«Поражение на западе. Разгром гитлеровских войск на Западном фронте»

Милтон Шульман Поражение на западе. Разгром гитлеровских войск на Западном фронте

Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Моей матери посвящается

Введение

Перед историками будущего открываются беспрецедентные возможности. В их распоряжении окажутся не только все союзнические документы Второй мировой войны, но и политические и военные архивы Германии, попавшие в наши руки. Однако предмет изучения столь обширен, что пройдут долгие годы, прежде чем читающей публике будут представлены основательные труды. Но ведь мир не стоит на месте, а потому, пока еще не слишком поздно, важно осветить события последних лет, дабы извлечь из них нужные уроки. Эта книга является примером именно такого подхода. С поразительной ясностью в ней представлено поражение Германии на западе глазами побежденных; в ней исследуются причины поражения; она проливает новый свет на Гитлера, немецкий характер, силу и слабости вермахта. Не появляется сомнений в правдивости возникающей перед нами картины. Последующие исследования могут уточнить детали, но основные факты и сделанные из них выводы, скорее всего, останутся неопровержимыми.

Майор Шульман был офицером разведки канадской армии, и его должность предоставила ему потрясающие возможности для сбора материала к этой книге. В его обязанности входило детальное изучение немецкой армии перед днем «Д», днем высадки союзных войск в Европе 6 июня 1944 года. Он лично участвовал в военных операциях во Франции, Бельгии, Голландии и Германии. Более того, ему пришлось допрашивать многих командующих немецкими армиями на Западном фронте, включая фон Рундштедта, Зеппа Дитриха и Штудента. Майор Шульман прекрасно воспользовался предоставленными ему возможностями, и в результате мы имеем увлекательное изложение событий с точки зрения «другой стороны».

Те из нас, кто был тесно связан с военным и политическим руководством союзников, часто размышляли над поразительными ошибками немцев. Почему немцы не помешали британским экспедиционным силам эвакуироваться из Дюнкерка? Почему враг не попытался захватить Мальту, ключ к Средиземноморью и постоянный источник неприятностей для Роммеля, не позволивший ему воспользоваться плодами его побед? Почему германские армии на различных фронтах никогда не прибегали к стратегическим отступлениям? Почему столько средств было выброшено на ветер в Тунисе? Мы задавали себе эти и множество других подобных вопросов. Майор Шульман дает ответы на некоторые из них; на другие мы можем ответить сами, сделав выводы из собранных им фактов. По мнению Шульмана, именно к дрожащим ногам Адольфа Гитлера мы должны положить похоронный венок Германии. Союз Гитлера, дисциплины и всеобщего неведения сделал напрасными все жертвы вермахта. Однако предстоит ответить на главный вопрос: каким образом один человек смог полностью подчинить себе Германию? Ведь даже когда стало ясно, что он ведет страну к гибели, отдавая невыполнимые приказы войскам, сражающимся в сотнях миль от него, не нашлось ни одной силы, способной на это. Объяснение заключается в той степени деградации, до которой при диктаторском режиме может докатиться нация, объединенная жестокой дисциплиной и привыкшая к господству военных. Германия никогда не знала демократического правления. Немцы на протяжении всей своей истории с готовностью откликались на призыв к дисциплине, самопожертвованию и войне; всегда диктаторы с легкостью набрасывали милитаристские цепи на послушный и патриотичный народ фатерланда. Многие годы немцы с радостью признавали власть прусской военной касты. Эта власть не пошатнулась даже после печальных для Германии последствий Первой мировой войны. Благодаря культивировавшемуся мифу о «кинжале, воткнутом в спину», немцы поверили, что их армия не потерпела поражение. Рейхсвер, знавший правду и надеявшийся, что Гитлер вернет ему воинскую славу, помог диктатору прийти к власти. Однако дисциплинированность и неведение не позволили военному командованию ни противостоять глупостям Гитлера, ни свергнуть его. Сейчас существует реальная опасность создания нового мифа с целью переложить вину за поражение с немецкого Генерального штаба на кого угодно. Место «кинжала в спину» может занять «вмешательство Гитлера». Исследование майора Шульмана ясно показывает, что, хотя интуиция Гитлера была главной причиной поражения Германии, самому вермахту были присущи роковые слабости, которые привели его к полному разгрому как на западе, так и на востоке.

Возможно, будущим поколениям немцев снова внушат, что вермахт является воплощением всего самого славного в истории Германии, а потому жизненно важно довести правду о его безусловном поражении и других отвратительных фактах нацистского правления до сведения всего человечества, в особенности до немецкого народа. Безусловная заслуга майора Шульмана состоит в том, что он столь ярко освещает истинные события.

Главный урок, который нам необходимо извлечь из Второй мировой войны: Германия должна оставаться разоруженной и демилитаризованной, больше не способной стать добычей любого, кто предложит за власть наибольшую цену. Влияние милитаризма, укоренившееся за много поколений, и распущенность последних двадцати лет истребить будет нелегко. Нельзя терять бдительность. Особенно важно помнить об этом сейчас, когда мы видим, как быстро растет естественное сочувствие к страданиям немецкого народа. Мы не имеем права позволить немцам извлечь выгоду из этого сочувствия и воссоздать безжалостную военную машину, которая едва не завоевала господство над Европой. В другой раз может не найтись Гитлера с его стратегическими ошибками, а Генеральный штаб искоренит свои слабости. И тогда грозная сила нации солдат станет роковой для цивилизации.

Генерал-майор сэр Йен Джейкоб,

кавалер ордена Британской империи 2-й степени

и ордена Бани 3-й степени

Предисловие

Изложение истории победы союзников во Второй мировой войне – задача нелегкая, но относительно ясная. Тщательно сохранены документы, написаны официальные отчеты, участники событий готовы поделиться своими воспоминаниями. Историку или репортеру остается лишь покопаться в архивах, найти важные факты и представить свою версию событий. К сожалению, написать историю поражения Германии во Второй мировой войне так скоро после ее окончания несколько сложнее. Многие документы уничтожены, потеряны или спрятаны. Непосредственные участники событий погибли, исчезли или находятся в лагерях для военнопленных. От них пока не приходится ждать официальных отчетов, автобиографий или исторических публикаций. По этой причине все, что написано о вермахте менее чем через два года после его поражения, неизбежно является неполным. Многое еще предстоит узнать от оставшихся в живых немцев или извлечь из гор документов, ожидающих перевода, классификации и анализа. Пройдет немало лет, прежде чем удастся всесторонне осветить роль Германии в последней войне.

Теперь, когда я некоторым образом принес свои извинения за то, чего эта книга не содержит, позвольте рассказать о том, что вы найдете в ней. Задумывая «Поражение на западе», я ставил перед собой три цели: изложить историю поражения немецкого вермахта на западе, выделить причины, которые привели к этому поражению; показать, как люди, высокопоставленные и простые, переживают свое поражение. Кроме этих честолюбивых замыслов, на окончательный облик книги серьезно повлияло мое желание сделать ее доступной для читателей, чей военный словарный запас сложился в результате чтения одних газет.

Каким образом я подступился к выполнению разносторонней задачи, видно даже из беглого просмотра оглавления. Первый раздел этой книги касается главным образом исследования причин поражения вермахта прослеживанием истории немецкого милитаризма от Версаля до Сталинграда. Второй, самый большой раздел – детальный отчет о сражениях на западе от союзного вторжения в Нормандии до немецкой капитуляции в Реймсе. В этот раздел я включил письма и дневники людей, пытавшихся запечатлеть страдания, разочарования и отчаяние современной армии на грани поражения.

Для непрофессионалов военного дела следует дать некоторые пояснения относительно моих источников. Как офицер разведки, служивший в штабе 1-й канадской армии, я должен был читать и сопоставлять разведдонесения формирований союзников, находившихся в Северо-Западной Европе, оценивать по ним боеспособность и местонахождение вражеских соединений, противостоявших канадской армии. Большая часть немецких документов, цитируемых в моей книге, взята именно из этого источника.

После капитуляции немецких вооруженных сил мне было поручено допросить высших немецких офицеров, сражавшихся в Германии и Франции, с целью выяснения их версии военных действий на западе. Эта информация должна была использоваться для дополнения официального исторического отчета об участии Канады во Второй мировой войне. Предвосхищая любые сомнения в достоверности заявлений, сделанных пленными вражескими офицерами, я хотел бы отметить, что включил в эту книгу только те утверждения, которые, по моему мнению, не противоречили доступным документальным свидетельствам и исследованиям произошедших событий.

Побежденные обычно стараются оправдать свои ошибки, переложив вину на кого-то другого, немецкие генералы не представляли исключения из этого правила. Тем не менее, у меня были возможности перепроверить большую часть их утверждений, допрашивая других немецких офицеров и изучая документы. По правде сказать, большинству высших офицеров вермахта не терпелось порассказать о своей военной карьере. Думаю, были две основные причины этого охотного сотрудничества. Во-первых, они стремились объяснить следующим поколениям свою особую роль в проигранной войне; понимали, как нескоро немецкие историки смогут услышать их рассказы; считали, что союзническая версия их военных судеб лучше, чем никакая. Вторая причина, несомненно, заключалась в том, что им представлялся случай развеять скуку, поговорить с кем-то, кроме постоянных обитателей лагерей для военнопленных.

Я думаю, что все люди, с которыми я говорил, были достаточно правдивы. Они понимали, что их собеседнику достаточно легко проверить большинство сообщаемых ими фактов, и ложь вряд ли принесет им пользу. Поэтому они рассказывали свои истории так, как их видели, иногда приукрашивая факты, чтобы предстать в более выгодном свете. Если факты казались им дискредитирующими, генералы просто воздерживались от обсуждения. Если истина искажалась, то скорее путем умолчания, чем лжи.

На этих страницах я постоянно стремился строго следовать законам литературного жанра, столь привлекательного как для серьезных исследователей, так и для широкого круга читателей. По возможности я освободил текст от подробных перечислений войсковых соединений и технических проблем, неинтересных обычным читателям. Однако интересующимся деталями военной истории предлагается ряд ссылок и примечаний.

Безрассудство использования войны в качестве инструмента разрешения межнациональных конфликтов признается всеми разумными людьми. Нецелесообразность и бесплодность войн глубже всего осознается не победителями, а побежденными. Пожалуй, никто в мире не поклонялся богу войны Марсу так ревностно, как офицеры немецкого вермахта. Их пример показывает, как дисциплинированное военное мышление порождает необузданное честолюбие и приводит к страшному, но логическому концу.

Необходимо осознать, какими на самом деле жалкими и незначительными фигурами были люди в парадных мундирах, напыщенно и победно выступавшие перед человечеством. Это особенно важно потому, что сегодня мы слышим со всех сторон людей, узколобых и самодовольных, которые оправдывают использование силы при разрешении всех социальных и политических проблем. Став однажды победителями, они убеждены, что побеждать будут всегда. Если моральные доводы неспособны обуздать их самомнение, возможно, это сделает отрезвляющая перспектива поражения. В каждой войне таится риск поражения, о чем иногда забывают те, кто бойко рассуждает о новой войне. А если кто-то еще не понимает до конца, что означает поражение в войне XX века, руины немецких городов и страдания немецкого народа послужат ему наглядным уроком.

Этот урок станет еще более впечатляющим, когда мы осознаем, что катастрофа Третьего рейха во Второй мировой войне – ничтожная часть страданий и разрушений, которые выпадут на долю победителей и побежденных в Третьей мировой войне.

Объяснение такой страшной катастрофы, как Вторая мировая война, в момент, когда даже воздух пронизан ненавистью и гневом, неизбежно отличается от хладнокровной оценки спустя двадцать лет, отделяющих нас от тех событий.

Необходимо отметить, что с тех пор, как в мае 1946 года я начал писать «Поражение на западе», были опубликованы тысячи трудов об описанных мной сражениях. За два прошедших десятилетия множество генералов, адмиралов, дипломатов, историков и журналистов представили собственные версии Второй мировой войны, а потому не остается сомнений в том, что она стала самым тщательно описанным, проанализированным и задокументированным военным событием в истории человечества. Но даже теперь, несмотря на горы свидетельств в истории этой войны, особенно в том, что касается первых месяцев советско-германского конфликта, остаются значительные пробелы.

Приступая к переработке «Поражения на западе» в свете этой массы новой информации, я с огромным удовлетворением обнаружил, что в общих чертах история поражения вермахта действительно была такой, какой я представлял ее сразу же после окончания Второй мировой войны. Мои главные выводы о причинах поражения Германии (может быть, слишком общие) не потеряли своей ценности и не были дискредитированы ни одним свидетельством из тех, что я сумел найти позднее.

Несомненно, за двадцать последних лет новые факты, детали и оценки представили в новом свете некоторые аспекты Второй мировой войны. Эта информация главным образом касается второстепенных для данной книги деталей разгрома вермахта на территории Франции, Нидерландов, Германии в период между вторжением союзников в Нормандию и безоговорочной капитуляцией Третьего рейха. Центральная тема, изложенная достаточно подробно, практически не нуждается в исправлениях, поэтому я счел возможным оставить ее в первоначальном виде, за исключением незначительных изменений и некоторых примечаний.

Я переписал главы о вермахте в период Веймарской республики, заговоре 20 июля и итоговых оценках. Что касается сражения при Дюнкерке, планируемого немцами вторжения в Британию в 1940 году и последних дней Гитлера, я пытался провести читателя по своим стопам к тем книгам, которые наиболее достоверно освещают эти вопросы.

Поскольку книга «Поражение на западе» в большой степени основана на устных свидетельствах немецких генералов, допрошенных мной и моим коллегой подполковником Лесли Чейтером, она содержит уникальные первоисточники, а именно личные мнения фельдмаршала фон Рундштедта, генерала Блюментрита, генерал-полковника Дитриха и генерала-полковника Штудента всего через несколько месяцев после разгрома Германии. Иногда их версии событий противоречат документам; иногда они изменяли свои истории после освобождения из лагерей для военнопленных, где мы с ними беседовали; иногда они считали более удобным забыть некоторые факты и вспомнить другие. Однако изложенные в данной книге истории они рассказывали в 1945 году, когда еще не успели оправиться от постигшей их катастрофы и находились в подавленном состоянии. Я постарался сохранить их рассказы в подлинном виде.

М. Ш.

КНИГА ПЕРВАЯ Путь к поражению

Часть первая ПРИЧИНЫ

Глава 1 ВОЙНЫ ВЕДУТСЯ ЛЮДЬМИ

Это история поражения, история о людях, которые сражались и были разгромлены. То есть это мрачная история. И как во всякой истории о побежденных, розовый туман славы не окутывает их деяния, как в сказаниях о победителях. Поражение влечет за собой предательство, трусость, жестокость, бессилие и смерть. Иногда, но не часто проявляются храбрость и вера. Обычно появляется истина. Победители могут позволить себе скрыть свои промахи; побежденные жаждут их объяснить.

