом. Некоторые из них – пожалуй, немногие – доходят до сознания, так как, с одной стороны, это обусловлено его временной пассивностью – например, в середине ночи или после пробуждения, когда глубокие борозды, выбитые упорной, но бесплодной мыслью предыдущего дня, уже успели расплыться, стереться, – с другой же стороны, это становится возможным, когда из элементов лозунгов, которыми (это чистейшие предположения) оперирует подсознание или засознание, возникнут комбинации относительно осмысленные, прочные, имеющие форму лаконичных, готовых фраз. Их появлению в поле сознания часто предшествует предчувствие, что интересующее решение уже близко; подобное «облачко значимости» является вестником уже облеченной в слова мысли, правда, не всегда, ибо порой никакими усилиями я не могу эту формулировку «выдать» на поверхность, чтобы рассмотреть ее и оценить. Я знаю, сколь небезотказным и ошибочным может быть самонаблюдение, тем не менее мне кажется, я не ошибаюсь, рассматривая мышление как процесс, в котором словесные формулировки проблемы представляют собой сравнительно более поздний этап, которому предшествуют, я бы сказал, предчувствия или интуиция, с большим трудом поддающиеся конкретизации. Это определенные субъективные состояния, отчетливо окрашенные эмоционально (положительными эмоциями), – разновидность ощущения, что данную проблему можно разрешить, что задача выполнима и лишь необходимо дополнительное усилие, максимальная концентрация внимания для того, чтобы найти соответствующее решение (формулировку). Случается, что новые соображения, довольно неожиданно проникающие в сознание, еще не облечены в слова логично построенных фраз, а являют собой некий своеобразный тип уродцев из кунсткамеры, что-то вроде мысленных стенограмм, сокращений, – в это время явно доминирует усвоение, оценка значений, взаимных их связей, реляций, одновременно с остро ощутимым градиентом направленности словесного выражения, которому еще только предстоит появиться в развитой форме.

Я до сих пор умышленно обходил вопрос о роли чувств в литературном труде и делал это, поскольку данный вопрос, пожалуй, наиболее трудно поддается какому-либо описанию. Кстати, замечу, что ни в традиционной психологии, ни в моделирующей психологические процессы кибернетике мы, вообще-то говоря, не имеем сколь-нибудь приемлемой теории чувств.

Психоаналитические теории и даже некоторые выдвигаемые кибернетиками конструкции – явно феноменологичны. Это означает, что нам предлагаются теории, пытающиеся объяснить, каким образом функционирует механика чувств, мы получаем классификацию, систематику, и даже некоего рода модели, весьма далекие от психобиологической действительности, ибо чувства – коль скоро они существуют – должны выполнять существенные функции в процессах мышления; их биологическая целенаправленность, их необходимость для меня несомненны (не в том тривиальном смысле, что они представляют собой некую дополнительную сигнальную систему, опирающуюся на двоичные – альтернативные – переключательные пары типа «приятно-неприятно», «положительно-отрицательно» и т. п., то есть что чувства сопутствуют нейропсихическим процессам, а в том, что они могут быть в них силами ведущими, аппаратурой интеграции, в том числе и информационной), – и, однако, как я уже сказал, на эту тему мы, собственно, ничего не знаем.

Разумеется, эмоции играют в творческом процессе роль амбивалентную. С одной стороны, они образуют силы, облегчающие процесс мышления, помогающие ему, ускоряющие, придающие ему собранность, облегчающие связь и конструирование текста. С другой стороны, нарастая, уменьшают самопознание, затрудняют объективную оценку; хорошо известно, что эмоциональная симпатия к фиктивному персонажу зачастую вступает в конфликт с основным направлением уже ситуационной схемы событий. Наконец, мне кажется, это именно они стоят в самой тесной связи с тем, что в критике принято популярно именовать «авторскими привязанностями», то есть постоянно повторяющимися в его творчестве мотивами. Анализируя собственное творчество, я могу, в качестве примера, сослаться на увлечение «псевдонасекомыми», которые уже появлялись в «Астронавтах» (хоть на поверку оказались лишь микроносителями информации), а в полную силу, развернутым фронтом, вновь появились в «Непобедимом». По неизвестным причинам насекомые кажутся мне с самого раннего детства наиболее удивительными, наиболее «нечеловеческими» формами живого мира. Таким образом кроме «логично-комбинаторного» аппарата в голове одновременно действует – чаще всего связанный с ним – «аппарат эмоций», или, быть может, лучше следовало бы сказать: кроме интеллектуального фактора в процессах управления и регуляции, являющихся основой мышления, весьма большую роль играет также фактор эмоциональный, причем оба взаимовлияют друг на друга по принципу обратных связей. Разумеется, это явление хорошо знакомо; известно, что нервное возбуждение, если оно не чрезмерно, содействует мышлению, что в «эмоционально повышенной» психической температуре за единицу времени в сознании протекает больше процессов, однако о том, как обстоит дело, если говорить о механизме творчества, нам, собственно, ничего не известно. Поэтому высказывать мнение о той «огромной роли, которую играет в подобных процессах эмоциональная жизнь», я могу, увы, лишь голословно.

Как же, в таком случае, я пишу, на чем основывается мой метод? Он совершенно отчетливо представляет собой результат преклонения перед данными, то есть независимо от моей воли установленными «параметрами функционирования» моего мозга. В нем действует генератор идей, вырабатывающий сырье для дальнейшего производства; эти идеи обычно образуют начало произведения, пока что лишенного четкой ведущей директивы; вещь конструируется с трудом, но вот наступает что-то вроде разгона, система (языковая, то есть уже оформившийся текст) обретает автономность и демонстрирует мне свои градиенты развития, с тем чтобы в дальнейшем я не столько конструировал ее, сколько регулировал. Мое вмешательство должно быть сведено к минимуму, ибо неумеренность в этом отношении может привести к неоправданной регламентации, к схематизму; таким образом я в качестве «регулятора» «подключен» двусторонними связями к рождающемуся тексту, причем особенности моего мышления обрекают меня на фантастику как наиболее соответствующий мне род литературы. Почему именно сейчас, в этом месте рассуждения, я уже могу, – разумеется, на правах гипотезы, – сказать. Как я это показал, я работаю, пользуясь в качестве строительного материала ситуациями, придуманными, ad hoc, для данного места и времени, для разрабатываемого в настоящий момент раздела текста, а определенное количество таких, уже возникших в ходе работы элементов, группируется в разновидность головоломки, в архипелаг порой довольно слабо взаимосвязанных «подсистем», логично соединить которые удается лишь в ходе последующей работы. Чтобы пояснить суть дела, я воспользуюсь таким примером: существует игра, основывающаяся на том, что на чистом листе бумаги рисуют совершенно не связанные друг с другом элементы, какие-то штришки, кривые линии, колечки и тому подобное; требуется создать на этом листе рисунок, имеющий определенный и однозначный смысл, так, чтобы он – рисунок – охватил эти разрозненные подробности, поглотил их в качестве элементов, составляющих общую картину. Так вот, мне кажется, суть моего творчества как раз и заключается в том, чтобы в ходе повествования сливать воедино первоначально разбросанные беспорядочно (по значению) первичные элементы. Разумеется, чтобы иметь возможность более или менее успешно проводить вторичную интеграцию материала с первоначально низкой степенью конвергенции (семантической, ситуационной), я должен обладать максимальной свободой действия. Если ее нет, все труды обречены на провал (что, как мне кажется, как раз и случилось с повестью «Следствие»). Обычно задача усложняется тем, что я не стремлюсь только к буквальному решению головоломки, то есть лишь к соединению элементов-ситуаций одной связующей гипотезой, а стараюсь возникающее целое сделать – по крайней мере, в определенной степени – многозначным. А поэтому, во всяком случае, вначале – задача ставится «лотерейно», а уж потом я ищу такое решение – оптимальное, – в котором детерминантом качества, а стало быть, лучшей оптимизацией, является максимальная «многокатегорность», максимальная проблемная емкость произведения в целом.

