«Тьмать»

- 2 -
Эх, Россия! Эх, размах… Пахнет псиной в небесах. Мимо Марсов, Днепрогэсов, мачт, антенн, фабричных труб страшным символом прогресса носится собачий труп. 1959 ПЕРBЫЙ СНЕГ Над Академией, осатанев, грехопадением падает снег. Парками, скверами счастье взвилось. Мы были первыми. С нас началось — рифмы, молитвы, свист пулевой, прыганья в лифты вниз головой! Сани, погони, искры из глаз. Все – эпигоны, все после нас… С неба тяжёлого, сном, чудодейством, снегом на голову валится детство, свалкою, волей, шапкой с ушами, шалостью, школой, непослушаньем. Здесь мы встречаемся. Мы однолетки. Мы задыхаемся в лестничной клетке. Автомобилями мчатся недели. К чёрту фамилии! Осточертели! Разве Монтекки и Капулетти локоны, веки, лепеты эти? Тысячеустым четверостишием чище искусства, чуда почище. 1950-е ОСЕННИЙ BОСКРЕСНИК Кружатся опилки, груши и лимоны. Прямо на затылки падают балконы! Мимо этой сутолоки, ветра, листопада мчатся на полуторке вёдра и лопаты. Над головоломной ка — та — строфой мы летим в Коломну убирать картофель. Замотаем платьица, брючины засучим. Всадим заступ в задницы пахотам и кручам! 1953 КОЛЕСО СМЕХА Летят носы клубникой, подолы и трико. А в центре столб клубится — ого-го! Смеху сколько — скользко! Девчонки и мальчишки слетают в снег, визжа, как с колеса точильщика иль с веловиража. Не так ли жизнь заносит товарищей иных, им задницы занозит и скидывает их? Как мне нужна в поэзии святая простота, но мчит меня по лезвию куда-то не туда. Обледенели доски. Лечу под хохот толп, а в центре, как Твардовский, стоит дубовый столб. Слетаю метеором под хохот и галдёж… Умора! Ой, умрёшь. 1953 * * * Меня пугают формализмом. Как вы от жизни далеки, пропахнувшие формалином и фимиамом знатоки! В вас, может, есть и целина, но нет жемчужного зерна. Искусство мертвенно без искры, не столько Божьей, как людской, чтоб слушали бульдозеристы непроходимою тайгой. Им приходилось зло и солоно, но чтоб стояли, как сейчас, они – небритые, как солнце, и точно сосны – шелушась. И чтобы девочка-чувашка, смахнувши синюю слезу, смахнувши – чисто и чумазо, смахнувши – точно стрекозу, в ладони хлопала раскатисто… Мне ради этого легки любых ругателей рогатины и яростные ярлыки. 1953 ГОРНЫЙ РОДНИЧОК Стучат каблучонки как будто копытца девчонка к колонке сбегает напиться и талия блещет увёртливей змейки и юбочка плещет как брызги из лейки хохочет девчонка и голову мочит журчащая чёлка с водою лопочет две чудных речонки к кому кто приник? и кто тут девчонка? и кто тут родник? 1955 * * * Не надо околичностей, не надо чушь молоть. Мы – дети культа личности, мы кровь его и плоть. Мы выросли в тумане, двусмысленном весьма, среди гигантомании и скудости ума. Отцам за Иссык-Кули, за домны, за пески не орденами – пулями сверлили пиджаки. И серые медали довесочков свинца, как пломбы, повисали на души, на сердца. Мы не подозревали, какая шла игра. Деревни вымирали. Чернели вечера. И огненной подковой горели на заре венки колючих проволок над лбами лагерей. Мы люди, по распутью ведомые гуськом, продутые, как прутья, сентябрьским сквозняком. Мы – сброшенные листья, мы музыка оков. Мы мужество амнистий и сорванных замков. Распахнутые двери, сметённые посты. И ярость новой ереси, и яркость правоты. 1956 ДАЧА ДЕТСТBА Интерьеры скособочены в оплеухах снежных масс. В интерьерах блеск пощёчин — раз-раз! За проказы, неприличности и бесстыжие глаза, за расстёгнутые лифчики — за-за! Дым шатает половицы, искры сыплются из глаз. Этак дача подпалится — раз-раз! Поцелуи и пощёчины, море солнца, птичий гвалт, — задыхаемся, хохочем — март! 1950-е ФЕСТИBАЛЬ МОЛОДЁЖИ Пляска затылков, блузок, грудей — это в Бутырках бреют блядей. Амбивалентно добро и зло — может, и Лермонтова наголо? Пей вверхтормашками, влей депрессант, чтоб нового «Сашку» не смог написать… Волос – под ноль. Воля – под ноль. Больше не выйдешь под выходной! Смех беспокоен, снег бестолков. Под «Метрополем» дробь каблучков. Точно косули, зябко стоят. Вешних сосулек грешный отряд. Фары по роже хлещут, как жгут. Их в Запорожье матери ждут. Их за бутылками не разглядишь. Бреют в Бутырках бедных блядищ. Эх, бедовая судьба девчачья! Снявши голову, по волосам не плачут. 1956 B. Б. Нет у поэтов отчества. Творчество – это отрочество. Ходит он – синеокий, гусельки на весу, очи его – как окуни или окно в весну. Он неожидан, как фишка. Ветренен, точно март… Нет у поэта финиша. Творчество – это старт. 