В истории человечества редко случалось так, чтобы какая-то военная сила была так основательно разгромлена, как немецкий вермахт в войне 1939-1945 годов. Свидетельства этого разгрома сохранились в призывах, клятвах, приказах, дневниках, письмах, речах и признаниях побежденных. Именно из устных и письменных признаний немецких воинов, от рядовых до фельдмаршалов, возникает истинная картина военной катастрофы Третьего рейха. Эти свидетельства не столько раскрывают промахи и ошибки, явившиеся причиной поражения Германии, сколько проясняют реакцию современной военной силы на поражение. Чаще рассказывают о том, как люди воспринимают победу. Отношение к поражениям становится известным гораздо реже, поскольку поражение вовсе не столь героично и красочно. Цель нашей книги – исследование причин поражения Германии во Второй мировой войне, а также взгляд на поражение глазами побежденных.

Поражение требует большей физической и душевной стойкости, чем победа. Подобно тому как количество воздуха, помещающееся в воздушный шар, можно проверить, надувая его, пока он не лопнет, преданность и стойкость можно испытать, приложив достаточно серьезные усилия к их разрушению. Если принять наше утверждение за аксиому, то легче узнать истинную цену вермахта в условиях поражения, а не победы. Только при поражении можно увидеть, на что действительно способны люди, создавшие и составлявшие вермахт, на какие жертвы они могут пойти ради цели, за которую сражались.

Очевидно, что войны ведутся людьми. Неизбежный вывод о том, что войны и проигрываются людьми, общеизвестен, но о нем часто забывают. В наше время существует тенденция все военные достижения человечества приписывать машинам. Люди самых разных взглядов считают, что решающим фактором в победе союзников были самолеты, танки, линкоры и атомная бомба. Существует мнение, что, если любое государство получит в свое распоряжение достаточно самолетов, боевых кораблей или атомных бомб, оно непременно одержит победу в будущей войне. Однако история поражения Германии во Второй мировой войне решительно опровергает эти теории.

В течение войны Германия обладала достаточным количеством вооружения и все же потерпела поражение. Это мнение не раз высказывали ведущие военные руководители вермахта. Говоря о величайших военных ошибках Германии, каждый генерал предлагает свою собственную версию. Одни говорят, что нельзя было выпускать британцев из Дюнкерка; другие сожалеют о том, что не вторглись в Англию в 1940 году; третьи считают фатальной ошибкой отказ от вторжения в Испанию и захвата Гибралтара, четвертые – нападение на СССР; пятые полагают, что, когда Роммель воевал в Эль-Аламейне, следовало продолжить наступление и захватить Суэцкий канал; шестые проклинают глупость, проявленную в Сталинграде; седьмые считают гибельной стратегию вермахта в Нормандии. В каждой из этих решающих фаз войны, кроме последней, у Германии было достаточно материальных ресурсов для победы над врагом или хотя бы для предотвращения собственного разгрома.

Так почему же не победила превалирующая мощь техники? Потому что людям, управлявшим ею, не хватило мужества или веры, воображения или умения одержать победу. Фундаментальный принцип войны состоит в том, что для победы в сражениях необходимо применять людей и вооружение в нужное время в нужном месте. Немецкие стратеги постоянно нарушали этот принцип. Почему же высшие руководители Германии совершали одну ошибку за другой до тех пор, пока победа стала недосягаемой? Истинная причина поражения Германии во Второй мировой войне скорее кроется в ответе на этот вопрос, чем в количестве и качестве вооружения.

Причины падения рейха были военными и политическими. Нюрнбергский трибунал, рассмотрев улики и объявив приговор, внес огромную лепту в прояснение политических причин поражения Германии. Военные причины, вытекающие из политических, не были столь тщательно изучены, а потому остались относительно неясными. Исследования психологов, социологов и военных, несомненно, дадут ответы на поставленные вопросы, но чем мы можем помочь историкам и ученым будущего? Какие свидетельства имеются в нашем распоряжении сейчас? Сами солдаты вермахта. Именно их свидетельства интересны и важны.

Если войны ведутся людьми, то какими были люди, которые привели армии рейха к самому страшному в истории поражению? Какими были фундаментальные причины, заставлявшие немецких командующих действовать так, а не иначе на протяжении пяти военных лет? Почему группа профессиональных военных, по призванию занимавшихся военным делом и накопивших больший военный опыт, чем любая другая группа профессиональных военных, не сумела добиться победы, к которой часто была очень близка? Вероятно, к поражению привели по меньшей мере три слабости самого вермахта: Гитлер, дисциплина и неведение. Давайте обсудим их по очереди.

Глава 2 ГИТЛЕР

К началу Второй мировой войны в Германии сложилась удивительная ситуация – политический глава государства лично руководил из Берлина армейскими операциями на таких отдаленных друг от друга театрах военных действий, как Франция, Италия и СССР. В течение пяти лет, склоняясь над крупномасштабной картой, Гитлер принимал все важные военные решения. В этом заключались сила и слабость немецкого вермахта. Это приносило Германии поразительные победы, но это же явилось главным фактором окончательного поражения. Личные качества Адольфа Гитлера обеспечили вермахту успех; они же в гораздо большей степени послужили причиной поражения. С какой стороны ни посмотреть, роковую роль в разгроме Германии сыграл Адольф Гитлер.

Как стало возможным, чтобы человек, чья военная карьера закончилась на чине ефрейтора, командовал более чем тремястами боевыми дивизиями? По какому наитию неквалифицированный фантазер принимал или отвергал советы фельдмаршалов? Ответ на эти вопросы дает история борьбы между национал-социализмом и немецкой армией. Как только был распущен рейхстаг и фашистская диктатура стала политической реальностью, единственной организованной силой, еще способной оказать эффективное сопротивление национал-социализму, остался офицерский корпус. Гитлер преисполнился решимости обратить его в свою веру либо сломить. Отчасти ему удалось осуществить первый вариант и совершенно определенно – второй. Однако, подчинив себе немецкий Генеральный штаб, Адольф Гитлер закабалил и ослабил единственную группу людей, способных защитить и спасти его. Победа национал-социализма над традиционной военной кастой предопределила судьбу Германии, ибо фюрер возомнил себя полководцем.

Вряд ли до начала войны Гитлер считал себя военным лидером, однако, добившись полного господства над рейхом, он был вынужден принимать политические решения с учетом важных военных вопросов. До февраля 1938 года мнение Генерального штаба еще принималось во внимание, поскольку противник был опасен. Однако после февральской отставки военного министра фельдмаршала фон Бломберга и главнокомандующего армией генерал-полковника фон Фрича Адольф Гитлер свел роль офицерского корпуса до одного из инструментов в деле построения национал-социалистской Германии. Одним махом вермахт был очищен от аристократических лидеров прусской армии, которые не переваривали неотесанного австрийца, каким они считали Гитлера не столько из-за его честолюбивых замыслов, сколько из-за грубых методов их воплощения.

Одной из первых серьезных военно-политических проблем Гитлера был судетский кризис 1938 года. Ряд высших офицеров опасался, что политика Гитлера по отношению к Чехословакии приведет к войне с Францией. Генерал-полковник Людвиг Бек, начальник Генерального штаба, вместе с несколькими другими офицерами составил доклад, в котором доказывал, что немецкие военные силы не смогут противостоять многочисленным французским армиям, и рекомендовал Гитлеру умерить агрессивность, дабы не довести дело до войны. Летом 1938 года Бек был уволен. Четырехсторонняя конференция в Мюнхене окончательно показала, что судетский вопрос не станет причиной глобальной войны, и Гитлер укрепился в своем мнении: офицерский корпус, оказывающий «неоправданное» противодействие, является реакционной группировкой, далеко не столь храброй и компетентной, как он сам.

Затем последовала Польша, где снова сплелись политическая и военная проблемы. Гитлер, полагавший, что Англия не вступит в войну из-за польского коридора, совершенно неправильно представлял себе политическую ситуацию. Однако его дальновидность в военной сфере снова поразила военных советников молниеносной победой над Польшей, когда Франция не причинила никакого беспокойства на западе. К тому времени Гитлер уже был готов полагаться в военных вопросах на собственную интуицию, хотя еще продолжал делать вид, что прислушивается к советам экспертов. Генеральный штаб оспаривал осуществимость нападения на Норвегию, и снова Гитлер доказал, что это возможно. Затем Гитлер настоял на вторжении в Нидерланды и Францию, причем внес изменения в план этой крупномасштабной операции. Высшие офицеры не скрывали возмущения, но после падения Франции им оставалось лишь качать головами, признавая правоту фюрера.

Все эти вопросы будут подробнее обсуждены в следующей главе, а здесь они упомянуты для того, чтобы дать представление об этапах упрочения господства Гитлера в военной сфере. Гитлер доказал свою блестящую способность распознавать достоинства военных теорий. Он признал новейшие военные теории генерал-полковника Гудериана, отстаивавшего решающую роль в войне бронетанковых войск, и преодолел отсталость Генерального штаба, сопротивлявшегося техническому перевооружению. Не обладая осмотрительностью и сдержанностью эксперта, он сумел оценить дерзкие планы Гудериана и довести их до успешного выполнения. Офицеры Генштаба начали признавать, что именно дерзость и стремительный натиск фюрера стоят за всеми стратегическими шагами того периода. Они даже стали верить, что Гитлер обладает какой-то необъяснимой интуицией, которая позволяет ему верно угадывать, когда холодная логика фактов говорит о том, что он не прав. Хуже того, Гитлер сам поверил в это. В массированной пропагандистской кампании в прессе и на радио Гитлер провозглашался величайшим военным гением всех времен и народов. Это бурное восхваление убедило не только немецкое общество, но и самого Гитлера в том, что он новый Александр Македонский или Наполеон. С тех пор он всегда был прав. Во всех случаях, когда командующие предостерегали его против каких-то действий, он неизменно отвечал: «Вспомните Чехословакию! Вспомните Францию!»

С падением Франции военная карьера Гитлера достигла зенита. Следующие пять лет были скольжением вниз по наклонной плоскости. Гитлер совершал одну ошибку за другой, но, как проигрывающий игрок, продолжал отчаянно швырять кости в надежде на выигрышный номер. Выигрышный номер все не выпадал, однако Гитлер так и не поверил в то, что удача покинула его. Отказ от плана вторжения в Англию в 1940 году, объявление войны СССР, разгром под Сталинградом, инфантильная стратегия во Франции – все это единоличные решения фюрера. Зачастую он принимал их несмотря на энергичнейшее сопротивление непосредственного полевого командующего и вопреки военной логике.

По мере того как неудача следовала за неудачей, Гитлер становился более замкнутым и угрюмым. Повсюду ему мерещилось предательство, он стал полагаться только на собственное суждение даже в самых незначительных вопросах. Однажды, совершенно не представляя реальной ситуации, фюрер приказал сосредоточить бронетанковые части в одном из советских городов. В результате фантастическое количество танков скопилось в очень ограниченном секторе, приведя к хаосу. Когда Гитлер приказал предать командира корпуса военному трибуналу, ему напомнили, что он лично спланировал маневр. «Где вы прочитали об этом?» – налетел Гитлер на офицера, осмелившегося ему возразить. «В дневнике вооруженных сил» – последовал ответ. Казалось бы, вопрос исчерпан, однако в тот же день историческому отделу ставки было приказано в будущем не отмечать оперативные приказы Гитлера в дневнике вооруженных сил и даже косвенно не упоминать о его вмешательстве в военные операции. С того момента шесть стенографистов вели записи всех дискуссий, совещаний и распоряжений, а затем особым крупным шрифтом для дальнозоркого Гитлера печатался единственный экземпляр, который хранился в его личном сейфе. Записи разговоров в ставке часто помогали Гитлеру разбираться с непокорными генералами[1].

Начав с глобальных стратегических решений, Гитлер вскоре погряз в мелких тактических проблемах, затрагивающих относительно незначительные формирования и маловажные сектора. Он так сильно верил в собственную непогрешимость, что, если проваливалась такая операция, как захват Москвы, объяснял неудачу некомпетентностью и трусостью командующего операцией. Гитлеру редко приходило в голову, что, быть может, стратегический план был просто невыполним. В результате фюрер не только единолично принимал важные решения, но и старался гарантировать исполнение этих решений так, как он считал необходимым. К тому моменту, когда союзники подготовились к вторжению на континент, все старшие немецкие офицеры были скованы и запуганы ограничениями и угрозами из Берлина, поэтому инициатива могла проявиться лишь на самом низком уровне. В Нормандии централизованное вмешательство достигло такой огромной степени, что поступавшие из Берлина директивы определяли не только части, задействованные в атаке, но и сектора, которые они должны были занять, и дороги, по которым они должны были продвигаться. Когда немцев отбросили к Рейну, Гитлер принял на себя командование всеми боевыми действиями на западе. 21 февраля 1945 года фельдмаршал фон Рундштедт издал следующую сверхсекретную директиву:

«Штаб Верховного командования.

Запад, G-3 N.595/45. 21 янв. 45.

Сверхсекретно

s/1 РУНДШТЕДТ

Нижеследующий приказ фюрера приводится дословно:

1. На командующих армиями, корпусами и дивизиями возлагается личная ответственность за поступление ко мне всех нижеперечисленных решений или намерений заблаговременно, чтобы я мог повлиять на них и издать при необходимости контрприказ, который своевременно достигнет передовых частей:

а) любых решений, касающихся боевых действий,

б) предполагаемой атаки соединения численностью более дивизии, не указанной в директивах штаба главного командования,

в) любых наступательных действий на стабильном фронте, которые могут привлечь внимание врага к данному сектору, за исключением обычной патрульной деятельности,

г) любого предполагаемого отступления,

д) любого предполагаемого оставления позиции, укрепленного города или крепости.

2. Командующие армиями, корпусами и дивизиями, начальники штабов и все офицеры Генерального и других штабов несут передо мной личную ответственность за то, чтобы любой рапорт, адресованный лично мне или по другим каналам, не содержал ничего, кроме правды. В будущем я буду решительно карать любую попытку скрыть факты, умышленную или по халатности...

Адольф Гитлер».