Разумеется, эти – для большей доходчивости разбитые на части и показанные здесь в схематической изоляции – процессы в действительности никогда не бывают столь обособленными; просто вначале доминирует тенденция «рассеивания», а уж потом – «синтеза». В противном случае все мои книжки были бы единой серией схем. Другое дело, что когда эти два процесса чересчур обособляются, возникает ощущение слабости произведения, его слоистости, как, например, в «Эдеме», в котором отдельные экспедиции героев переслаиваются дискуссиями на тему, что бы могли значить явления, наблюдаемые во время этих экспедиций.

Эта гипотеза объясняет, почему мой выбор пал именно на фантастику: как раз здесь автор располагает максимальной свободой.

Заканчивая эти заметки, я хотел бы еще остановиться на таком вопросе: не вступает ли в своих исходных позициях «лотерейный» – особо подчеркиваемый мною – метод, приводящий к вторичности интеграции как процесса более позднего, нежели первоначальные предпосылки, в конфликт со значительностью проблематики произведения? Не становится ли, проще говоря, проблематика, следуя в хвосте, на поводу у первоначального выбора, по крайней мере, частично случайного, сама также случайной? Я вовсе не собираюсь защищаться от столь серьезного обвинения, поскольку я вообще (точнее, насколько возможно) не хотел бы заниматься анализом проблематики моих произведений по существу, дело лишь в том, что вопрос имеет гораздо более широкое значение, чем просто моя писательская работа. Как мне кажется, своеобразие автора в значительной мере выражается в том, что он может, точнее, должен в весьма различные ситуации и акции вписывать сравнительно узкий круг принципиальных проблем, что, следовательно, различные вопросы, времена, различных людей он приводит к единому знаменателю общих категорий и общих связей. Разумеется, в этом ряду одна проблема будет шире, другая уже, тем не менее у большинства писателей преобладает достопримечательное постоянство, которое является, вероятно, производной устойчивости, единства (хотя, порой внутренне противоречивого) их взгляда на мир. Я даже считаю, что это, возможно, не следствие таланта или умения, а попросту результат неизбежной необходимости. Вопрос – это касается разницы между худшими и лучшими, – пожалуй, в том, что первые черпают проблемную доминанту своих произведений извне, в виде готовых систем или даже упрощенных схем, вторые же свою точку зрения и системы создают сами. Впрочем, эти вопросы, чрезвычайно сложные и важные, требуют внимания, которого я не могу им здесь уделить. Говоря о методе, я занимался, по необходимости, скорее рассмотрением того, каким образом , нежели того, о чем я пишу. Одним словом, это была попытка анализа структурного, функционального, а не существенно-проблемного. Я пытался очертить в нем как бы предел собственных возможностей. Это не значит, что я не попытаюсь предпринять в будущем попыток переступить этот порог, ибо в этом я вижу истинный смысл своей работы.

Краков, декабрь 1965 г.

Роман Арбитман Киберпанацея? Киберпанихида? Фантастика о будущем: плюс-минус-человек

Николай Гаврилович Чернышевский утверждал, что будущее светло-прекрасно, и требовал от советских писателей-фантастов, чтобы те с энтузиазмом школьников, впервые выведенных на субботник, перетаскивали из прекрасного далека в современность разные блестящие штучки – скажем, дворцы из стекла и алюминия – и приспосабливали их к родному ландшафту. Пусть даже с уроном для последнего (кое-кто, представьте, и таскал, и приспосабливал).

Сочинители зарубежных дистопий и примкнувшие к ним разнообразные фантасты-пессимисты были, напротив, уверены в том, что будущее темно-ужасно, а в доказательство с муравьиным упорством перетаскивали из несладкого настоящего в совсем уж безрадостное грядущее всякую свинцовую мерзость, объявляя, что судить о завтрашнем дне надлежит не выше того сапога, который, по Оруэллу, попирал (и будет, блин, попирать во веки веков!) человеческое лицо.

Десятилетиями эти весело-рыжие и грустно-белые клоуны от фантастики лупили друг друга (и читателя) надувными дубинками, а потом возник жанр киберпанка, чьи создатели затруднялись объяснить, прекрасное ли, ужасное ли, бесстрастное ли будущее нас ожидает, зато точно знали: оно, если наступит, будет непохожим на привычное настоящее. Оно будет просто иным – вот в чем прикол.

В самом термине «киберпанк» есть что-то неприятное на слух, противоестественное. В воображении возникает образ андроида, пластиковая поверхность тела которого испещрена тату и пробита колечками пирсинга, а железную голову венчает прическа в стиле «ирокез». Картинка жуткая – хуже паралитика на скейте.

Между тем признанный основатель жанра Уильям Гибсон, вероятно, был бы рад столь эмоциональному впечатлению от термина (не им, впрочем, придуманного). В основополагающем романе «Нейромант» автор сконструировал целую цивилизацию хакеров. Книга вышла в 1984 году – то есть в те допотопные времена, когда Интернет еще не был массовым средством коммуникации, а слова «хакер» не существовало вовсе (нет его, кстати, и в романе Гибсона; потрошителей Сети писатель назвал по старинке ковбоями).

Наилучшее представление о мире киберпанка дает видеоряд картины Роберта Лонго «Джонни-Мнемоник», поставленного по мотивам одноименного рассказа все того же Гибсона: сложная амальгама высочайших, на молекулярном уровне, электронных технологий, и гниющих, утопающих в ржавом железном хламе, мусоре и нечистотах останков постиндустриального общества. Этот контраст запрограммирован.

Люди в этом мире уже слабо похожи на людей, металлодетекторы тут бесполезны – ведь железа, микрочипов, синтоволокон и др. неорганических прибамбасов в людях немногим меньше, чем в компьютерах; получеловеческая протоплазма совершает загадочные для нас, сегодняшних, эволюции, дабы заработать на тарелку бобового супа и развлекательную программу, для ночного виртуального просмотра.