1957 ПЕРBЫЙ ЛЁД Мёрзнет девочка в автомате, прячет в зябкое пальтецо всё в слезах и губной помаде перемазанное лицо. Дышит в худенькие ладошки. Пальцы – льдышки. В ушах – серёжки. Ей обратно одной, одной вдоль по улочке ледяной. Первый лёд. Это в первый раз. Первый лёд телефонных фраз. Мёрзлый след на щеках блестит — первый лёд от людских обид. Поскользнёшься, ведь в первый раз. Бьёт по радио поздний час. Эх, раз, ещё раз, ещё много, много раз. 1956 СBАДЬБА Где пьют, там и бьют — чашки, кружки об пол бьют, горшки – в черепки, молодым под каблуки. Брызжут чашки на куски: чьё-то счастье — в черепки! И ты в прозрачной юбочке, юна, бела, дрожишь, как будто рюмочка на краешке стола. Горько! Горько! Нелёгкая игра. За что? За горку с набором серебра? Где пьют, там и льют — слёзы, слёзы, слёзы льют… 1956 ТОРГУЮТ АРБУЗАМИ Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной от возбуждённых продавщиц. Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!» Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны: милиционерские околыши и мотороллер у стены. И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот, земля мотается в авоське меридианов и широт! 1956 ПОЖАР B АРХИТЕКТУРНОМ ИНСТИТУТЕ Пожар в Архитектурном! По залам, чертежам, амнистией по тюрьмам — пожар, пожар! По сонному фасаду бесстыже, озорно, гориллой краснозадой взвивается окно! А мы уже дипломники, нам защищать пора. Трещат в шкафу под пломбами мои выговора! Ватман – как подраненный, красный листопад. Горят мои подрамники, города горят. Бутылью керосиновой взвилось пять лет и зим… Кариночка Красильникова, ой! Горим! Прощай, архитектура! Пылайте широко, коровники в амурах, райклубы в рококо! О юность, феникс, дурочка, весь в пламени диплом! Ты машешь красной юбочкой и дразнишь язычком. Прощай, пора окраин! Жизнь – смена пепелищ. Мы все перегораем. Живёшь – горишь. А завтра, в палец чиркнувши, вонзится злей пчелы иголочка от циркуля из горсточки золы… …Всё выгорело начисто. Милиции полно. Всё – кончено! Всё – начато! Айда в кино! 1957 ПЕСНЯ ОФЕЛИИ Мои дела — как сажа бела, была черноброва, светла была, да всё добро своё раздала, миру по нитке – голая станешь, ивой поникнешь, горкой растаешь, мой Гамлет приходит с угарным дыханьем, пропахший бензином, чужими духами, как свечки, бокалы стоят вдоль стола, идут дела и рвут удила, уж лучше б на площадь в чём мать родила, не крошка с Манежной, не мужу жена, а жизнь, как монетка, на решку легла, искала — орла, да вот не нашла… Мои дела — как зола – дотла. 1957 МАСТЕРСКИЕ НА ТРУБНОЙ Дом на Трубной. В нём дипломники басят. Окна бубной жгут заснеженный фасад. Дому трудно. Раньше он соцреализма не видал в безыдейном заведенье у мадам. В нём мы чертим клубы, домны, но бывало, стены фрескою огромной сотрясало, шла империя вприпляс под венгерку, «феи» реяли меж нас фейерверком! Мы небриты, как шинель. Мы шалели, отбиваясь от мамзель, от шанели, но упорны и умны, сжавши зубы, проектировали мы домны, клубы… Ах, куда вспорхнём с твоих авиаматок, Дом на Трубной, наш Парнас, alma mater? Я взираю, онемев, на лекало — мне районный монумент кажет ноженьку лукаво! 1957 РУССКИЕ ПОЭТЫ Не пуля, так сплетня их в гроб уложила, не с песней, а с петлей их горло дружило. И пули свистали, как в дыры кларнетов, в пробитые головы лучших поэтов. Их свищут метели. Их пленумы судят. Но есть Прометеи. И пленных не будет. Несётся в поверья верстак под Москвой. А я подмастерье в его мастерской. Свищу, как попало, и так и сяк. Лиха беда начало. Велик верстак. 1957 ЕЛЕНА СЕРГЕЕBНА Борька – Любку, Чубук – двух Мил, а он учителку полюбил! Елена Сергеевна, ах, она… (Ленка по уши влюблена!) Елена Сергеевна входит в класс. («Милый!» – Ленка кричит из глаз.) Елена Сергеевна ведёт урок. (Ленка, вспыхнув, крошит мелок.) Понимая, не понимая, точно в церкви или в кино, мы взирали, как над пеналами шло таинственное о н о… И стоит она возле окон — чернокосая, синеокая, закусивши свой красный рот, белый табель его берёт! Что им делать, таким двоим? Мы не ведаем, что творим. Педсоветы сидят: «Учтите, вы советский никак учитель! На Смоленской вас вместе видели…» Как возмездье грядут родители. Ленка-хищница, Ленка-мразь, ты ребёнка втоптала в грязь! «О, спасибо, моя учительница, за твою высоту лучистую, как сквозь первый ночной снежок я затверживал твой урок, и сейчас, как звон выручалочки, из жемчужных уплывших стран окликает меня англичаночка: «Проспишь алгебру, мальчуган…» Ленка, милая, Ленка – где? Ленка где-то в Алма-Ате. Ленку сшибли, как птицу влёт… Елена Сергеевна водку пьёт. 1958 * * *

Б. А.

- 2 -