Вот до чего дошел гордый немецкий офицерский корпус. Фельдмаршалы и генералы не могли передвинуть свои войска вперед или назад без разрешения презираемого ими ефрейтора. Никогда прежде с боевыми командирами не обращались так грубо и презрительно, никогда прежде их столь решительно не лишали власти. Таковой была цена, которую им пришлось заплатить за помощь в сокрушении Веймарской республики, за свои честолюбивые стремления к националистической воинственной Германии. В своем рвении к уничтожению демократии они породили дитя, обреченное на отцеубийство.

Интересно поразмышлять о том, что случилось бы, если бы политический глава демократического государства попытался вмешаться в дела военных лидеров или не стал бы считаться с их мнением. Предположим, Черчилль настоял бы на том, чтобы фельдмаршал Монтгомери атаковал Эль-Аламейн двумя месяцами ранее, чем командующий считал это целесообразным. Во-первых, фельдмаршал Алан Брук, начальник имперского Генерального штаба, скорее всего, обратился бы к Черчиллю от имени Монтгомери и заявил бы, что фельдмаршал лучше знает, когда наступать. Если бы это не помогло, на совещании комитета начальников штабов, где представлены главы всех армейских служб, Черчиллю предложили бы отступиться. Тем временем кто-нибудь мог обратиться к Эттли, главе оппозиции, или другому члену кабинета военного времени (коалиционного правительства 1940-1945 гг., возглавляемого У. Черчиллем. – Примеч. пер.) с просьбой использовать свое влияние и убедить премьер-министра изменить решение. К тому моменту Черчилль, несомненно, убедился бы в своей неправоте и смирился бы; хотя вполне вероятно, для этого потребовались бы намек в прессе на разногласия в кабинете военного времени и неудобные вопросы в палате общин. Последовали бы пылкие и красноречивые опровержения, и операция проводилась бы по заранее намеченному плану.

Это предположение, разумеется, не означает, что политический глава демократического государства в принципе не может взять верх над военными лидерами. Черчиллю это часто удавалось, особенно в начальный период военных действий в пустыне под командованием фельдмаршала Уэйвелла. Однако доказано, что политические и военные лидеры союзников гораздо чаще шли на взаимные уступки, чем было бы возможно при диктаторском режиме. Поразительный пример успеха военного лидера в отстаивании собственного курса вопреки давлению политической оппозиции приводится в книге капитана Бутчера «Три года с Эйзенхауэром». Бутчер отмечает, что весь день 5 августа 1944 года премьер-министр Черчилль пытался убедить генерала Эйзенхауэра отменить запланированное вторжение во Францию. «Айк (прозвище Эйзенхауэра. – Примеч. пер.) сказал «нет», – пишет Бутчер, – и повторял свое «нет» целый день, используя все варианты отрицаний, имеющиеся в английском языке». Верховного главнокомандующего поддержали адмиралы Рэмси и Теннант. В гитлеровской Германии за подобным сопротивлением фюреру последовала бы немедленная отставка.

Таков громоздкий и болезненный процесс демократии в действии, не столь впечатляющий и драматичный, как безрассудный взмах руки диктатора, заставляющий нацию беспрекословно подчиняться. Однако в демократическом процессе рождаются ограничения, не позволяющие одному человеку совершать ошибки, ввергающие государство в пучину катастрофы. Достоинство демократии в том, что решения, принимаемые в ходе свободной дискуссии, обычно разумны и взвешенны. Редко возникает необходимость менять решение, как происходит в тех случаях, когда решение основано лишь на интуиции. Правда, демократия зачастую медлительнее диктатуры, но в конечном счете она гораздо мудрее, с чем теперь соглашаются большинство немецких генералов.

Глава 3 ДИСЦИПЛИНА

Армии необходима дисциплина. С другой стороны, слишком жесткая дисциплина может ее удушить. В немецкой армии царила слишком жесткая дисциплина. Офицеры и рядовые слепо повиновались приказам начальства. Они не задавали вопросов даже тогда, когда растаяла вера в победу и логика подсказывала, что их усилия тщетны. Очень редко нижестоящие чины восставали против приказа или отказывались подчиняться командиру. Даже если действия в обход приказа представлялись единственным разумным выходом (особенно в конце войны, когда Гитлер полностью все контролировал), военные лидеры умудрялись формально в точности выполнять приказ. Подчинение власти так въелось в немцев, что офицер не мог сделать даже шаг в сторону, не обосновав свое поведение тем, что действовал хотя бы согласно духу, если не букве полученного приказа. Только убедив себя в том, что не нарушил приказ, он мог очистить свою совесть, а рассуждения о том, что он поступил человечно и спас жизни людей, были вторичными.

Именно благодаря жестокой дисциплине вермахт сражался так долго. Однако из-за той же самой дисциплины не было сделано ничего для того, чтобы сбросить силы, которые вели Германию к краху. Задолго до конца войны очень многие старшие офицеры осознали ее бессмысленность, но они стали так беспомощны и неспособны к противодействию политической власти, что протест самых лучших выразился в неумелом покушении на фюрера всего за девять месяцев до окончания войны.

Поскольку после Первой мировой войны по условиям Версальского договора численность немецкой армии сократилась до 100 тысяч человек, ее новые лидеры вознамерились уравновесить недостаток количества качеством. Они образовали маленький замкнутый круг избранных военных экспертов с собственным моральным и общественным кодексом. Лидер и вдохновитель этой группы генерал-полковник Ганс фон Зект свято верил в то, что эффективная армия должна быть полностью отделена от политики, философия профессиональных солдат не должна быть похожа на философию современного гражданского общества. Хотя армия была возрождена для защиты Веймарской республики, вскоре стало очевидно, что офицерский корпус совершенно не принимает принципов демократии, провозглашенных правительством. В реальности большая часть офицеров презирала эти принципы, считая их неэффективными и антинемецкими. Профессиональные офицеры стали более преданными армии, чем правительству, которому были обязаны служить. Когда Гитлер упразднил конституцию Веймарской республики, немецкий офицерский корпус не воспрепятствовал этому политическому убийству, чем выразил свое согласие. Военные верили, что увеличения численности армии и освобождения от унизительных оков Версаля гораздо легче добиться с Адольфом Гитлером, чем с демократическим рейхстагом. Одним словом, преданность военных Гитлеру была порождена честолюбием.

Для достижения подобной лояльности внутри офицерского корпуса была введена жесткая дисциплина, требовавшая только подчинение власти. Приказам начальства следовало подчиняться беспрекословно, к любому нарушению этой традиции относились с неодобрением. Строго была расписана не только профессиональная деятельность военных; их личная жизнь также подчинялась определенным правилам. Неукоснительное следование традициям и моральным принципам использовал Гитлер, подчиняя своей воле немецкий Генеральный штаб, и добился поразительных успехов.

Женитьба фельдмаршала фон Бломберга на женщине с сомнительной репутацией позволила Гитлеру избавиться одновременно от двух своих рьяных противников: фон Бломберга и фон Фрича. Не столь известен другой случай использования Гитлером офицерского кодекса чести: развод фельдмаршала фон Браухича. Существовало строгое правило: если причиной развода была супружеская неверность офицера, он изгонялся из офицерского корпуса. Поэтому, полюбив другую женщину, фон Браухич попросил жену представить необходимые основания для развода. Жена отказалась, и фон Браухич обратился со своей проблемой к Гитлеру. Фюрер посоветовал жене фон Браухича согласиться, к тому же уладил финансовую сторону сделки. В результате один из лидеров офицерского корпуса оказался в неоплатном долгу перед Гитлером, о чем тот не раз без колебаний напоминал ему.

Следование строгому кодексу общественного поведения требовалось также во время войны. Немецкий Генеральный штаб всегда стремился воспитывать офицеров по единому образу и подобию: они должны были беспрекословно подчиняться приказам. Даже в апреле 1943 года в приказе по офицерскому артиллерийскому училищу содержались следующие пункты о поведении кадетов в обществе:

«1. НАНЕСЕНИЕ ВИЗИТОВ.

Часы визитов: 11.30-13.00 по воскресеньям, 17.00-18.00 по будням. Ни в коем случае не позднее и никогда днем...

Входя в комнату, держать головной убор в левой руке. Садясь, класть головной убор...

Приход и уход: визит должен длиться около десяти минут.

Не смотреть на наручные часы. Не объяснять причин завершения визита. Открывая дверь при уходе, не поворачиваться спиной к обществу.

2. РАЗВЛЕЧЕНИЯ.

Вино: белое вино пить из высоких бокалов, красное – из низких.

Танцы: первый танец и кадрили всегда танцевать с соседкой по столу. Никогда не танцевать непрерывно с одной и той же дамой.

Цветы: разворачивать букет в холле. Никогда не дарить букет в обертке. Преподнося цветы, держать их стеблями вниз...

3. РАЗНОЕ.

На скачках офицер не должен приближаться к тотализатору...»

Успех этих методов в формировании в армии преданности и дисциплины не вызывает сомнений. Безликим, вышколенным офицерам так крепко вбили в головы мысль о всесильностивласти, что они цепенели от одного присутствия высокого начальства. Жить значило повиноваться, и никаких других целей в жизни не существовало. Невозможно было даже помыслить о том, чтобы возразить верховному главнокомандующему Адольфу Гитлеру. В любом случае, даже если бы офицеры осмелились бросить ему вызов, то не знали бы, как это сделать: их не учили этому.

Поскольку офицерский корпус не мог составить оппозицию политической власти, остается вопрос, не могла ли подобная инициатива исходить от рядового состава. Русская революция 1917 года, хотя зародилась в гражданском обществе, продемонстрировала, что современные армии могут восстать против конституционной власти даже вопреки своим военным лидерам. Многие современные военные деятели были уверены в том, что безуспешная война повлечет за собой распад вооруженных сил Германии. Их мнение основывалось на исторических примерах Австрии в 1918 году и России в 1917 году. Однако справедливость требует отметить, что, хотя поражениям вермахта нет равных в современной истории, ни разу не возникло даже намека на мятеж рядового состава. И это несмотря на то, что солдат неумело вели к безнадежной цели, они несли катастрофические потери и терпели невообразимые лишения. Вот результат союза прусской дисциплины и нацистской пропаганды. Немецкие солдаты не восстали вовсе не из-за своей преданности режиму. Они не восстали потому, что запугивались и одурманивались пропагандой интенсивно и непрерывно, совершенно потеряли способность к сопротивлению и возражениям. Дисциплина и неведение, а не преданность удерживали немецкого солдата на поле боя вплоть до мая 1945 года.

Мы должны признать, что немалая заслуга в этом принадлежит офицерскому корпусу. Готовые слепо повиноваться сами, офицеры требовали повиновения и от своих подчиненных. Со времен Фридриха Великого немцы привыкли бояться военную касту и уважать ее, поэтому неудивительно, что призванные на военную службу легко подчинялись дисциплине, культивировавшейся профессиональными военными. Философия абсолютного подчинения командиру укрепилась с пришествием национал-социализма и его принципа «фюрерства». Фетишизировав дисциплину, офицерский корпус подавил любое сопротивление, которое могло бы зародиться в солдатской среде при всеобщей мобилизации.

Каждый немецкий солдат должен был знать назубок «Обязанности немецкого солдата», провозглашенные Гинденбургом 25 мая 1934 года и воспроизведенные без изменений в 1942 году. Приведем первые четыре абзаца этого наставления:

«1. Вермахт – боевой отряд немецкого народа. Он защищает германский рейх и фатерланд, народ, объединенный национал-социализмом, и его жизненное пространство. Основа силы вермахта в его славном прошлом, немецкой государственности, немецкой земле и немецком труде. Служба в вермахте – почетный долг немецкого народа.

2. Честь солдата – в безусловном подчинении собственной личности народу и фатерланду вплоть до самопожертвования.

3. Высшее достоинство солдата – воинская доблесть. Она требует стойкости и решимости. Трусость позорна, сомнения недостойны солдата.

4. Повиновение – фундамент вермахта, уверенность – фундамент повиновения».

Индивидуум – ничто, государство – все. Таковым было кредо национал-социализма и немецких вооруженных сил. Если повиновение – «фундамент вермахта», тогда дисциплина – средство построения этого фундамента. Офицерский корпус обеспечил укоренение в рядовом составе вермахта дисциплины, которую рьяно культивировал в собственном кругу. Даже когда неизбежность поражения стала очевидной, особое внимание уделялось военной форме и выправке. Например, во Франции в 1944 году полковник Гельниц издал приказ, который частично мы приведем здесь:

«Снова и снова я встречаю в департаменте Эр велосипедистов, которые, отдавая честь, не распрямляют ноги. Это противоречит уставу, если только велосипедист не движется вверх по склону».

А генерал-майор Конради, проезжая по Кривому Рогу, советскому городу, заставлял всех солдат, не отдавших ему честь или не по форме одетых, бежать за его автомобилем. Говорили, что за генеральской машиной всегда бежало от тридцати до сорока солдат. Через два-три километра Конради останавливался, записывал имена нарушителей дисциплины и отправлял всех под арест.

Подобные примеры можно приводить до бесконечности. Для сравнения посмотрим, к чему привели бы аналогичные действия в демократической армии. В Англии пресса и общественность подняли невероятный шум, когда обнаружилось, что один из офицеров отдает команды своим солдатам криками, уместными для обращения с лошадьми. Пощечина американского генерала Паттона рядовому чуть не вынудила генерала Эйзенхауэра отправить своего самого талантливого командующего в отставку.

Разумеется, разница состоит в том, что англичане и американцы, готовые, если потребуется, отдать жизни за свои идеалы, совершенно не готовы к унижению своего человеческого достоинства. Фашистская Германия создала идеальные условия для армии, основанной на дисциплине, ибо абсолютно исключалась опасность вмешательства возмущенного гражданского общества в армейскую систему. Национал-социализм требовал такого же неукоснительного повиновения, что и вермахт. Как только немецкий солдат привыкал инстинктивно повиноваться, уже не имело значения, кто именно отдавал приказы. Немецкий Генеральный штаб, как Франкенштейн, создал монстра дисциплины, который впоследствии помог уничтожить своего создателя. Генералам не оставалось ничего другого, кроме выполнения приказов фюрера, а солдаты, которых они создали по своему образу и подобию, были беспомощны, как и они. Не опасаясь сопротивления ни со стороны солдат, ни со стороны генералов немецких армий, австрийский ефрейтор мог исступленно играть в войну, абсолютно уверенный в том, что любые его приказы будут выполнены.

Глава 4 НЕВЕДЕНИЕ

Покушение на Гитлера 20 июля 1944 года показало, что даже прусская дисциплина не в состоянии подавить инакомыслие. Хотя активных участников заговора было относительно немного, Гитлеру явно не удалось добиться абсолютного повиновения от всего своего окружения. Удивительно не то, что мятеж имел место, а то, что немногие приняли в нем участие. Вряд ли какое-то другое современное правительство могло совершить так много ошибок и навлечь на себя лишь неудачную попытку убить вождя с помощью бомбы.