Согласно сюжету «Джонни-мнемоника», в ближайшем компьютерном будущем человеческую голову, например, удастся использовать в качестве сейфа: под воздействием специальной программы «идиот-всезнайка» в наши нейроны можно будет закачать под давлением безумное количество гигабайт полезной информации – да так, что никто посторонний без соответствующего кода допуска этими гигабайтами не воспользуется. Надежней, чем в Форт-Ноксе, учитывая, что и сам человек-сейф понятия не имеет, какое содержимое распирает его череп. Все, что знает эта ходячая флэшка, что ее надо разгрузить до часа «Икс» – иначе мозги всмятку. Не позавидуешь.

В другом программном для киберпанка произведении – «Вакуумных цветах» Майкла Суэнвика (1987) – человек будущего получает побольше милостей от второй природы: после трудового дня он может, купив у «пиратов» копию личности какой-нибудь суперзвезды, запрограммировать себя хоть под Мэрилин Монро, хоть под Будду. Сегодня в моде романтические юноши с мечтательными глазами – и вот, пожалуйста, назавтра их настрогают под копирку, никто не уйдет обиженным. Корпорации борются с «пиратами», но так же неэффективно, как нынешние производители легальных DVD и компьютерного софта. «Мы берем одну из первых копий, делаем достаточно изменений, чтобы обойти закон, и выбрасываем на серый рынок сто тысяч записей», – объясняет один из персонажей. Человеческий дух жаждет недорогих превращений, и эту песню не задушишь, не убьешь. Вода дырочку найдет в любой корпоративной броне.

Уже на рубеже 90-х находки отцов киберпанка будут бестрепетно использоваться мастерами фантастико-приключенческого жанра. Так у Джона Алека Эффинджера в романах «Когда под ногами бездна», «Огонь на солнце», «Поцелуй изгнанья» (1989–1991) люди уже не представляют жизни без имплантатов-модификаторов. Человек из самой занюханной арабской глубинки может теперь за гроши вживить себе в мозг пару электродов и буквально на ходу «подключиться» к новым навыкам. Задействовав программу, допустим, Майка Тайсона, человек на время может стать отличным боксером, а подсоединив модуль, предположим, Наполеона, любой желающий превратится в гениального стратега. Про мелочи прикладных знаний и в этом будущем и говорить нечего. Фокус из «Матрицы» – когда Тринити за секунды овладевала искусством управления вертолетом – в мире киберпанка еще в конце 80-х годов никаким фокусом не являлся…

Кстати, а знаменитый Карлсон, как вы думаете, откуда к нам залетел? Теперь-то ясно: из мира имплантированных гаджетов – на правах технологически модифицированного существа, человека-вертолета с программой на взлет и на посадку. Астрид Линдгрен, обладай она склочным характером, могла бы еще при жизни претендовать на кусок пирога отцов-основателей киберпанка. Впрочем, и без «Карлсона» у популярного ныне жанра источников хватает.

Немного истории. Киберпанк ныне питает разнообразные жанры фантастики – от «космической оперы» до love-story в межзвездных декорациях, но сам он едва ли бы состоялся как полноценный жанр современной SF, не будь у него трех неформальных, но эффективных предтеч – Филипа Дика, Станислава Лема и Майкла Крайтона.

Дик скончался за два года до выхода «Нейроманта», а расцвет его творчества пришелся на 60-70-е годы – то есть в совсем уж допотопную эпоху. При Дике слово virtual означало не то, что теперь, а понятие «PC» было невозможно в принципе (компьютер обычно занимал несколько комнат, весил несколько тонн и нуждался в многочисленной обслуге). Тем не менее фантаст успел заложить полдюжины краеугольных камней в фундамент будущей квазиреальности. Персонаж его фантастики мог, не двигаясь с места, охватывать мысленным взором галактики и быть в них полноценным игроком.

Правда, в книгах Дика граждане расширяли свое сознание не за счет подключения к Сети, а, по преимуществу, путем приема внутрь разнообразных (и не весьма полезных) психоделиков, но результат оказывался примерно таким же, как у нынешних юзеров, законопослушно оплачивающих трафик – дабы приплюсовать к своим маленьким «я» все виртуальные богатства, накопленные интернет-сообществом.

Повесть Лема «Футурологический конгресс» (1971) тоже была написана задолго до киберпанка: виртуальная реальность вытесняла реальную действительность, как и у Дика, посредством химии – только не на уровне отдельно взятой личности, а в глобальных масштабах. В воздухе интенсивно распыляли особые вещества, отчего восприятие мира жителями мегаполисов сильно корректировалось. Пресловутый «эффект Матрицы» у Лема достигался безо всякой Матрицы, при помощи одних только мощных галлюциногенов. Промозглая погода казалась солнечной, пожилые инвалиды – молоденькими крепышами, ржавые остовы машин – машинами настоящими, брюква – икрой и фуа-гра. Протез реальности был так хорош, что проводников, неловко возвращающих людей из сна золотого в промозглость и разруху, ненавидели, как врагов. И желали обратно, в сон…

Майкл Крайтон, живой классик сразу нескольких жанров, мог бы, пожалуй, оттеснить Гибсона с пьедестала – кабы не так отвлекался в своих многочисленных романах на динозавров, орангутангов, самолетостроителей, водолазов и пр. Дело в том, что еще в своей давней книге «Человек-терминал» (1972) он походя коснулся темы сращивания живого с неживым и опасных последствий оного. Заметим попутно, что и в последующие десятилетия писатель не раз обращался к той же теме – например, в романе «Разоблачение» (1993). Там, правда, на первый план для автора выходила вывернутая наизнанку проблема sexual harassment, поэтому на фантастическом гаджете – «виртуальном коридоре» в киберпространстве – писатель не сосредотачивался, оставляя другим право развивать и совершенствовать его выдумку. В дальнейшем же писатель шел своим путем, как бы не замечая существования Стерлинга и Гибсона. Скажем, в сравнительно уже недавнем кибертриллере «Рой» (2002), где вовсю буйствовал механический недоразум, Крайтона больше всего занимали не технологические подробности катастрофы, но эгоизм военных (желающих любой ценой получить эффективные разработки), слепая жадность корпораций (согласных спроектировать все-что-угодно) и безответственность высоколобых исполнителей проекта (готовых на все ради «хорошей физики»). Между тем певцам нанотехнологий – нынешним и грядущим – невредно было бы прочесть эту книгу и осознать, что, распиливая упавшие с неба неслабые госинвестиции, можно ненароком сотворить такого монстра, который выйдет из-под контроля…

Однако вернемся к «чистым» представителям жанра и заметим, что не кибернетикой единой жив киберпанк. Второй из основателей жанра, Брюс Стерлинг в романе «Схизматрица» (1985) добавил к железкам еще толику генной инженерии – в ту пору абсолютно фантастичной. «Передний край генных технологий захватили Черные Медики – экстремисты с комет и Колец Урана, а также пышным цветом расцветающие постчеловеческие общины типа Метрополярии, Кровавых братьев и Эндосимбиотиков. Они сбросили с себя все человеческое, как околоплодный пузырь», читаем в «Схизматрице». Тому, кто открыл книгу наугад, трудно отделаться от желания заменить в слове «Schismatrix» вторую литеру «s» на «z», чтобы название звучало как «Шизматрица». Однако мир, описанный в романе, по-своему логичен: просто зиждется на законах, отличающихся от привычных.