Если допустить, что любая, самая жесткая дисциплина в принципе нарушаема, тогда почему так мало генералов участвовало в заговоре 20 июля? Если, как генералы теперь уверяют, они близко к сердцу принимали судьбу своей страны, почему же они не выступили против Гитлера, когда стало ясно, что он ведет Германию к катастрофе? Замышляя убить Гитлера всего за несколько месяцев до неминуемого поражения, они явно запоздали. Если от мятежа немецкого офицера удерживали дисциплина и верность присяге, то неведение скрепляло этот союз так прочно, что разрушить его было почти невозможно. Редко в истории современных войн складывалась ситуация, когда командующие настолько не владели бы информацией о вражеских и собственных войсках, как генералы вермахта во Второй мировой войне. Именно неведение мы считаем одной из главных причин поражения Германии, ибо оно играло огромную роль в поддержании дисциплины, которая позволяла Адольфу Гитлеру удерживать власть.

Любой командующий должен знать как можно больше о своих войсках и войсках противника. Это важнейший закон военной науки. В вермахте преднамеренно проводилась политика предоставления командующему как можно меньше информации о немецких войсках, а добытые сведения о противнике редко бывали надежными и точными. Интересно рассмотреть обстоятельства, которые привели к такому положению дел.

Всего через несколько месяцев после начала войны произошло событие, повлекшее за собой серьезнейшие последствия для немецких командующих. Ночью 9 января 1940 года немецкий самолет, заблудившись в густом тумане, приземлился в Мешлен-сюр-Мез в Бельгии. Самолет направлялся в Кельн из штаба 4-й армии в Мюнстере. Один из его пассажиров – майор люфтваффе Рейнберг вез детальные планы вторжения в Нидерланды. В этих документах раскрывалась роль немецких военно-воздушных сил и парашютистов в запланированном нападении. Когда самолет приземлился, Рейнберг, забежав за изгородь, попытался сжечь документы, но бельгийский солдат успел их выхватить. Впоследствии на допросе в бельгийском штабе Рейнберг снова попытался уничтожить документы, схватив их со стола начальника штаба и бросив в печку. Однако нашелся еще один проворный бельгиец. Он сунул руку в раскаленную печь и достал почти не поврежденные бумаги. Из обгоревших документов удалось воссоздать довольно полную картину немецкого вторжения в Нидерланды.

После этого случая пришлось произвести крупномасштабные изменения планов вторжения. Однако гораздо более важным последствием стал приказ из Берлина, в котором предписывалось ни при каких обстоятельствах не информировать командующих о планах операций, не касающихся их непосредственно.

Во время войны этот приказ становился более детальным. Командир дивизии знал лишь то, что касалось его дивизии. О том, что намечается на флангах его дивизии, его информировали лишь в том случае, если предстояли совместные действия. Это ограничение сохранялось по всей вертикали: от дивизии до корпуса, от армии до группы армий и даже до главнокомандующих разными фронтами. Поэтому фельдмаршал Кессельринг в Италии ничего не знал о резервах фельдмаршала фон Рундштедта во Франции, событиях в СССР или численности войск, оставшихся в Германии.

Офицеры не только не знали, что происходит в других секторах, но и не пытались узнать. Ужасающее отсутствие информации у старших офицеров о том, что не касалось их лично, иногда кажется просто невероятным. Никто не был осведомлен о том, что делают остальные; приказы выполнялись при минимуме тактической информации, необходимой для непосредственного задания. В Нормандии целые дивизии быстро продвигались вперед, не зная, что слева от них фронт прорван и им грозит окружение. Самолеты люфтваффе вылетали на задания, не известив войска, над которыми пролетали, и сухопутные части тратили время и боеприпасы, пытаясь сбить собственные самолеты. Офицеры были ошеломлены, обнаружив, что хваленый «Атлантический вал» построен из «туалетной бумаги», а в Париже нет резервов. Генерал-полковник Штудент, командующий группой армий «X», находившейся на фланге арденнского наступления, узнал о наступлении всего лишь за восемь дней до его начала, а командиры дивизий услышали о нем из передачи по немецкому радио.

Сравните эти методы с методами союзников: фельдмаршал Монтгомери поставил в известность о своих намерениях всех подчиненных за двадцать четыре часа до битвы при Эль-Аламейне. Или попытайтесь представить следующую ситуацию: генералу Брэдли, командующему 12-й группой армий во Франции, сообщили бы о том, что Монтгомери собирается выбросить парашютные десанты в Неймегене и Арнеме, лишь за несколько дней до операции! Непрерывный скоростной поток информации о текущих и планируемых операциях, которой обменивались командующие, был кровеносной системой союзнических войск в Северо-Западной Европе. Даже офицеры относительно невысокого ранга всегда были в курсе стратегического положения в основных чертах. Тем сложнее нам понять ограничение информации о собственных войсках в немецких армиях.

Из этой ситуации следовали два результата. Первый: несмотря на самый высокий ранг, ни один фронтовой офицер не мог получить доступ к Гитлеру и высказать свое мнение о неосуществимости запланированной операции из-за недостатка резервов. Никто, кроме маленькой группы приближенных к Гитлеру советников, не видел истинной общей картины, и ни один офицер не мог представить убедительные доводы против будущей операции, поскольку не имел необходимых фактов или статистических сведений в поддержку своей точки зрения.

Второй результат этой официальной политики всеобщего неведения: не имея никаких источников информации, все офицеры обращались за новостями к доктору Геббельсу. Они доверчиво выслушивали его заверения в том, что немецкая армия сильна и непобедима, союзники несут катастрофические потери и создается мощное секретное оружие. Генерал Альфред Шлемм, командующий 1-й парашютно-десантной армией, признает, что с негодованием услышал о заговоре 20 июля. Что подвигло их на предательство, думал Шлемм, когда в Италии ситуация стабилизировалась, в Нормандии союзники обескровлены, на востоке удается сдерживать Советскую армию и резервы на подходе?

«Теперь я сознаю, насколько не представлял истинное положение, – говорит сегодня Шлемм. – Я вижу теперь, что все заверения Геббельса были ложью и к июлю 1944 года война была практически проиграна. Один Гитлер знал это и скрывал от нас. Если бы тогда я знал то, что знаю сейчас, я всем сердцем сочувствовал бы заговорщикам»[2].

Немецких командующих не только держали в неведении относительно происходящего по их сторону фронта, но и вводили в прискорбное заблуждение относительно противника. Это происходило скорее из-за свойственных вермахту изъянов в подготовке личного состава и методах, чем из-за его структуры. В сочетании с ограниченной оперативной информацией эти изъяны привели к появлению очень плохо информированной группы генералов, участвовавших в глобальной войне. Одним из самых потрясающих послевоенных открытий был тот факт, что немецкая военная разведка была на удивление неточной и неэффективной.

Всемогущество «пятой колонны» и ловкость немецких агентов многие годы были любимыми темами приключенческих романов и кинобоевиков. До и во время войны тень всесильной супершпионской организации, объединявшей гестапо, абвер, службу безопасности и внешнюю разведку, наводила ужас на весь мир. Но их возможности очень сильно переоценивали. Если главной задачей тысяч агентов, завербованных нацистами, был сбор информации, которой военные лидеры могли бы воспользоваться при ведении войны, они эту задачу не выполнили. Вряд ли когда-либо разведка так плохо служила армии, как немецкая разведка вермахту в период Второй мировой войны.

Самым большим провалом немецкой разведки считается тот факт, что два ее высших офицера – адмирал Вильгельм Канарис и генерал-майор Ганс Остер – были активными членами немецкого сопротивления. Хотя эти двое в течение многих лет действительно руководили заговором против Гитлера, не существует доказательств того, что они не выполняли своих функциональных обязанностей или срывали военные операции ложной информацией о планах и действиях союзников. Вместе с руководимыми ими службами они энергично и неустанно снабжали высшее немецкое командование детальными оценками вражеских замыслов. Потрясающая безуспешность их деятельности объясняется скорее неумением, чем предательством.

Перечень грубых ошибок разведки почти так же длинен, как перечень плохих военных решений. Даже победы Германия одерживала вопреки военной разведке, а не благодаря ей. Почти у всех немецких генералов было одно общее качество – потрясающее незнание боевой мощи и планов врага в разных военных кампаниях. Едва ли можно назвать хоть одно важное сражение, на исход которого не повлияли бы ложные разведданные. Чехи собираются драться за Судетскую область; французы за линией Мажино слишком сильны; Дюнкерк не подорвал боевую мощь англичан; Красная армия не в силах противостоять современным бронетанковым армиям и слишком слаба для организации контрнаступления; англо-американское вторжение на континент должно начаться в Па-де-Кале, а не в Нормандии. Это лишь некоторые из ложных выводов разведывательной службы, перед которой трепетал весь мир.

Провал немецкой разведки можно объяснить двумя основными причинами. Первая – методичный тевтонский ум, склонный к детализированию, но не развивший дара отличать истину от лжи. Успешно используя романтические шпионские методы в деятельности своей «пятой колонны», немцы перенесли эти методы в военную сферу. Агенты с приклеенными бородами и фальшивыми паспортами лихорадочно трудились во всех мировых столицах. Собранная ими информация бурным потоком текла в Берлин, где сводилась в таблицы, заносилась в картотеку и регистрировалась тщательно по-немецки. Однако немцы так и не научились оценивать источники информации. Любые сведения, даже изначально ложные, если они достаточно часто повторяются, приобретают правдоподобность за счет этого повторения. Объем информации стал более важным, чем достоверность; чем больше фактов, тем они точнее. В результате накопился банк бесчисленных деталей, аккуратно включенных в каталог, но имевших небольшую реальную ценность, поскольку они не были правильно проанализированы.

Типичный пример этого процесса мы находим в отрывке из разведдонесения, посланного командованием группы армий «Юго-Запад» 10-й и 14-й армиям в Италию.

Речь идет об интерпретации словосочетания «Blighty establishment», которым в данном случае солдаты называли некоторые части, расквартированные в Англии. Вот что мы находим в документах немецкой разведки:

«Согласно заявлению военнопленного, батальон военно-технического обеспечения, недавно включенный в состав английской пехотной дивизии, на солдатском жаргоне называется «Blighty establishment». Смысл этого наименования пока не вполне ясен. Есть два возможных толкования:

а) Индейское слово «Bilaty» – деревня или дом, которое во время войны превратилось в солдатское жаргонное «Blighty» и обозначает ранение, обеспечивающее возвращение раненого в Англию.

б) «Blight» – плесень, ядовитое испарение, или «to blight» – разрушать.

Поскольку после преобразования пулеметного батальона в батальон материально-технического обеспечения эта часть была вооружена 106,7-миллиметровыми минометами (4,2-дюймовыми минометами для фосфорных мин), есть основания предположить, что верен вариант б).

Дознаватели должны выяснить, относится ли английское выражение «Blighty establishment» к вышеупомянутому снабжению батальона материально-технического обеспечения химическими веществами».

Здесь изобилие фактов, доступных сотрудникам разведотделов, привело к такому количеству неадекватных толкований, что у них осталось мало шансов на выбор достоверного. Неудивительно, что косные тевтонцы, скованные картотеками, так часто выбирали неверный ответ, а верный получали, когда пренебрегали рассуждениями.

Вторая причина провала немецкой разведки – неприязнь профессиональных военных к «канцелярским крысам». Воспитанный в атмосфере презрения к чиновникам, средний немецкий офицер с подозрением относился к мнению людей, «воевавших» за письменными столами в Берлине. В результате немецкие командующие имели склонность заменять оценки разведки своими собственными. Вместо того чтобы тщательно рассмотреть факты и на их основании определить возможные действия врага, командующий ставил себя на место противника и решал, как он сам поступил бы в данной ситуации. Поскольку вопросы, которые считал важными немецкий генерал, не всегда были важны генералу союзников, подобные догадки о вражеских намерениях в лучшем случае могли быть верны лишь наполовину.

После того как в начале войны организация Канариса совершила несколько глупых ошибок, ей мало верили даже в тех случаях, когда она была права. Вдобавок, упоенные радостью первых побед, генералы почувствовали, что пренебрежение разведданными не оказывает большого влияния на исход сражения. Они не привыкли всерьез воспринимать разведку, даже когда стали терпеть поражения; а тогда разведка стала не просто полезна, но жизненно необходима.

Подполковник, возглавлявший отдел немецкой разведки «Иностранные армии Запада», так описывает отношение консервативных генералов к разведке:

«Мое мнение (о том, что рейд в Дьеп в августе 1942 года не являлся предвестником или частью масштабного вторжения союзников) не было одобрено генералом Цейцлером, начальником штаба во Франции. Цейцлер ожидал крупномасштабное вторжение во Францию вопреки оценкам моего отдела, выражавшего противоположную точку зрения... Мы считали, что британцы в тот момент не способны предпринять крупномасштабное вторжение, поскольку глубоко увязли в Северной Африке. Дьепский десант укрепил Цейцлера и Кейтеля в их мнении. Присутствуя на совещаниях во Франции и в тылу, я пытался убедить верховное командование в истинной цели операции. Когда мой рапорт положили на стол начальника штаба, он заявил: «Похоже, отдел «Иностранные армии Запада» слишком много времени тратит на составление документов. Им следовало бы заняться более конструктивной работой».

К концу 1943 года моего шефа и меня вызывали на совещания начальников штабов вермахта по меньшей мере раз в месяц. Нас всегда поражала совершенно нелогичная недооценка англо-американских сил и переоценка потенциальных возможностей немецких войск во Франции, Норвегии и на Балканах. Войсковые соединения постоянно переводились на другие театры военных действий. В результате мой шеф одобрил завышенные нами оценки численности британских дивизий в противовес слишком оптимистичному настроению начальников штабов...»

А теперь коротко подведем итог изложенного в первых главах. Во время Второй мировой войны не раз складывались ситуации, когда Германия могла бы одержать победу, если бы действовала иначе. В каждой из этих ситуаций немецкий народ обладал достаточными материально-техническими ресурсами для победы. Однако Германия потерпела поражение, и причина его кроется в том, что немецкие военные лидеры, ответственные за ведение войны, оказались не в состоянии эффективно воспользоваться своим превосходством. У военного руководства Германии было три существенных недостатка. Во-первых, при их попустительстве Гитлер стал не только высшей политической, но и высшей военной властью в стране. Во-вторых, дисциплинированность и личный кодекс чести удерживали их от восстания против главы государства, а жесткая дисциплина, внедренная ими в армию, привела к тому, что и рядовой состав не мог организовать активное сопротивление Гитлеру. И в-третьих, эта жесткая дисциплина никогда не подвергалась испытанию, поскольку офицеров и рядовых держали в полном неведении относительно реального положения дел по обе стороны линии фронта, поэтому у них не было оснований для сопротивления.