Как и в случае с идеями Гибсона, идеи Стерлинга развивались уже в новейшие времена – в интересах фантастико-приключенческого жанра. Прежняя машинерия обогащалась новыми гаджетами, и каждый из них, корректируя картины придуманного мира, все-таки, главным образом, работал на сюжет, обостряя его.

Одним из наиболее наглядных примеров удешевления киберпанка, приспособления его к конкретным нуждам массовых жанров является трилогия Майкла Резника «Вдоводел», «Вдоводел воскрешенный» и «Вдоводел исцеленный» (1996–1998). Примечательно, что на первом этапе своего творчества Резник увлекался, по преимуществу, fantasy, и лишь позже обратился к авантюрной science fiction. Читая трилогию Резника, понимаешь, что шотландскую овечку Долли и немецких романтиков иенской школы с их излюбленным мотивом «вечного возвращения» объединяет революционная идея клонирования. При соответствующей технологии воспроизводства клонов даже безвременная смерть оказывается явлением временным. Сколько ни изничтожай героя, он будет упрямо являться к своим убийцам вновь и вновь: количество клеток, из которых можно лабораторным путем вырастить новую живую особь, почти бесконечно.

В романах Резника описано грядущее, когда изготовление зрелых клонов из материала заказчика чисто технически не составляет большого труда. Суперкиллер, главный герой дилогии, явлен читателям в двух ипостасях. Первая мерзнет в криогенной камере, дожидаясь, пока человечество научится лечить поразившую героя болезнь. Ипостась номер два, выращенную на заказ, автор отправляет исполнять опасные задания – дабы разжиться деньгами, столь необходимыми для дальнейшего сохранения прототипа в холодильнике. Очередному клону приходится вылетать на большую космическую дорогу и с помощью боевого лазера зарабатывать на бессмертие… Все бы ничего, но есть один вопрос, мучительный для каждого генетического двойника героя. Кем же ему юридически приходится тело в морозильнике? Папой или братом? Братом или папой? От прямого ответа политкорректный фантаст уходит. Клон его разберет кем.

В романах Резника, однако, психологическая проблематика третьестепенна, да и футурологическая составляющая – лишь дань условностям жанра. Иные наследники отцов киберпанка оказались не столь расточительны. Взяв на вооружение гаджеты, авторы создают произведения, в которых психология персонажей в значительной степени определяет развитие сюжета, а задействованные технические новинки способны реально изменить самые основы мира.

Так в мире фантаста Ричарда Моргана – автора романов «Видоизмененный углерод» (2002) и «Сломанные ангелы» (2003) – человеческая оболочка не константа. Люди открыли новые свойства углерода и теперь можно без хлопот «перегружать» сознание из одного тела в другое. Господа побогаче получают вечную жизнь, оплачивая перемещение из тела в тело. Мало того, этих толстосумов нельзя даже убить окончательно, поскольку копия их мозга содержится в специальном хранилище, а информация раз в двое суток обновляется. Поэтому «убитый» будет восстановлен, потеряв лишь 48 часов. Морган конструирует жутковатую реальность, где кончина временна, где главное наказание – не смерть, но пытка, и где на свалке можно приобрести пару килограммов живых душ, заключенных в стальные цилиндрики, воплотить их в дешевые синтетические тела и пустить в оборот. Словом, как говаривала мумия из первого фильма «Мумия»: «Смерть – это только начало…»

Романы Моргана – не худшая инкарнация изначальных идей киберпанка. То же можно сказать и о романе Дэвида Брина «Глина» (2002), произведении не только приключенческом, но и социально заостренном. Согласно Брину, генная инженерия перевернула многие привычные представления; развитие общества сменило вектор. Если у Моргана и Резника клонирование самих себя – удел граждан с кое-какими деньгами на счету, то в романе Брина изготовление личных копий поставлено на поток. У каждого представителя среднего класса есть дома «мини-пекарня», в которой можно за пару часов изготовить свой слепок и отправить его вместо себя по делам. Можно модифицировать тело – добавить ему жабры или щупальца, если предстоит, скажем, работа под водой.

От живых людей эти существа отличаются исполнительностью и крайней недолговечностью: они живут не более суток, потом возвращаются в прах и глину, из которой созданы. Хозяева-«оригиналы» могут перегрузить память големов в свою и оставить себе их впечатления за день, а могут проигнорировать, если работа рутинна.

«Технология дублирования, – меланхолично замечает рассказчик, – уничтожила профсоюзы, породила массовую безработицу, спровоцировала десяток войн, прекратить которые удалось только ценой неимоверных усилий дипломатов и крупнейших мировых лидеров. И некоторые еще утверждают, что нет такой вещи как прогресс. Прогресс-то есть, с ним бы как-нибудь справиться».

Увы, с прогрессом поделать ничего нельзя – детская болезнь технофобии осталась в прошлом. Адепты киберпанка, в разных его изводах, призывают расслабиться (или напрячься – без разницы) и получить удовольствие от тех странностей, которые ожидают нас впереди. Лучшие книги мастеров жанра – вдохновенный гимн любопытству, которое остается неотъемлемым атрибутом человеческой натуры, даже когда homo sapiens уже не вполне homo.

Юрий Лебедев Новости науки в зеркалах Интернета

Наука – это огромная фабрика новостей. Каждая научная публикация содержит новость. И, даже если брать только публикации «первой пробы» – в рецензируемых международных журналах, – их количество в 2007 г. по данным Национального научного фонда США ( ) составило 758142 оригинальных статьи. Сегодня оно наверняка приближается к миллиону в год (или, что то же самое, к публикации в минуту!). А если учесть и остальные источники информации (национальные, региональные, отраслевые, университетские журналы и разного рода сборники материалов научных конференций), то число это возрастет, по меньшей мере, на два порядка. Так что уже сегодня читателя почти буквально захлестывает новостной поток – не успеешь и глазом моргнуть, как перед тобой научная новость. Важная или нет? «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Коротенькая (одна страница!) статья Б. П. Белоусова «Периодически действующая реакция и ее механизм» была опубликована в советском ведомственном «Сборнике рефератов по радиационной медицине за 1958 г.», а сейчас является одной из самых цитируемых в мире статей российских химиков. Кто мог прочесть эту работу в подлиннике? И как было угадать в ней «информационный бриллиант»?

А языковый барьер? Конечно, основной поток идет на английском, но наука стремительно растет не только в англоязычных странах. Так, согласно тому же исследованию Национального научного фонда США, за последние 15 лет рост публикаций «первой пробы» самым стремительным был в Иране (25,7 % в год!), который в результате занял 27 место в мировом рейтинге количества таких публикаций. Вслед за Ираном по темпам роста идет Китай (16,5 %), занимающий второе место после США в этом рейтинге. А после него Таиланд (41 место), Турция (19 место) и Южная Корея (10 место) – более 14 % в каждой стране. Понятно, что при таких темпах роста места в «табеле о рангах» мировой науки у этих стран быстро поднимаются. (Кстати, у идущего на 22 месте Израиля этот прирост только 1,2 %, а у находящейся на 14 месте России и вовсе падение на 2,4 % в год).

Вот почему не только рядовой читатель, но и профессиональный ученый может обозревать океан научных новостей только через «информационные фильтры». Специалисты предпочитают фильтры реферативных журналов, а просто интересующиеся – обзоры в научно-популярных журналах. Сегодня и то, и другое чаще всего приходит через Интернет. Но Интернет – среда своеобразная. И научно-познавательное поле Интернета, к сожалению, весьма небезопасно для пользователей сети. Хотя большинство интернет-источников содержат вполне здоровую пищу для размышлений, нередко оказывается, что вместо нее читателю предлагают информационные продукты «второй свежести», а то и просто информационные шлаки, токсины и яды – различные псевдонаучные, ошибочные и просто лживые материалы.

И мы решили, что в нашей рубрике мы будем давать материалы, взятые в Интернете, и отсылать читателя для углубленного рассмотрения к ресурсам, которые представляются нам «на три сигма достоверными» (вероятность ошибки не более 0,3 %) и по возможности предупреждать его о повышенной опасности получить некачественную информацию из тех или иных интернет-источников.

Что касается критериев отбора тематики научных новостей, то они просты – новости должны быть интересны нашим читателям. А насколько точно мы представляем себе ваши интересы, будет видно по вашим отзывам. Пишите их по адресу ruthenium1@yandex.ru Лебедеву Юрию Александровичу.

Хронологически начнем нашу рубрику с крупнейших «информационных бриллиантов» последнего времени – работ, удостоенных Нобелевских премий в естественнонаучных номинациях (физика, химия, физиология и медицина) за 2011 г., а в дальнейшем будем рассматривать научные новости за время между выпусками нашего журнала.

В номинации «Физика» лауреатами 2011 г. стали американцы Сол Перлмуттер, Адам Райсс и австралиец Брайан Шмидт «За открытие факта ускоренного расширения Вселенной».

Этот факт был установлен в 1998 г. результате изучения взрывов сверхновых определенного типа (т. н. тип Ia) в далеких галактиках и их скоплениях. Дело в том, что по современным представлениям эти взрывы имеют практически одинаковую энергию и, соответственно, вспышки имеют одинаковую светимость. Но наблюдаются они с разной светимостью – чем дальше взорвалась сверхновая, тем, естественно, слабее регистрируемая вспышка света. И измерение этого ослабления позволяет определить расстояние до вспышки – видимая светимость обратно пропорциональна квадрату расстояния до объекта.

Расстояние, на котором зафиксирован объект, зависит от его скорости по отношению к земному наблюдателю. А эта скорость на больших расстояниях определяется расширением Вселенной от момента Большого взрыва. И анализ данных по мощности вспышек около 60 сверхновых в далеких галактиках ( ) позволил авторам открытия установить, что далекие галактики удаляются от нас и друг от друга с ускорением.

В качестве физической причины, вызывающей это ускорение, теоретики предлагают считать новый, неизвестный до сих пор вид энергии – «темную энергию». Расчеты по принятой сейчас Стандартной космологической модели (о ней см. ) показывают, что 74 % массы наблюдаемой Вселенной приходятся именно на таинственную темную энергию.

Но, как отметил известный астроном и популяризатор науки С. Попов, «курьезность заключается в том, что сегодня никто не считает данные по сверхновым, т. е. данные трех лауреатов, основными по темной энергии. Но они были первыми и независимо подтверждены. Вот почему это колоссально важно».

( )

Независимые же подтверждения были получены из данных по реликтовому излучению, гравитационному линзированию и космическому нуклеосинтезу.

Все эти подтверждения опираются именно на представления Стандартной космологической модели (см. «Стандартная космологическая модель» в Википедии ).

Однако не следует думать, что вопрос об интерпретации экспериментальных данных, полученных лауреатами, закрыт. Более того, это и другие экспериментальные достижения современной астрофизики породили в среде профессиональных космологов ощущение того, что «не все в порядке в Датском королевстве». Свидетельством тому является опубликованное 22 мая 2004 г. в New Scientist «Открытое письмо научному сообществу». ( ) Письмо к настоящему моменту подписали более 500 исследователей из многих стран мира. В письме, в частности, говорится: «Теория Большого взрыва сегодня основывается на растущем количестве гипотетических объектов, которые мы никогда не наблюдали: инфляция, темная материя, темная энергия – наиболее одиозные примеры. Без них было бы фатальное противоречие между наблюдениями, сделанными астрономами, и предсказаниями теории Большого взрыва. Ни в какой другой области физики не используется такой метод создания новых гипотетических объектов для наведения моста между теорией и наблюдением. По крайней мере, только это поднимает серьезный вопрос о законности основополагающей теории современной космологии».

Конфликт мнений относительно основополагающих положений современной космологии буквально расколол научное сообщество на два лагеря – монолитное большинство, определяющее тематику и бюджет, и разрозненное в своих научных устремлениях меньшинство с альтернативными идеями. Но, поскольку наука по сути абсолютно чужда классической демократии и ее принципиальные вопросы не решаются большинством голосов, не обращать внимания на высказываемые меньшинством идеи ни в коем случае нельзя.

Не предвосхищая результата столкновения мнений этих групп (довольно резкого по форме, что видно из текста цитируемого письма), можно констатировать, что Стандартная космологическая модель является сегодня наиболее полной по описательной способности экспериментальных фактов не только качественно, но и количественно. Но, в то же время, она породила множество альтернативных моделей, среди которых вполне могут быть те, которые придут ей на смену.

И есть «сермяжная правда» вот в такой оценке открытия Перлмуттера, Райсса и Шмидта, которая дана на форуме сайта «Астронет»: «Это скорее не открытие, а закрытие. Как было хорошо 30 лет назад, когда картина мира казалось ясной и понятной. А сейчас стало окончательно ясно, что о вселенной мы знаем не много…»

( )

В номинации «Химия» лауреатом Нобелевской премии в 2011 г. стал израильтянин Даниэль Шехтман – «За открытие квазикристаллов».