В первые годы войны слишком глубокое неведение, слишком жесткая дисциплина и абсолютная власть Гитлера привели к ошибкам, укравшим у Германии победу, которую она почти держала в руках. В последний год войны, когда уже не могло быть речи о победе и впереди маячила тень полного разгрома, эти три силы принесли Германии излишние разрушения, страдания и смерти. Поскольку излагаемая здесь история – история поражения, то основной упор необходимо сделать на последний военный год, когда поражение уже было не перспективой, а реальностью. Однако, чтобы до конца понять причины краха вермахта, необходимо знать, что он собой представлял и как создавался. Выяснив это, мы рассмотрим, как Германия ковала свой разгром, что испытали немецкие армии на Западном фронте в последний год.

Прежде чем двигаться дальше, необходимо сказать еще кое-что. Горнилом, в котором ковалось поражение германских армий, был советский театр военных действий. Именно там были постоянно задействованы и систематически уничтожались две трети всех немецких вооруженных сил. К сожалению, объем этой книги позволяет нам лишь кратко упомянуть эти великие сражения. Но можно с уверенностью утверждать, что история немецкого поражения на востоке ничем не отличается от истории немецкого поражения на западе, хотя поражение Германии на востоке сопровождалось большими потерями и страданиями.

Часть вторая ИСТОКИ

Глава 5 ВЕРМАХТ ВОЗРОЖДАЕТСЯ

Шел ноябрь 1918 года. Война закончилась, но в Германии не воцарился мир. Раздраженная армия, во главе которой стояли офицеры, убежденные в том, что получили удар кинжалом в спину от лидеров страны, организованно отступила на западе, но еще удерживала свои завоевания на востоке. Социал-демократическое правительство попыталось провести частичную демобилизацию огромной, недовольной армии, но эта задача оказалась ему не по силам. Правительство попросило фельдмаршала фон Гинденбурга, командующего немецкими вооруженными силами, решить технические проблемы отвода войск с фронта. Штаб фон Гинденбурга выполнил порученное задание с легкостью, порожденной опытом и выучкой, предотвратив хаос, готовый поглотить страну. Своей просьбой правительство признало свою зависимость от офицеров старой школы и крепко связало имперский Генеральный штаб с республикой.

Эта связь стала роковой для Веймарской республики, поскольку ей не удалось освободиться от господства офицерского корпуса, а он уже более сотни лет был в Германии государством в государстве. Воспитанные в духе ярого патриотизма, презиравшие гражданские власти, защищенные от гражданского судопроизводства, профессиональные военные образовали замкнутую касту, скованную присягой немецкому императору и собственным кодексом чести. Для офицера, совершившего проступок или преступление, не существовало более грозного и унизительного приговора, чем приговор суда чести. Лишение воинского звания было приглашением (часто принимаемым) к самоубийству.

Привилегированная, с почти средневековыми неизменными традициями, благоговейно уважаемая гражданским обществом, военная каста получала полномочия непосредственно от кайзера и была инструментом осуществления его власти. Опираясь на раннем этапе на эту по своей природе антиреспубликанскую касту, республика обеспечила свою гибель; в дальнейшем ржавчина прусского милитаризма разъест всю ее структуру.

Насколько сильные презрение и ненависть испытывали некоторые имперские офицеры к своим штатским повелителям, видно из письма Людендорфа, начальника штаба фон Гинденбурга, которое он написал жене в феврале 1919 года: «Оставив нас в живых, революционеры совершили величайшую глупость. Если я снова приду к власти, пусть не ждут пощады. Я с чистой совестью повешу Эберта и Шейдемана с компанией и буду смотреть, как они болтаются на виселицах»[3].

Все же именно на таких людей пришлось опираться слабому социал-демократическому правительству. Из всех грозящих ему опасностей самую страшную представляли группы демобилизованных солдат и матросов, руководимые коммунистами. Чтобы справиться с этой угрозой, у правительства было два выхода: организовать народную армию под управлением людей, которым можно было доверять, или призвать на помощь профессиональных солдат, преданных традициям прежнего имперского режима. Аргументацию правительства сформулировал Густав Носке, военный министр и лидер социал-демократического большинства во временном правительстве Фридриха Эберта:

«К нашему глубокому сожалению, сержантский и рядовой состав армии не выдвинули ни одного лидера, несмотря на то что повсюду власть была в их руках. Я был вынужден обратиться к офицерам. Безусловно, многие из них – монархисты, но, когда возникает задача реконструкции, приходится прибегать к помощи профессионалов. Армия без дисциплины – пародия на армию. Если необходимо выбирать между плохим офицером, социал-демократом, и хорошим офицером, консерватором, я выбираю второго».

Таким образом, вместо ликвидации старого офицерского корпуса, его поспешно возродили под названием «добровольческий корпус» («фрейкор»). Добровольческий корпус формировался Генеральным штабом из остатков потерпевшей поражение армии втайне от временного правительства и без его согласия. Однако, узнав о существовании «фрейкора», Эберт и Носке вздохнули с облегчением. Это была единственная сила, способная сделать то, что, по их мнению, сделать было необходимо. Добровольческому корпусу был выдан мандат на подавление всякой оппозиции, в особенности революционеров радикально-левого толка, которые грозили сбросить правительство Эберта. Добровольческий корпус безжалостно и не без удовольствия выполнил свое предназначение.

Восстание «Союза Спартака» в Берлине в январе 1919 года было подавлено минометами и огнеметами. Карл Либкнехт и Роза Люксембург, руководители спартаковцев, были убиты офицерами гвардейского кавалерийского корпуса. Рабочие, взбунтовавшиеся в феврале в Бремене и Руре, были разгромлены. В марте для подавления еще одного восстания в Берлине добровольческий корпус использовал танки и самолеты. В Мюнхене попытка создать Баварское советское правительство привела к убийству более тысячи гражданских лиц. Быстро собрав под своим крылом множество безработных авантюристов и фанатов, добровольческий корпус подавлял беспорядки с возрастающей жестокостью. Хуже того, он создал кодекс чести, в котором напрочь отсутствовала преданность офицеров правительству. Их политическим кредо были презрение и ненависть к социал-демократическому движению, разрушившему Германскую империю, которой они прежде служили.

Начав с подавления уличных беспорядков, добровольческий корпус перешел к ожесточенным боям против русских в Балканских государствах и против поляков в Польше. Именно из этой банды безответственных, безрассудных вояк впоследствии черпали своих лидеров штурмовые и охранные отряды Гитлера. О влиянии добровольческого корпуса на будущее Германии легче всего судить по небольшому, но впечатляющему перечню его членов: Геринг, Гесс, Рем, Роммель, фон Манштейн, фон Кюхлер, Рамке, Борман, Фрик, Дитль, фон Эпп.

В марте 1919 года правительство приняло закон о восстановлении и реорганизации немецкой армии. Немецких правителей особо не заботила мысль о том, что у союзников, обсуждавших условия мирного договора, может быть собственное мнение о структуре и численности немецкой армии. Члены добровольческого корпуса стали ядром нового рейхсвера, и через несколько месяцев около 400 тысяч солдат были готовы защищать фатерланд.

Но 7 мая 1919 года немцам был нанесен сокрушительный удар. Часть V Версальского мирного договора разрушила оптимистические мечты немецкого верховного командования, которое полагало, что получит разрешение строить национальные вооруженные силы по своему усмотрению. Версальский договор отменял всеобщую мобилизацию; имперская армия должна была смениться сотней тысяч добровольцев, согласных служить двадцать пять лет (для офицеров) и двенадцать лет (для сержантского и рядового состава). Единственной задачей этой армии было поддержание внутренней безопасности Германии. Военный флот предписывалось сократить до ничтожных размеров, Германия не могла иметь ни одной подводной лодки. Также не допускалась организация военно-воздушных сил. Генеральный штаб требовалось распустить.

Нацию тут же охватили гнев и негодование. Раздавались призывы к отказу от подписания мирного договора, вплоть до возобновления военных действий. Однако фон Гинденбург признался временному правительству, что его войска не в состоянии защищаться от объединенных сил союзников вне Германии и революционных элементов внутри рейха, Версальский договор пришлось подписать. Это случилось 28 июня 1919 года.

Последовавшие за подписанием договора месяцы были отмечены взрывами насилия и хаосом. То группы недовольных офицеров, то рабочие советы пытались свергнуть правительство и захватить власть. Сокращение армии до согласованного лимита в 100 тысяч человек означало увеличение числа безработных в стране, измученной повальной безработицей.

Самой серьезной проблемой стал добровольческий корпус, состоявший из банд недисциплинированных бывших солдат, презиравших закон и порядок. Борясь одним пожаром против другого, правительство завербовало этих безжалостных авантюристов для подавления рабочего восстания в Руре в марте 1920 года. Они выполнили порученную работу с удовольствием. «Мы никому не давали спуску, – писал один из этих людей о том, как они поступали со своими соотечественниками. – Мы пристреливали даже раненых. Энтузиазм огромный, почти невероятный»[4].

Удовольствие от насилия – одно из первых проявлений кровожадности, позже питавшей гитлеровские штурмовые и охранные отряды.

Некоторые отряды фрейкора были реорганизованы в трудовые батальоны и тайком использовались верховным командованием для защиты восточной немецкой границы от Польши. Другие объединились в тайные общества, целью которых было уничтожение республики. Лучших бойцов добровольческого корпуса взяли в съежившийся до 100 тысяч человек рейхсвер. В добровольческом корпусе и в стотысячной армии воспитывались лидеры возрождающегося вермахта. Можно с уверенностью утверждать, что все немецкие генералы Второй мировой войны (за малым исключением) часть своего военного опыта получили как младшие офицеры или сержанты одной из этих организаций, а большинство служило в обеих. Более сдержанные пошли в стотысячную армию; громилы и авантюристы из фрейкора впоследствии нашли применение своим способностям в рядах «охранных отрядов» и «коричневорубашечников».

Унизительные условия Версальского договора не задушили честолюбивые устремления Германии, на что рассчитывали победители, а, наоборот, воодушевили. Версальский договор не только сплотил небольшую группу людей, чьей профессией было военное дело и ничто другое, но и пробудил в них страстное желание применить на практике знания, которыми они так хорошо владели. Поэтому любой, кто обещал им помощь в освобождении от оков части V Версальского договора, сразу получал их полную поддержку.

Весьма распространенным заблуждением, которое легко развеять, является представление о немецком Генеральном штабе как о таинственной военной организации, в которую входит узкий круг лиц, обладающих выдающимися талантами. На самом деле любой офицер немецкой армии мог стать офицером Генерального штаба. Если он был достаточно способным, его посылали на двух-трехгодичные курсы, где тщательно изучались методы ведения боевых действий, после чего нужно было сдать ряд конкурсных экзаменов. Если офицера принимали в Генеральный штаб, это означало, что он способен решать сложные административные задачи в штабах различных родов войск.

Кроме редких учебных сборов, ежегодного посещения лекций и алых лампасов на форменных брюках, ничто не отличало офицера Генерального штаба от обычного строевого офицера. Разумеется, человеку с генштабовской подготовкой легче было сделать военную карьеру, однако множество немецких офицеров, выбившихся в генералы, в свое время не были приняты на высшие штабные курсы.

Влияние Генерального штаба на армию заключалось в неукоснительном и высокомерном соблюдении традиций. В большой степени этими традициями Генштаб был обязан генерал-полковнику Гансу фон Зекту, начальнику сухопутных сил рейхсвера с 1920-го по октябрь 1926 года. Фон Зект считал, что армия должна быть полностью отделена от политики. Исходя из этого положения солдатам запрещалось голосовать, состоять в политических партиях и принимать участие в политических демонстрациях.

«Армия должна стать государством в государстве, – заявлял фон Зект, – и слиться с государством, служа ему; фактически она должна стать безупречным образом государства».

Несмотря на запрещения Версальского договора, при фон Зекте Генеральный штаб был втайне сохранен и проходил подготовку. Ставилась цель создания армейских лидеров, готовых к экспансии, когда придет долгожданный день перевооружения. Сержантский состав готовили к роли офицеров; у старших офицеров было достаточно знаний для командования дивизиями и корпусами. Решительно поддерживались традиции старой армии. Усердно поощрялись обычаи, связанные с именами Шарнхорста, Гнейзенау и Мольтке.

Хотя фон Зект не любил и не уважал республику, он настаивал на лояльности армии государству. Он предавал анафеме анархию и гражданскую войну. Поэтому, когда в ноябре 1923 года Гитлер и Людендорф затеяли в Мюнхене неудавшийся путч, армия, проникшись философией фон Зекта и сохранив нейтралитет, обеспечила его подавление.

Шаткий союз рейхсвера и республики укрепился, когда в апреле 1925 года президентом рейха стал великий полководец Германии фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. Армия без колебаний выразила доверие и преданность победителю Танненберга. Пока фон Гинденбург оставался президентом, у республики оставалась уверенность в том, что армия не вонзит ей нож в спину. Однако за безопасность пришлось расплачиваться: в каждом важном политическом решении республике приходилось учитывать интересы рейхсвера. Бросившись за защитой в крепкие объятия фон Гинденбурга, республика должна была помнить, что в любой момент эти объятия могут не спасти, а раздавить ее.

Однако пребывание Гинденбурга на посту президента естественным образом уменьшило силу и власть, на которые мог претендовать фон Зект. Семидесятидевятилетний президент со всей очевидностью дал понять, что в военных вопросах фон Зект будет играть вторую скрипку. На самом деле, фон Гинденбург вовсе не восхищался фон Зектом: во время Первой мировой войны старик возмущался некоторыми военными решениями фон Зекта. Из-за этого прохладного отношения измышления врагов армейского шефа всегда благосклонно выслушивали в президентском дворце. Когда, не испросив разрешения у президента или военного министра, фон Зект позволил сыну немецкого кронпринца принять участие в осенних маневрах 1926 года, поднялась такая буря негодования, что фон Зект был вынужден уйти в отставку. Фон Гинденбург даже не попытался спасти его.

Преемником фон Зекта на посту руководителя рейхсвера стал генерал-полковник Вильгельм Хэйе, квалифицированный, но безынициативный штабной офицер. С отставкой фон Зекта ведущую роль в формировании отношений армии с государством захватил генерал Курт фон Шлейхер, глава политической службы рейхсвера и известный интриган.

В запутанных интригах и жестоких политических играх, которые в результате привели к власти Гитлера, фон Шлейхер открыто использовал армию. Сначала он флиртовал с нацистами, обещая слияние рейхсвера и штурмовиков Рема в случае реальной угрозы победы левых сил. Затем он составил заговор с целью уничтожения социал-демократов как политической силы, введения управления страной правительством, сформированным фон Гинденбургом при поддержке рейхсвера. Став канцлером Германии, фон Шлейхер попытался расколоть нацистов, предложив пост вице-канцлера Грегору Штрассеру, одному из нацистских лидеров.

Однако даже фон Шлейхер не мог сравниться с Гитлером в жестокости и искусстве надувательства. Он был слишком мелкой фигурой для того, чтобы сыграть заметную роль в истории. Из-за вмешательства фон Шлейхера в государственные дела армия в конце концов оказалась втянутой в политику. Фон Шлейхера даже нельзя обвинить в личном честолюбии. Его больше беспокоили влияние и престиж немецкой армии; то, что по ходу дела будет удушена Веймарская республика, его мало волновало.

Вероятно, для многих немецких офицеров вполне естественными были симпатии к нацистам, предложившим им немедленное освобождение от цепей Версальского договора, увеличение численности армии, продвижение по службе, более высокие оклады и возможность использовать свое мастерство во славу фатерланда. Правда, кое-кого из младших офицеров арестовали и обвинили в распространении нацистских взглядов в армейских рядах, зато некоторые старшие офицеры, вдохновленные примером фон Шлейхера, начали секретные переговоры с Гитлером. Среди них были Кейтель, фон Бломберг и фон Рейхенау.

Однако следует отметить, что в жестокой борьбе, результатом которой стала гибель республики, рейхсвер, в массе своей, сохранял нейтралитет. Большая часть офицеров немецкого Генерального штаба оставалась зрителями победоносного шествия Гитлера к власти. Консервативные прусские офицеры не испытывали симпатий ни к демократическим силам, ни к фашистским деятелям национал-социализма. Их воспитание и мировоззрение не позволяли помогать «левому» рейхстагу, а привлекательные идеи национал-социализма омрачались грубостью нацистских лидеров и их методов. Верные взглядам фон Зекта офицеры требовали, чтобы любые политические изменения проводились законно, а не под давлением гражданских беспорядков. Но поскольку президентом был фон Гинденбург, все, что считал законным старик, вполне их устраивало. Гитлер же давно понял, что дорога к власти вымощена ограничениями законности. Он сознавал, что стычка с рейхсвером стала бы роковой для его планов, и не стремился к конфронтации, во всяком случае на первоначальном этапе. Вот почему назначение новым канцлером Германии Адольфа Гитлера 31 января 1933 года офицерский корпус воспринял со смесью презрения, безразличия и превосходства.

После этого в Германии началась реальная борьба за власть. Группировкой, еще способной оказать эффективное сопротивление национал-социализму, был офицерский корпус. Гитлер это прекрасно знал и преисполнился решимости обратить его в свою веру или свернуть ему шею. Сначала он попробовал первое. Армию подвергли массированной пропаганде, отвечавшей патриотическим и военным устремлениям Генерального штаба. Читая лекции перед офицерским корпусом, Геббельс, Розенберг и другие не пренебрегали тонкой лестью, однако больших успехов не добились.

Первый конкретный союз между Гитлером и Генеральным штабом был заключен в период кровавой чистки нацистских рядов в июне 1934 года. Рем, лидер штурмовых отрядов, облил грязью Генеральный штаб, обвинив его в равнодушии к национал-социализму, попытался объединить рейхсвер со штурмовиками, чтобы командовать этой единой военной силой, получив пост военного министра. Действующий военный министр фельдмаршал фон Бломберг и новый командующий армией фон Фрич вместе с другими высшими офицерами яростно воспротивились новоявленной угрозе. Их ужаснула перспектива слияния со штурмовыми отрядами, прославившимися продажностью, гомосексуальными оргиями и бандитизмом. Опираясь на авторитет фон Гинденбурга, фон Бломберг заявил Гитлеру, что, если штурмовиков не приструнят, будет введено военное положение. Поставленный перед выбором – армия или Рем, Гитлер, при поддержке Геринга и Гиммлера, выбрал рейхсвер. Используя СС, фюрер отдал приказ о «ночи длинных ножей». В кровавой резне, длившейся два выходных дня, погибли Рем и его соратники. Хотя армия не приняла непосредственного участия в этих убийствах, она спокойно переждала происходящее и даже принесла Гитлеру свои поздравления. Правда, когда бойня закончилась, офицерский корпус с возмущением обнаружил, что среди жертв оказались его выдающиеся представители, в том числе генералы фон Шлейхер и фон Бредов.

Несколько офицеров попытались очистить имена фон Бредова и фон Шлейхера от обвинений в государственной измене, но Гитлер решительно пресек эти попытки. Он настаивал на том, что их смерть справедлива, поскольку они организовали заговор с целью свержения нацистского режима. Неудобное партнерство, затеянное Генштабом для избавления от соперника, в последовавшие месяцы становилось все более тягостным. Затем все, кто надеялся укротить честолюбие Гитлера и ограничить его власть, получили серьезный удар. 1 августа 1934 года умер фельдмаршал фон Гинденбург. Двадцать четыре часа спустя Адольф Гитлер объявил себя президентом и канцлером рейха, соединив два самых высоких государственных поста. Фюрер стал верховным главнокомандующим немецкими вооруженными силами, и весь офицерский корпус покорно принес ему присягу на верность.

Глава 6 ГИТЛЕР ПРОТИВ НЕМЕЦКОГО ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

Прошло всего шесть месяцев, и 16 марта 1935 года Гитлер официально обнародовал свои планы, которые держал в секрете с момента своего прихода к власти. Одним росчерком пера он аннулировал часть V Версальского договора, восстановил всеобщую мобилизацию, приказал увеличить численность армии в пять раз и объявил о восстановлении военной авиации. Военное министерство было реорганизовано и теперь координировало деятельность всех вооруженных сил. Затем военное министерство переименовали в верховное главнокомандование вермахта (ОКВ), которому подчинялись главное командование сухопутных войск (ОКХ), главное командование военно-морских сил (ОКМ) и главное командование военно-воздушных сил (люфтваффе) (ОКЛ). Гитлер, как верховный главнокомандующий вермахта, назначил фельдмаршала фон Бломберга военным министром, а генерал-полковника фон Фрича главнокомандующим сухопутными силами.

Следующие несколько лет были очень напряженными для офицерского корпуса. Программа перевооружения, утвержденная Гитлером, превзошла самые честолюбивые планы военных лидеров. Не успевали одобрить один военный бюджет, как его сменял более щедрый. Формировались новые дивизии, строилось все больше самолетов, вводились в действие новые военные заводы. Немецкий Генеральный штаб с удовлетворением взирал на развитие событий, хотя тревожился, как бы скорость не отразилась на качестве исполнения программы. Обеспокоенность вызывало и расширение власти национал-социалистов. Старинные имперские традиции вытеснялись непривычными нацистскими, невероятно усиливалось давление на новый вермахт с целью обратить его в веру «нового порядка». Генеральный штаб во главе с главнокомандующим фон Фричем сопротивлялся этим попыткам и по-прежнему с отчужденностью и высокомерием относился к политическим выскочкам, управлявшим страной. Мнение офицерского корпуса тех важных лет ясно выражено в попытке генерала Вальтера Варлимонта, начальника объединенного штаба вермахта. Должность заместителя генерал-полковника Альфреда Йодля, главного советника Гитлера по планированию и стратегии давала Варлимонту возможность наблюдать борьбу между армией и национал-социалистами. Вот что вспоминал Варлимонт при обсуждении реакции Генерального штаба на эти события:

«Хотя абсолютно неправильно интерпретировать отношение Генерального штаба к перевооружению как согласие на подготовку к войне, нельзя отрицать, что каждый офицер Генштаба стремился избавиться от деревянных пушек и картонных танков, навязанных унизительным договором. Именно Генштаб требовал самолеты и тяжелую артиллерию, как необходимые составляющие немецкого оружия...

Замену вновь обретенного черно-бело-красного флага свастикой мы восприняли как пощечину, хотя Гитлер подчеркивал, что цветовое сочетание осталось неизменным. Мы считали свастику чуждым, не немецким символом. К тому же мы не признавали претензий национал-социализма, утверждавшего, что именно он создал новый вермахт, и с удовлетворением восприняли публичное заявление генерал-полковника фон Фрича (Бремен, 1936) о том, что только стотысячная армия и ее офицеры являются носителями военного духа и мастерства.

Мы не осознали последствий Нюрнбергских законов (законов, ставших основанием для массового уничтожения людей. – Примеч. пер.), которые привели к увольнению из армии талантливых, популярных офицеров и их сыновей... Одновременно стало известно о личном обогащении национал-социалистических боссов, и это расширило брешь между партией и новой армией. Постепенно офицеры Генерального штаба почувствовали необходимость в стабилизирующем факторе и стали смотреть на Гитлера – по контрасту с его последователями – как на новую надежду Германии. Кроме программы перевооружения, личную репутацию Гитлера в офицерском корпусе укрепила мирная оккупация демилитаризованной Рейнской зоны, поскольку этот шаг совпадал с фундаментальной политикой армии...»

Несмотря на заявления Варлимонта о том, что эти факты нельзя толковать как «подготовку к войне», существуют убедительные доказательства обратного; лидеры вермахта были полностью осведомлены о гитлеровских планах лихорадочного создания мощной военной машины. Да, они действительно выступали против некоторых его планов, но не потому, что были идеологическими противниками войны или амбиций Гитлера. Их советы всегда базировались на жестких военных принципах и редко – на гуманистических соображениях. Если они возражали против какого-то из решений Гитлера, то потому, что считали его неосуществимым, а не безнравственным. Сам Варлимонт невольно раскрывает этот образ мыслей в обсуждении вооруженного вмешательства Германии в испанскую гражданскую войну, начавшуюся в июле 1936 года.

«Вернувшись из Испании в декабре 1936 года, – пишет он, – я в первый и единственный раз за предвоенный период получил приказ принять участие в совещании у Гитлера. Мне тогда следовало – при поддержке фон Фрича и фон Бломберга, но противодействии посла в Испании Фаупеля – убедить фюрера в неразумности отправки нескольких крупных соединений немецкой армии в Испанию. По мнению Гитлера, предназначение немецкого солдата в Испании состояло не в том, чтобы отдать жизнь в борьбе против большевизма, а в том, чтобы военным вмешательством в дела Испании укрепить внешнюю политику Германии и способствовать решению других политических задач, в том числе программы перевооружения. В тот момент я счел это ловким политическим ходом, но испытал шок от того, что немецких солдат, умирающих в Испании, так чудовищно обманывают...»

Однако самое веское доказательство осведомленности лидеров вермахта об агрессивных планах Гитлера и усилении армии не только в целях обороны внутри границ рейха содержится в документе, озаглавленном «Стенограммы совещания в рейхсканцелярии 5 ноября 1937 года»[5].

На совещании особо приближенных к фюреру, где присутствовали военный министр фон Бломберг, главнокомандующие фон Фрич, фон Редер и Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат и полковник Хоссбах, Гитлер изложил свои мысли о будущих территориальных захватах Германии. Это заявление следовало рассматривать как последнюю волю и завещание на случай его смерти.

Главная проблема Германии, начал Гитлер, – жизненное пространство. Поскольку будущее Германии не может быть обеспечено экономической деятельностью или увеличением доли в мировой торговле и промышленности, возникает настоятельная необходимость в жизненном пространстве. Следовательно, главный для Германии вопрос: «Где завоевать наибольшие территории наименьшей ценой?» Поскольку Англия и Франция не потерпят существование под боком могущественной Германии, получить жизненное пространство можно только применением силы. А здесь «невозможно избежать риска». Однако, если это единственное решение, остаются лишь вопросы, «когда и как» следует применить силу.

Гитлер указал на три благоприятные возможности, когда, по его мнению, агрессивные действия для Германии абсолютно безопасны. Во-первых, период с 1943-го по 1945 год. К тому времени перевооружение армии, флота и авиации будет практически завершено, вооружение и техническое обеспечение будут современными. Но затем они начнут постепенно устаревать, а существование особого оружия трудно сохранять в тайне бесконечно. Поскольку к тому времени и другие страны начнут перевооружение, возможно уменьшение относительной мощи немецкой армии. Хотя невозможно предугадать действительную ситуацию в 1943 – 1945 годах, тем не менее при дальнейшем выжидании Германия потеряет значительно больше, чем приобретет. Поэтому фюрер считает, что «необходимо окончательно разрешить проблему жизненного пространства не позднее 1943 – 1945 годов».

Вторая возможность сравнительно безопасных для Германии действий: глубокий политический кризис во Франции, исключающий использование французской армии против Германии. Это благоприятный момент для действий против Чехословакии. Третья возможность появится, если Франция вмешается в войну против «другого государства»: тогда тоже будет можно напасть на Чехословакию.

Затем Гитлер оценил вероятное поведение Франции, Англии, Польши и СССР в случае военных действий Германии против Чехословакии и Австрии. Британия слишком глубоко погрязла в проблемах собственной империи, чтобы втянуться в длительную европейскую войну, а Франция не станет воевать без поддержки Британии. Польша, имея в тылу СССР, не осмелится связываться с победоносной Германией. Только СССР может вступить в войну, а в этом случае Германия ответит на угрозу безотлагательными военными операциями.

Гитлер также считал гражданскую войну в Испании полезной для Германии, поскольку она сохраняет напряжение в Средиземноморье и даже может привести к войне Италии с Францией и Британией. Если такая война действительно начнется, то Гитлер будет наготове и предпримет молниеносные атаки на Австрию и Чехословакию.

В течение этой речи, прояснившей жестокие, захватнические цели национал-социализма, не раздалось ни единого, даже тихого протеста. Фон Бломберга и фон Фрича беспокоили лишь вопросы стратегии. Командующие скептически отнеслись к возможности Италии устоять против объединенных сил Франции и Британии, не разделили убежденности фюрера в том, что Британия может осуществить интервенцию на континент. Но они не усмотрели ничего плохого в хищнических планах Гитлера, столь хладнокровно перед ними изложенных. Несмотря на то что дальнейшие события позволили Гитлеру изменить курс, изложенный в этом примечательном документе, он убедительно доказывает, что политические и военные руководители рейха разделяли агрессивные устремления фюрера. Протоколы этого совещания дезавуируют любые будущие заявления офицеров немецкого Генерального штаба о том, что они были только простыми солдатами, верными своей присяге, и не сознавали, куда ведет их политика перевооружения.