До этого времени считалось твердо установленным, что строение кристаллических веществ можно описать равномерной трансляцией (перемещением) по трем пространственным осям простейшего элемента – одной элементарной ячейки (куба, призмы, пирамиды). При такой трансляции все пространство кристалла заполняется атомами равномерно и строго периодически. Для такого механизма математически было доказано, что у возникающей при этом структуры могут быть оси симметрии второго, третьего, четвертого и шестого порядка. Это значит, что при одном полном повороте вокруг таких осей кристалл «совпадает сам с собой» два, три, четыре или шесть раз. Особо подчеркивалось, что осей симметрии других порядков нет и быть не может.

Открытие было сделано в 1982 г. (опубликовано в 1984 г.) при изучении сплава алюминия с марганцем. Д. Шехтман обнаружил, что у частиц из этого сплава есть ось симметрии… пятого порядка. Но это же математически запрещено для любых атомных структур, периодически заполняющих объем кристалла!

Какой же физический эффект смог нарушить математический запрет? Суть его, в формулировке авторитетного специалиста в области изучения квазикристаллов проф. Ю. Х. Векилова, такова: квазикристаллы – это вещества с апериодическим дальним атомным порядком ( ). Это значит, что у квазикристаллов нет периода трансляции элементарной ячейки, как у обычных кристаллов, но есть дальний порядок расположения атомов!

Оказалось, что «плотно заполнить» пространство можно и иным, отличным от трансляционного методом. За 10 лет до публикации Шехтмана английский математик и физик Р. Пенроуз открыл геометрические структуры, которые позволяют заполнить плоскость непериодическим, но упорядоченным образом. Для этого нужно использовать две различные элементарные ячейки. У Пенроуза это были ромбы с разными углами при вершинах. И мозаики Пенроуза являются структурами двумерных квазикристаллов.

При пространственном заполнении нужно использовать тела-многогранники. Одними из самых интересных тел оказались икосаэдры. Икосаэдр – правильный выпуклый двадцатигранник, одно из Платоновых тел. Каждая из 20 граней представляет собой равносторонний треугольник. Число ребер равно 30, число вершин – 12.

Вернемся к понятию апериодичности, характеризующему строение квазикристаллов. «Непериодический» вовсе не значит случайный, хаотический. У квазикристаллов обнаружилась еще одна удивительная особенность – дальний порядок расположения частиц подчиняется следующему правилу:

аn = a1 – Dn-1,

где a1 – начальный период между частицами, n – порядковый номер периода, n = 1, 2, …, D = (1 + √5)/2 = 1,6180339… – число золотой пропорции. ( )

Удивительность этого правила состоит в том, что отношения расстояний между атомами являются иррациональными числами и подчиняются закону золотой пропорции. Иными словами, структурные элементы квазикристалла «гармонизируют пространство» столь тонко, что это вызывает представление о проявлении здесь антропного принципа. А это дает основание для предположения о том, что в данном случае проявляются какие-то глубинные свойства материи на квантовом уровне. Не исключено, что это связано с эвереттическими эффектами.

До последнего времени все квазикристаллы получались искусственным путем в лабораториях. Но, как иронично заметил принстонский физик Пол Стейнхардт, «было бы странно предполагать, что Господь Бог сотворил Вселенную 14 миллиардов лет назад и ждал все это время рождения Шехтмана, чтобы внести в мир квазикристаллы». И международная группа ученых под руководством Пола Стейнхардта развернула поиски квазикристаллов в природе. История этих поисков настолько захватывающа и невероятна, что может послужить сюжетом научно-детективного романа. Сегодня с ней можно познакомиться из первоисточника – рассказа самого Пола Стейнхардта и Валерия Крячко, первооткрывателя минерала хатырскита, в составе которого и были обнаружены первые природные квазикристаллы.

( )

Результатом этого исследования стало открытие минерала икосаэдрита во фрагментах метеорита, найденных группой Стейнхардта на реке Хатырке на Чукотке «по наводке» Крячко. Этот минерал – сплав алюминия, меди и железа – имеет квазикристаллическую структуру и, судя по возрасту содержавшего его метеорита, образовался где-то в глубинах космоса более 4 миллиардов лет назад…

Квазикристаллы за прошедшие 30 лет со дня своего открытия изучались подробно и с применением новейших методов исследований. В настоящее время известно уже несколько сот различных квазикристаллов. Квалифицированный обзор современного состояния науки о них можно прочесть в журнале «Успехи физических наук».

( )

Но можно с уверенностью сказать, что главные научные открытия этого состояния вещества еще впереди. И Нобелевская премия Д. Шехтмана – только первая ласточка из той области физики, которая родилась из этого открытия.

В номинации «Физиология и Медицина» лауреатами Нобелевской премии в 2011 г. стали люксембуржец Жюль Хоффман, канадец Ральф Стейнмен и американец Брюс Бойтлер – «За работы в области иммунологии и исследования врожденного иммунитета».

Что было известно об иммунитете до работ лауреатов? Прежде всего, то, что иммунитет бывает врожденный и приобретенный.

«Врожденный (неспецифический, конституционный) иммунитет обусловлен анатомическими, физиологическими, клеточными или молекулярными особенностями, закрепленными наследственно. Как правило, не имеет строгой специфичности к антигенам и не обладает памятью о первичном контакте с чужеродным агентом. Например:

* Все люди невосприимчивы к чуме собак.

* Некоторые люди невосприимчивы к туберкулезу.

* Показано, что некоторые люди невосприимчивы к ВИЧ.

Приобретенный иммунитет делится на активный и пассивный.

* Приобретенный активный иммунитет возникает после перенесенного заболевания или после введения вакцины.

* Приобретенный пассивный иммунитет развивается при введении в организм готовых антител в виде сыворотки или передаче их новорожденному с молозивом матери или внутриутробным способом».

В результате работ лауреатов выяснилось, что главную роль в работе иммунной системы играет именно врожденный иммунитет. Как разъяснил заместитель директора Института иммунологии ФБМА России д.м.н. Л. Алексеев, «врожденный иммунитет борется с инфекцией на ранних этапах болезни, когда приобретенный иммунитет еще не сформировался. Ученые, ставшие лауреатами, внесли большой вклад в изучение того, как работает иммунная система, как строит линию обороны от самых различных заболеваний, как атакует и убивает чужеродные клетки». (

И появилась надежда, что активация врожденного иммунитета способна побороть такие страшные болезни, как рак и СПИД.

Но иммунология далеко не всесильна. Первую Нобелевскую премию за исследования иммунитета получили еще в 1908 г. Илья Мечников и Пауль Эрлих. Труды лауреатов премии 2011 г. продвинули уровень нашего понимания механизмов действия иммунитета на генетический уровень. Трудно спорить с утверждением о том, что «наш иммунитет является настолько сложной и удивительной системой, что вряд ли нынешняя Нобелевская премия по медицине станет последней из присужденных за исследования иммунной системы».

(

Еще одна работа последнего времени вполне подходит для рассмотрения в рамках «нобелевского уровня значимости». Речь идет об экспериментальном обнаружении сверхсветовой скорости нейтрино.