Центральной фигурой следующей фазы борьбы за власть между Гитлером и вермахтом был главнокомандующий сухопутными силами вермахта генерал-полковник Вернер фон Фрич, высокомерный аристократ, консервативный, суровый и замкнутый. Еще более надменный вид этому коренастому, широколицему офицеру придавал вечный монокль в глазу. Фон Фрич представлял собой совершенное воплощение придуманного и столь любимого писателями-романистами образа вымуштрованного немецкого офицера. Бесконечно презирая нацистов, их лидеров и методы, фон Фрич без колебаний демонстрировал свое презрение к самому фюреру. Он олицетворял последнюю линию обороны немецкого офицерского корпуса, еще сопротивлявшегося абсолютному господству Гитлера.

Фон Фрич был честен и возражал против многих приказов фюрера, а иногда позволял себе бестактность и даже грубость. Например, когда Гитлер приехал в Саарбрюккен, чтобы после оккупации Рейнской области показаться своим новым подданным, атмосферу благоговейного почтения, умело созданную Гиммлером, Гессом и другими, нарушило неожиданное появление на городской площади мощного «мерседеса». Выпрыгнувший из машины фон Фрич, намеренно игнорируя протянутую руку фюрера, резко отсалютовал, отбарабанил рапорт, развернулся на каблуках, прошагал к машине и отбыл. Подобное поведение не могло не привести к конфликту с партийными лидерами, прежде всего с Гиммлером, который впоследствии способствовал падению строптивого командующего.

Случаем, вынесшим на поверхность тлеющий конфликт, стала женитьба военного министра фон Бломберга на никому не известной стенографистке. Фон Фрич решил, что фон Бломберг, все больше подпадавший под влияние Гитлера, уже исчерпал свою полезность. Его также возмутило то, что фон Бломберг оскорбил Генштаб, выбрав себе жену низкого происхождения. Он и Гиммлер показали Гитлеру досье, из которого следовало не только неподобающее происхождение жены военного министра, но и то, что прежде она была проституткой. Гитлер, присутствовавший на свадьбе свидетелем и таким образом благословивший этот брак, впал в ярость и тут же уволил фон Бломберга. Чтобы предотвратить назначение фон Фрича военным министром, Гиммлер предъявил Гитлеру доказательства гомосексуальных пристрастий фон Фрича. Эти «доказательства» от заключенного, бывшего члена партии, явно были сфабрикованы. Убежденный в безнравственном поведении двух своих высших армейских офицеров, Гитлер решил отправить в отставку не только фон Бломберга, но и фон Фрича. 4 февраля 1938 года стало еще одним переломным моментом предвоенной истории Германии, ибо теперь были устранены главные препятствия политизации армии. Избавление от остатков оппозиционеров в немецком Генштабе больше не представляло трудностей.

Позорные методы, использованные для устранения фон Фрича, раскрываются в письмах, написанных им его возлюбленной, баронессе фон Шуцбар-Мильхлинг. В начале февраля он написал: «...я мало знаю о собственном положении. Подозреваю, что отставка фон Бломберга каким-то образом связана со мной. У меня сложилось впечатление, что во время моего отсутствия фюрер... решил в скором времени убрать и меня...»

Судебные разбирательства по поводу гомосексуализма были описаны фон Фричем в письме баронессе из Берлина, датированном 23 марта 1938 года: «...суд, которого я добивался, начался 3-го, затем – из-за событий в Австрии – был отложен до 17-го и проведен 17 – 18-го. Приговор гласил: «Признан невиновным в предъявленном обвинении и оправдан». Судьями были Геринг, Браухич, Редер и два старших члена военно-судебного управления. Учитывая факты, такой приговор был неизбежным. В конце концов чудесным образом суду удалось обнаружить парня, который свидетельствовал против меня. Даже Геринг был вынужден признать, что после такого разбирательства никто не поверит в мою виновность. В самом конце процесса главный свидетель, на показаниях которого было сфабриковано обвинение, признал, что все его заявления были сделаны под принуждением и являются чистой ложью... Подоплека этого дела мне стала абсолютно ясна, однако я не в состоянии защитить себя...»

Несмотря на оправдательный приговор, генерал-полковника фон Фрича освободили от обязанностей командующего и понизили в чине до полковника.

4 сентября 1938 года он написал: «...я дал герру Гитлеру мое слово чести касательно ложности этих обвинений. Герр Гитлер с легкостью пренебрег словом чести действующего главнокомандующего своей армией, поверив слову бесчестного негодяя. У него также не нашлось для меня ни единого слова извинений. Это угнетает меня более всего...»

Хотя последняя часть истории фон Фрича хронологически выпадает из нашего повествования, она стоит того, чтобы привести ее здесь. Вот что сказал фон Фрич баронессе накануне войны в августе 1939 года: «Мне нет места в Германии герра Гитлера ни в мирное, ни в военное время. Я иду на войну со своим полком в качестве мишени, так как не могу оставаться дома...»

Вскоре с польского фронта пришло последнее письмо баронессе, заканчивающееся словами: «Вероятно, это мое последнее письмо...»

Смерть фон Фрича описывалась по-разному. Самая распространенная версия: его убил выстрелом в спину кто-то из людей Гиммлера. Истину раскрывает один из адъютантов фон Фрича.

Фон Фрич отправился в Польшу командиром полка, носившего его имя. В разгар битвы на окраине Варшавы он с одним из своих адъютантов оказался далеко впереди части. Ситуация стала такой опасной, что адъютант в конце концов бросился в укрытие и крикнул Фричу: «Спасайтесь, полковник, спасайтесь!» Фон Фрич не остановился и через несколько секунд был тяжело ранен в бедро, а еще через несколько минут умер от потери крови, не получив медицинской помощи. Вот так погиб бывший главнокомандующий немецкой армией. Вместе с ним погибла активная, неудобная для гитлеровского рейха оппозиция офицерского корпуса. Военная верхушка оказалась униженной и беспомощной перед человеком, которого вначале презирала, но которому удалось в конце концов сломить ее.

В июне 1938 года состоялась последняя слабая попытка сопротивления нацистскому господству. Эту попытку предпринял генерал-полковник Бек, начальник штаба армии, талантливый и квалифицированный офицер, которого глубоко уважали в Генеральном штабе. На совещании высшего командования Гитлер представил план вторжения в Чехословакию в том случае, если не удастся разрешить судетский кризис путем политических переговоров. Бек представил докладную записку, в которой выступил против намеченных Гитлером действий. В записке не только доказывалась неосуществимость представленного плана, но и утверждалось, что в результате этой агрессии на Германию обрушится объединенная мощь Франции, Соединенных Штатов Америки и Великобритании, выстоять против которой у Германии нет ни одного шанса. Бек также повторил свое мнение о том, что Германия завершит перевооружение и сможет вести оборонительную войну с Францией не раньше 1943 года.

Большинство офицеров, занимавших ответственные посты в вермахте, в их числе фельдмаршал фон Рундштедт, подписали эту докладную. Гитлер отреагировал жестко и решительно. Он уволил Бека, не посоветовавшись с Генштабом, и продолжил претворять в жизнь свои планы по Чехословакии. В тот момент, не в пример Фричу, Бек не счел самоубийство единственным для себя выходом. Он воспользовался более ощутимой формой протеста и покончил жизнь самоубийством лишь после неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. Но об этом позднее.

К чему же привела вакханалия отставок в командовании вермахта? Самым важным результатом было укрепление позиции Гитлера, как господствующей (не только политической, но и военной) силы в государстве. Гитлер с огорчительной легкостью нашел в Генеральном штабе замены уволенным командующим. А поскольку новые офицеры были назначены на свои посты на условиях Гитлера, их властные возможности сильно сократились. Фельдмаршал фон Кейтель заменил фон Бломберга на посту главнокомандующего вермахта, но его полномочия были значительно урезаны. Гитлер, прежде номинальный верховный главнокомандующий как глава государства, теперь взял на свою личную ответственность все военные решения. Если воспользоваться знакомой аналогией, он совместил власть президента Рузвельта и военного министра Стимсона.

Преемником фон Фрича на посту главнокомандующего сухопутными войсками Гитлер выбрал фельдмаршала фон Браухича, более компетентного и вежливого, чем его предшественник. Хотя фон Браухич был очень популярен в Генштабе, Гитлер надеялся, что новый главнокомандующий будет более сговорчивым. Фон Браухич продержался на своем посту чуть больше трех лет и был отправлен в отставку в декабре 1941 года из-за разногласий с Гитлером по поводу стратегии войны в СССР. Тогда Гитлер добавил к своим постам еще и пост главнокомандующего сухопутными войсками. Этот беспрецедентный шаг предоставил Гитлеру неограниченную власть верховного главнокомандующего, военного министра и главнокомандующего сухопутными войсками. Если вернуться к нашему примеру, то он получил полномочия, соответствовавшие полномочиям президента Рузвельта, военного министра Стимсона и генерала Маршалла. Став в военном отношении единым в трех лицах, Гитлер неизбежно взял на себя личную ответственность за поражение Германии.

Легкость, с которой Гитлер сумел заполнить вакансии высших военных учреждений, продемонстрировала идеализм претензий немецкого Генерального штаба. Никогда высший генералитет не выступал единым фронтом против агрессивной политики Гитлера, которая вела страну к катастрофе. Лучшее, что они могли предложить, – отдельные протесты отдельных индивидуумов, с которыми Гитлер сумел расправиться поодиночке. Большая часть офицеров Генерального штаба оправдывала свою покорность двумя соображениями. Первое: традиционная воинская дисциплина и верность присяге не позволяли им выступать против политической власти, а, наоборот, заставляли принимать предложенные посты, когда их коллег отправляли в отставку. Второе: долг перед немецким народом и мировым сообществом заставлял их оставаться в рядах вермахта и пытаться сохранять влияние Генерального штаба. Кажется, им никогда не приходило в голову, что стойкое сопротивление всех военных лидеров агрессивной политике фюрера могло бы обуздать честолюбие Гитлера и лишить его возможности расправляться с каждым из них в отдельности.

Вероятно, союз против Гитлера не состоялся по третьей причине, которую офицеры Генерального штаба никогда не приводят по собственной воле. Эта третья причина – честолюбие, плодородная почва для осуществления личных устремлений. Слишком часто возникает искушение оправдать честолюбие преданностью и тем самым замаскировать стремление к достижению личных целей. Прибавим к дисциплине страх, щепотку идеализма, щедрую горсть честолюбия и получим секрет бессилия немецкого офицерского корпуса перед безумными планами Гитлера по достижению мирового господства.

Глава 7 «СТРАННАЯ ВОЙНА»

Мюнхен подтвердил все доводы Гитлера. Британия и Франция уступили давлению Германии, и Судетская область была возвращена рейху. Офицеры, которых сильно тревожила стратегия Гитлера, были дискредитированы. Обескураженные, они отошли в тень и следили за дальнейшими политическими шагами, не смея вмешиваться. К тому времени они уже стали гораздо сговорчивее. Политические победы фюрера гораздо больше способствовали обращению в его веру офицерского корпуса, чем все пропагандистские усилия Геббельса. Вот что говорит по этому поводу генерал Варлимонт: «Оккупация Чехословакии весной 1939 года была практически политическим делом, не представлявшим ничего особенного в военном отношении. Однако интересно отметить, что этот шаг доказал неправоту возражавших против него работников Генерального штаба. С психологической точки зрения теперь стало гораздо легче управлять Генеральным штабом в подготовке военных действий против Польши. К тому же возвращение Данцига и воссоединение с Восточной Пруссией было целью всех немцев, даже Генерального штаба, как и предсказывал Фош. Непримиримая позиция Польши по вопросу пересмотра восточной немецкой границы налагала на Германию ограничения, подобных которым история не знала».

Насколько легко стало управлять Генеральным штабом в подготовке военных действий против Польши, со всей очевидностью иллюстрирует следующий факт. 3 апреля 1939 года верховное командование направило вооруженным силам директиву, в которой после ссылки на прежний приказ к подготовке оккупации Данцига следовало обсуждение «Белого плана», кодового названия германского вторжения в Польшу. В этой директиве говорилось: «Фюрер дополнил «Белый план» следующими пунктами: 1. Подготовка должна вестись таким образом, чтобы можно было приступить к военным действиям в любой момент начиная с 1 сентября 1939 года. 2. Верховному главнокомандованию вооруженными силами приказано составить для «Белого плана» точный график и скоординировать действия всех трех родов войск».

Если этого было недостаточно для того, чтобы убедить Генеральный штаб в стремлениях Гитлера к захватнической войне, неопровержимые доказательства представляет важное совещание, состоявшееся в кабинете Гитлера в рейхсканцелярии 23 мая 1939 года. Как и протоколы совещания 5 ноября 1937 года, на котором Гитлер изложил свое мнение по поводу мер, которые следует предпринять против Чехословакии, отчет об этом совещании не оставляет сомнений насчет намерений Гитлера относительно Польши.

На этом совещании присутствовали пятнадцать представителей сухопутных войск, военно-морского флота и военно-воздушных сил, включая Геринга, Редера, фон Браухича, Кейтеля, Гальдера и Варлимонта. После анализа политической ситуации Гитлер заявил, что причина конфликта с Польшей заключается не в Данциге, а в необходимости завоевания для Германии большего жизненного пространства и обеспечения ее продовольственными ресурсами.

«Польша видит опасность в немецкой победе на западе, – сказал фюрер, – и попытается украсть у нас эту победу. Следовательно, вопрос может быть решен единственным образом: мы должны атаковать Польшу при первой же благоприятной возможности. Нельзя допустить повторения ситуации с Чехословакией. Будет война. Наша задача: изолировать Польшу. Успех этой изоляции должен быть неопровержимым... Изоляция Польши – вопрос умелых действий...»

Затем Гитлер стал рассуждать, придут ли Великобритания и Франция на помощь Польше. Если не удастся изолировать Польшу, Гитлер предложил напасть сначала на Великобританию и Францию, сосредоточиться в основном на войне на западе, чтобы быстро разгромить Великобританию и Францию. Относительно реакции СССР в случае нападения на Польшу Гитлер заявил: «Вполне вероятно, что СССР продемонстрирует безразличие к уничтожению Польши». В заключение он подчеркнул, что война против Запада может продлиться от десяти до пятнадцати лет, и в расчете на это следует составлять планы. Как на совещании по Чехословакии, ни один из военных советников не возразил фюреру; покинув совещание, все занялись подготовкой к грядущей войне.