Вот как описывает суть эксперимента обозреватель сайта «Элементы» И. Иванов: «Идея эксперимента очень проста. Нейтринный пучок рождается в ЦЕРНе, летит сквозь Землю в итальянскую лабораторию Гран-Сассо и проходит там сквозь специальный нейтринный детектор OPERA. Нейтрино очень слабо взаимодействуют с веществом, но из-за того, что их поток из ЦЕРНа очень велик, некоторые нейтрино все же сталкиваются с атомами внутри детектора. Там они порождают каскад заряженных частиц и тем самым оставляют в детекторе свой сигнал. Нейтрино в ЦЕРНе рождаются не непрерывно, а «всплесками», и если мы знаем момент рождения нейтрино и момент его поглощения в детекторе, а также расстояние между двумя лабораториями, мы можем вычислить скорость движения нейтрино».

( )

Результат измерений, представленный авторами работы, показал, что нейтрино в этом эксперименте пролетали расстояние 730 534,61 ± 0,20 метров на 57 наносекунд быстрее, чем это делает свет.

Новость буквально взорвала информационное поле Интернета. Еще бы! Если бы этот результат оказался достоверным, то неизбежно встал бы вопрос о том, постоянна ли эта «новая скорость света»? Если да, то математически теория относительности осталась бы совершенно незыблемой. Правда, физических проблем возникло бы множество. Если же нет, пришлось бы перестраивать и фундамент теории относительности, и, конечно, конструкцию Стандартной космологической модели.

Бурные обсуждения продолжались несколько месяцев до тех пор, пока сами авторы не указали на обнаруженные ими источники возможных неучтенных погрешностей эксперимента: первая связана с осциллятором, используемым для генерации отметок времени, вторая – с узлом связи оптоволокна, приносящего внешний сигнал GPS в часы детектора нейтрино. Не удивительно, что в столь сложной установке обнаружились погрешности «железа». Примечательно то, что сообщили о них сами авторы эксперимента. И обещали опубликовать результаты проверочного эксперимента после устранения обнаруженных источников ошибки.

Провели проверку и их коллеги из коллаборации ICARUS в Национальном институте ядерной физики в Гран-Сассо и не обнаружили сенсационного результата. Однако как сказал руководитель проверочного эксперимента нобелевский лауреат Карло Руббиа, «окончательные выводы относительно «сверхсветовых» нейтрино можно будет сделать только в мае 2012 года, когда в рамках экспериментов BOREXINO, ICARUS, LVD и OPERA, проводимых в Гран-Сассо, продолжатся измерения скорости движения пульсирующих пучков (нейтрино), посылаемых из ЦЕРН». Так что точку в этой истории ставить пока рано, хотя надежд на подтверждение «нобелевского результата» совсем мало…

( )

Следующий обзор нашей рубрики будет посвящен научным новостям зимы 2011 – весны 2012 гг.

Наталья Бужилова «Don’t forget this song»

Лилась нам с неба песня о любви!

Исчезла музыка, лишь эхо тает в бездне,

и не вернется, сколько не зови…

Не позабудь, как пелась эта песня!

Жизнь расцветала, как весенний сад,

но горьки зрели ягоды, и пресным

стал целый мир вокруг – не рай, не ад…

Не позабудь, как пелась эта песня!

Безмолвие – чистилище души.

Но верю, что она еще воскреснет!

Боль немоты, дай Боже, пережить

и не забыть, как пелась эта песня…

На эшафоте всех земных Голгоф

беззвучие пытает мукой крестной —

забыт певец. Но заклинаю вновь:

Не забывай, как пелась эта песня!

Любовь – загадка. Где ее исток?

Откуда пробивается росток?

Но этой тайны в мире нет чудесней —

Не забывай, как пелась эта песня!

Татьяна Топаркова * * *

Там пустота стоит в воротах

И по-сиротски просит хлеба,

Я променяла волю неба

На пыль в песчаных поворотах.

Там память на пороге встала

И бьётся, бьётся лбом о двери.

Не надо говорить о вере,

Когда молитвы на ночь мало.

Там сердце – колотое блюдце —

В моей груди к твоей печали.

Я сто дорог прошла вначале,

Чтоб выбрать путь, каким вернуться.

Таня Гринфельд Quest

Какая в этом действе суть,

Забота и печаль какая.

Т. Жмайло

[1]

Оттого ль смеюсь я, мама,

что мне в Странствие пуститься

время подошло. Пора мне

вспыхнуть на небе зарницей.

Оттого ль я плачу, мама,

видя, что вокруг творится,

и не в силах изменить что,

не могу никак смириться.

Оттого ль смеюсь я, мама,

что смех дочки серебрится,

только в будущей программе

стану вольною я птицей.

Над землею, над горами

гордой взмою я орлицей.

Оттого мне грустно, мама,

что нельзя оборотиться.

Оттого я плачу, мама,

пришло время в Путь пуститься.

Мысль одна стучит упрямо:

как бы к вам мне возвратиться?

Уистен Хью Оден (1907–1973)

Перевод с английского Виктор Воробьев

Я вышел как-то вечерком

Пройтись по Бристоль-стрит.

Народа толпами влеком,

Что здесь кишмя кишит,

Я вышел к берегу реки

И здесь, под блеск зарниц,

Я чью-то песню услыхал

О страсти без границ.

«Любить я буду до тех пор, —

Неслось над гладью вод, —

Пока не схлынут реки с гор,

Лосось не запоет.

Пока великий океан

Не высохнет, как прах,

И заклекочет звездный клан,

Как гуси в облаках.

Промчатся годы, словно вздох, —

Ведь я объемлю вновь

Цветы столетий и эпох

И райскую любовь».

И тут часы все в городе

Вдруг подняли дебош:

«Не поддавайтесь времени —

Его не проведешь.

Среди ночных кошмаров,

Где правит нагота,

Скрипит старуха-время,

Целуя вас в уста.

В заботах, в бедах, в горе

Жизнь медленно скользит,

И Время отмеряет

Свой сказочный лимит.

Среди равнин зеленых

Все тонет в снежной мгле,

И Время гасит радость,

Как свечи на столе.

Так сунь же руки в воду

Как в зеркало во сне

И все, что ты утратил,

Узри во глубине.

Торосов треск из шкафа,

Как степь, пуста кровать,

И в царство мертвых дверцу

Открыл буфет опять.

Там нищий деньги топчет,

А Джек – циклопов враг —

Напару с людоедом

Толкает Джилл в овраг.

О, посмотри в зерцало,

Узри свою беду!

Останется жизнь благом

И в тягостном бреду.

О, подойди к оконцу,

Коль слезы не унять,

Чтобы разбитым сердцем

Всем ближним сострадать».

Был поздний, поздний вечер.

Влюбленные ушли

Часы отбили время

И воды утекли…

ноябрь 1937

Об авторах

Павел Амнуэль (род. 1944, Баку). Кандидат физико-математических наук, автор работ по поздним стадиям звездной эволюции. Фантастику пишет с 1959 года. Автор романов «Люди Кода», «Тривселенная», «Месть в домино», множества повестей, рассказов (в том числе детективных), научно-популярных статей и книг. С 1990 года живет в Израиле. Был редактором газет и журналов «Время», «Час пик», «Черная маска», «Алеф» и др.

Роман Арбитман (род. 1962, Саратов). Литературный критик, публиковался в «Литературной газете», «Книжном обозрении» и др. Под псевдонимом Рустам Кац опубликовал в 1993 году монографию-мистификацию «История советской фантастики». Автор иронических детективных романов под псевдонимом Лев Гурский. Член Союза российских писателей и Академии современной российской словесности.

Марьян Беленький (род. 1950, Киев). Литератор, переводчик, журналист, артист разговорного жанра. С 1991 года живет в Израиле. Создатель образа тети Сони для Клары Новиковой. Автор множества очерков и статей, опубликованных в России и Украине, а также в русскоязычной прессе Израиля, США, Германии.

Наталья Бужилова (род. 1958, Даугавпилс). Окончила метеорологический факультет Российского Государственного Гидрометеорологического Университета. Проживает в Полтаве.

Евгений Вайсброт (1923–2006). Переводчик с польского языка. Известен переводами произведений Станислава Лема, Анджея Сапковского, Кшиштофа Боруня и др.

Виктор Воробьев (род. 1956), писательский псевдоним – Вик Спаров. Теолог, писатель, переводчик, член Международного союза магистров (с 1992 г.), член Объединения российских писателей – ОРП (с 1999 г.), член Административного совета Балтийской академии наук экологии культуры, руководитель воскресных семинаров под общим названием «Духовная эволюция человека с древности и до наших дней».

Майк Гелприн (род. 1961, Ленинград). Ныне живёт в Нью-Йорке. Автор фантастических рассказов, публиковался в журналах «Полдень, XXI век», «Азимут» и др. Член общества заклятых графоманов.

Таня Гринфельд (род. 1961, Тбилиси). С 1965 по 1996 проживала в Баку. Автор стихотворных циклов «Дневная звезда», «Золотой запас» и др. По профессии художник. С 1996 года живет в Израиле. Автор поэтического сборника «Квест» и сборника рассказов «Эскиз».

Ханох Левин (1943–1999). Израильский поэт и драматург, классик современной израильской драматургии. Пьесы Левина, переведенные на русский язык, ставились в театре Романа Виктюка, театре «Буфф» (Санкт-Петербург) и др.

Станислав Лем (1921–2006). Польский писатель, философ, фантаст и футуролог. Автор фундаментальных трудов «Сумма технологии», «Фантастика и футурология» и др. Автор фантастических романов «Магелланово облако», «Возвращение со звезд», «Солярис», «Глас Господа», «Непобедимый» и др., а также циклов новелл «Звездные дневники Ийона Тихого», «Сказки роботов», «Кибериада» и др. Книги Лема переведены на 40 языков.

Юрий Лебедев (род. 1949, Москва). Кандидат технических наук, доцент. Автор книг «Неоднозначное мироздание» (2000) и «Многоликое мироздание» (2010), где обсуждаются проблемы существования Мультиверса и его восприятия человеком в связи с многомировой интерпретацией квантовой физики Хью Эверетта. Автор статей в журналах «Наука и жизнь», «Знание – сила» и др.

Святослав Логинов – литературный псевдоним Святослава Витмана (род. 1951). Писатель, автор произведений научной фантастики и фэнтези. Автор романов «Многорукий бог далайна», «Свет в окошке», «Дорогой широкой» и др. Лауреат премий «Аэлита», «Странник», «Интер-пресскон».

Михаил Максаков (псевдоним). Родился на Украине. Военный журналист, автор двух сборников стихов. Переводчик с английского, польского, чешского, словацкого и украинского. Сатирические рассказы и переводы публиковались в журналах «Новый мир», «Москва» и др.

Эдвард Пейдж Митчелл (1852–1927). Американский прозаик и журналист. С 1903 года был редактором газеты New York Sun. Автор научно-фантастических рассказов «Тахипомпс» (1878), где описан один из ранних компьютеров, «Самый способный человек в мире» (1897), «Кристальный человек» (1881) и др. Идеи путешествий во времени, человека-невидимки, киборга и др. впервые появились в рассказах Митчелла.

Уистен Хью Оден (1907–1973). Английский поэт, оказавший огромное влияние на литературу XX века. Эмигрировал в США в 1939 году. Автор стихотворных сборников «Стихи» (1930), «Гляди, незнакомец» (1936), «Иные времена» (1940), «Раздвоенный» (1941) и др. Многие стихи Одена были переведены на русский Иосифом Бродским.

Наталья Сорокоумова (род. 1976, Снежногорск). По профессии ветеринарный врач. Автор фантастических рассказов, опубликованных в интернет-журнале «Млечный Путь», романа «Арикона или Властелины Преисподней» и др.

Татьяна Топаркова  (род. 1988, Астрахань). Первый сборник стихотворений «Полночь» вышел в 2003 году. В 2006 году стала лауреатом литературной премии им. Н. А. Мордовиной и опубликовала сборник «Предчувствие было». Публиковалась в газетах «Астраханская литература», «Хлебниковская веранда», журналах «Мы» и «Введенская сторона». Работает журналистом.

Олеся Чертова (род. 1976, Павлоград). Окончила Харьковскую Академию Культуры, работает режиссером народного театра. Публиковалась в Харьковском и Львовском издательствах.

Александр Шорин (род. 1973), екатеринбургский журналист и писатель, и Дэн Шорин (род. 1977), тульский писатель и журналист. Не родственники. Оба хорошо играют в шахматы, оба любят фантастику. Познакомились в 2008 году на фестивале фантастики «Аэлита» в Екатеринбурге. Александр пытался пригласить на свидание красивую девушку, но из-за путаницы с фамилиями встречаться с девушкой пошли оба. В результате девушка выбрала третьего, а Александр и Дэн стали писать в соавторстве.

Примечания

1

Quest (англ.) – поиск, странствие.

ОглавлениеМлечный путь № 1 (1) 2012 Литературно-публицистический журнал От редакции Майк Гелприн Свеча горела Павел Амнуэль Свидетель Святослав Логинов Вердикт Наталья Сорокоумова Теория воспитания Александр и Дэн Шорины Муза Олеся Чертова Обратный отсчет 1 2 3 4 Эдвард Митчелл (1852–1927) Эксперимент профессора Шванка I II III Ханох Левин (1943–1999) Гость и хозяин Станислав Лем (1921–2006) Размышления о методе Роман Арбитман Киберпанацея? Киберпанихида? Фантастика о будущем: плюс-минус-человек Юрий Лебедев Новости науки в зеркалах Интернета Наталья Бужилова «Don’t forget this song» Татьяна Топаркова Таня Гринфельд Quest Уистен Хью Оден (1907–1973) Об авторах
- 1 -