Похоже, ни один из высших офицеров не усомнился в способности Германии начать полномасштабную войну осенью 1939 года. Фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками, явно полагал, что Германия справится с Францией, Британией и Польшей. Однако он предостерегал против включения в этот список СССР. С опасностью ведения войны на два фронта соглашались все. В тот момент с мнением фон Браухича согласился и Гитлер. Он решил не настаивать на развязывании войны против Польши, пока не обезопасит границы с Советским Союзом. Результатом этого изменения в политической стратегии явился советско-немецкий пакт, позволивший Гитлеру претворять в жизнь свои планы на западе.

Не все генералы были уверены в победе над объединенными силами Франции и Британии, как фон Браухич. Среди тех, кого тревожила длительная война, были такие высокопоставленные генералы, как фон Швеппенбург, Варлимонт, фон Зальмут, Фельми и фон Вюхлиш.

Гитлер знал, что эти опасения разделяют и другие офицеры Генерального штаба, поэтому старательно доказывал, что Франция и Британия не вмешаются, если Германия нападет на Польшу. 22 августа 1939 года на совместном совещании генералов и офицеров Генерального штаба Гитлер объявил о своем окончательном решении начать войну против Польши. После совещания многие офицеры скептически качали головами, но, верные военной присяге, поспешили в войска планировать великое наступление.

Молниеносная военная кампания в Польше превзошла самые оптимистичные надежды Гитлера и его генералов. Вмешательство фюрера в планирование не имело первостепенного значения, не оказывало серьезного влияния на военные действия, успешные во всех отношениях. Быстрая победа на востоке была достигнута при попустительстве врагов Германии на западе. Опасаясь вмешательства французов, немцы выставили против линии Мажино двадцать три дивизии, но французы не тронулись с места, и Польша была побеждена. В нашей истории разгрома Германии польская кампания не играет заметной роли.

Правда, как только Польша капитулировала, Генеральный штаб вспомнил об осторожном подходе к военным действиям. В своей докладной записке генерал Генрих фон Штюльпнагель, заместитель начальника штаба армии, убеждал, что наступательная война против Франции пока невозможна. Генерал Варлимонт лихорадочно собирал факты, пытаясь доказать, что экономика Германии позволяет ей лишь защищать свои границы. Даже фон Браухич, вначале дававший очень оптимистичные советы, теперь энергично возражал против крупномасштабного наступления на западе. Видимо, его возражения базировались на том, что еще не пришло время для крупного наступления; прежде чем нападать на западные державы, следует основательно подготовиться. У Гитлера были совсем другие планы: атаковать немедленно, до зимы разгромить Францию и быстро закончить войну. Гитлеру не удалось настоять на своем, и это вылилось в так называемую «странную войну» зимних месяцев 1939 – 1940 годов. То, что происходило за немецкой линией фронта в период этого затишья, когда весь мир затаился в ожидании долгих, унылых лет окопной войны, детально описывает генерал Варлимонт: «После разгрома польских армий фюрер вернулся в Берлин и уже в сентябре 1939 года собрал в рейхсканцелярии главнокомандующих сухопутными войсками, флотом, авиацией и ближайших советников, чтобы объявить о своем решении напасть на Францию и разгромить ее до конца осени 1939 года. (В качестве памятки Гитлер использовал записи на клочках бумаги, которые после совещания сжег в камине.) Все приготовления следовало завершить за шесть недель к началу ноября. Я уже не помню деталей директив и распоряжений фюрера; речь шла об обходе самых укрепленных частей линии Мажино на севере, что повторяло наступление Первой мировой войны через Бельгию, однако в этот раз включало Маастрихтский район Нидерландов. Никаких возражений не последовало.

Поскольку планов не существовало, в расстановке войск полагались на импровизацию. Пока войска двигались на запад, армейский генерал Штафф пришел к выводу, что первый приказ пересечь франко-германскую границу должен быть отдан за семь дней до дня «Икс». Генерал Браухич прибыл в рейхсканцелярию и потребовал встречи с фюрером наедине. Это случилось в воскресенье в начале ноября 1939 года. Я случайно находился в рейхсканцелярии, замещая заболевшего генерала Йодля. Браухич уехал буквально через полчаса, и к фюреру вызвали Кейтеля. Позже Кейтель рассказал мне, что Браухич сообщил о разговорах с армейскими командирами во время только что завершенной им поездки на запад. Браухич пытался убедить Гитлера в том, что его намерение атаковать Францию неосуществимо, по меньшей мере, осенью 1939 года.

Когда Браухич упомянул о том, что подготовка немецкой пехоты серьезно не дотягивает до уровня Первой мировой войны, Гитлер, гордившийся немецкой молодежью, воспитанной в духе национал-социализма, а потому глубоко оскорбленный, грубо прервал Браухича и запретил ему продолжать доклад.

Возмущение фюрера было столь велико, что он даже забыл отдать приказ о начале военных действий. После ухода фюрера я напомнил Кейтелю, что приказ должен быть готов к часу дня. Кейтель бросился вслед за фюрером и, вернувшись, сказал, что приказ следует отдать немедленно, назначив наступление ориентировочно на 12 ноября. Передав приказ по телефону в штаб Браухича, я попросил прислать письменное подтверждение, поскольку этот приказ вызвал там недоумение, ведь их главнокомандующий только что докладывал фюреру...

Два дня спустя из-за неблагоприятного метеорологического прогноза наступление пришлось отложить. В это время года в Центральной Европе погода всегда плохая, особенно на западе. Очень точные и подробные прогнозы ежедневно представлялись армиями запада и подтверждались метеосводками военно-воздушных сил, пока еще не попавших под подозрение Гитлера. И все же Гитлер сомневался в том, что погодные условия, а не сопротивление, открыто выраженное Браухичем, являются причиной отсрочки операции. Трехдневный, затем пятидневный интервалы между решениями вызывали постоянное беспокойство и отвлекали от важных проблем, подрывали и без того небольшое доверие Генерального штаба к верховному командованию. Более того, явно происходила утечка информации, ибо несколько раз враг узнавал о наших решениях.

Примерно в то же время я попытался повлиять на ход событий, инициировав переговоры с западными державами через короля Бельгии. Дата наступления откладывалась каждые несколько дней до середины декабря, а потом пришлось принимать во внимание другие обстоятельства...»

Итак, даже в первые дни войны Гитлер оказывал непосредственное влияние на военные действия и руководил ими. Однако в 1939 году он еще воспринимал отличную от своей точку зрения: противодействия генералов и непогоды оказалось достаточно, чтобы заставить его изменить решение о зимнем наступлении. Но во время войны он все меньше полагался на своих советчиков, пока в конце концов полностью не оградился от всех и стал действовать деспотично на основании лишь собственной интуиции.

Вторжение в Норвегию было в основном морской операцией с участием малых сухопутных сил. Похоже, Генеральный штаб считал эту затею слишком рискованной, но Гитлер, опасавшийся, что Англия разместит в Норвегии военно-воздушные и военно-морские базы, настаивал на вторжении. Успех норвежской кампании вряд ли важен для нашего повествования о разгроме Германии, но, чтобы не нарушать последовательность событий, следует привести причины, побудившие Германию к нападению 9 апреля 1940 года. Адмирал Кранке, командовавший в 1940 году кораблем «Адмирал Шеер», а в 1943 году отвечавший за организацию морской обороны Западной Европы, написал краткий отчет о военно-морской стратегии Германии. Вот что он пишет о Норвегии: «Вероятность того, что Англия, как в 1918 году, перекроет подступы к Атлантике и разместит в Норвегии войска для прикрытия авиабаз, привела нас к решению противодействовать этому, оккупировать Норвегию и таким образом получить доступ к Атлантике. Мы надеялись достичь наших военных целей, не прибегая к масштабным военным операциям, не развязывая войну с Норвегией и не посягая на ее политическую свободу. Информация о том, что у Англии подобные же намерения и она легко может нарушить границы норвежских территориальных вод, как в инциденте с судном «Альтмарк», прояснила истинные отношения между Норвегией и Англией. Мы подготовили норвежскую кампанию. Действительно, для операции было достаточно небольших сухопутных сил, однако осуществить ее было возможно лишь при взаимодействии всего немецкого военного флота и верховного командования.

Верность решения подтвердилась, когда, заложив мины в норвежских территориальных водах, англичане предприняли попытку вторжения, но отошли, завидев немецкие военные корабли. Документы, захваченные позже в Лиллихаммере, полностью это подтвердили. Успех норвежской кампании, несмотря на временные неудачи в Нарвике, устранил минную опасность на море и угрозы со стороны Скандинавии и Дании».

Однако мнение о том, что союзники собирались оккупировать Норвегию, опередив немцев, было аргументированно опровергнуто в единодушном вердикте Нюрнбергского трибунала. Там отмечено, что одновременно с окончательным приказом о вторжении в Норвегию в дневнике военно-морского штаба за 23 марта 1940 года было записано: «Массовое вторжение англичан в норвежские территориальные воды... в настоящее время не ожидается». И еще одна запись адмирала Ассмана 26 марта: «Высадка британцев в Норвегии маловероятна». Подводя итог обсуждению событий, которые привели к нападению на Норвегию и Данию, Нюрнбергский трибунал делает вывод: «В свете всех доступных свидетельств невозможно согласиться с тем, что вторжения Германии в Данию и Норвегию носили оборонительный характер; по мнению трибунала, они являются актами наступательной войны».

Глава 8 ПОБЕДА И ПОРАЖЕНИЕ

Отложив крупномасштабное нападение на западе до зимы 1939 года, Гитлер обратился к плану преодоления линии Мажино. Этот план был разработан Генеральным штабом под руководством фон Браухича и начальника штаба Гальдера. В операции должны были участвовать не менее четырех армейских группировок; группа армий «Б» под началом фон Бока на правом фланге напротив Нидерландов, группа армий «А» фон Рундштедта в центре напротив Арденн и группа армий «Ц» фон Лееба на левом фланге напротив Саара. В резерве оставалась танковая армейская группировка фон Клейста. Всего предстояло задействовать около 150 пехотных и 10 бронетанковых дивизий.

Предложенный план был модифицированным вариантом классической операции фон Шлиффена, которая при небольшой правке могла бы оказаться успешной в начале Первой мировой войны. Главная роль отводилась правофланговой группе армий фон Бока. Наступая широким фронтом, фон Бок должен был пройти через Нидерланды. Но прежде чем план был претворен в жизнь, фюрер выдвинул альтернативный план, автором которого был генерал фон Манштейн, начальник штаба группы армий «А». По новому плану решающий удар приходился не с северного фланга на Бельгию, а в центре фронта через Арденны.

Фон Манштейн представил убедительные аргументы в поддержку своего плана. Наступление через Нидерланды слишком сильно напоминало операцию 1914 года и вряд ли застало бы противника врасплох; в Бельгии немцам пришлось бы вести решающие сражения против британцев, более упорных, чем французы. К тому же равнинная местность Голландии и Бельгии, пересеченная бесчисленными каналами и реками, затрудняла применение крупных бронетанковых соединений.

Преимущество своего плана фон Манштейн обосновывал тем, что трудности использования танков в лесистых Арденнских горах будут компенсированы абсолютной внезапностью, а вырвавшись из Арденнских теснин и форсировав реку Мез (Маас) у Седана, немецкие танки быстро пройдут по холмистым полям Северной Франции.

Фон Браухич и Гальдер с прохладцей отнеслись к плану фон Манштейна. Особенно возражал Гальдер, возможно, не потому, что план был неосуществимым, а потому, что не ладил с фон Манштейном.

Однако чем дольше Гитлер изучал предложения фон Манштейна, тем больше они ему нравились. В конце концов фюрер решил отвергнуть первоначальный план и принять план фон Манштейна. Разумеется, это решение вызвало негодование разработчиков первого плана и офицеров армейской группировки фон Бока, которой теперь отводилась вспомогательная роль, в то время как группа армий фон Рундштедта играла первую скрипку. Не имея возможности выразить возмущение самому фюреру, верховное главнокомандование сочло необходимым продемонстрировать свое недовольство фон Манштейном, который, обратившись лично к фюреру, нарушил субординацию. Фон Манштейна сместили с должности начальника штаба фон Рундштедта и назначили командующим корпусом, который вообще не был задействован в его плане. Как видите, отношения в «семье» офицеров, начавших 10 мая 1940 года наступление на западе, нельзя назвать счастливыми и гармоничными.

Главным военным персонажем первого и последнего годов войны, несомненно, был фельдмаршал Герд фон Рундштедт. Именно ему было поручено вести немецких солдат к самой славной победе и к их самому сокрушительному поражению. В нем воплотился образ профессионального, консервативного аристократа-полководца, по которому Генштаб кроил своих офицеров. А раз так, то необходимо рассказать о нем подробнее.

Испещренное морщинами лицо фон Рундштедта словно не имело возраста. Прямой нос, длинные, тонкие губы и решительный подбородок говорили о бесчувственности и безжалостности. Казалось, это лицо высечено из глыбы гранита. Лишь яркие, светящиеся умом глаза да редкая мимолетная улыбка подтверждали, что это все же живой человек. Внешность фон Рундштедта не только наводила на мысли о камне, но и позволяла сделать вывод о силе его духа. Эта аналогия с гранитом не должна удивлять нас, ибо только такой человек мог выдержать страшные удары судьбы, сыпавшиеся на него со всех сторон.

К началу Второй мировой войны Герд фон Рундштедт, родившийся в 1875 году в аристократической прусской семье с давними военными традициями, уже переступил шестидесятилетний рубеж. В 1932 году он получил самый важный в немецкой действующей армии пост командующего группой армий «I», контролировавшей Берлин и Бранденбург. За власть над его войсками отчаянно боролись политики, интригуя и не пренебрегая убийствами, а он, как автомат, подчинялся приказам тех политических лидеров, которые одерживали верх в данный момент. Он не подвергал сомнению содержание или правомочность получаемых приказов. По приказу канцлера фон Папена войска фон Рундштедта разогнали социал-демократическое правительство Пруссии; его солдаты равнодушно наблюдали, как Гитлер брал власть, распускал рейхстаг и уничтожал Веймарскую республику, так как против этого не возражал президент фон Гинденбург. Фон Рундштедт бездействовал во время кровавой бойни в июне 1934 года, когда были убиты лидер штурмовиков Рем и генерал вермахта фон Шлейхер, потому что так приказал фюрер. Образцовый аполитичный солдат, исполняющий свой долг. Невозможно сказать, подчинялся бы фон Рундштедт столь же беспрекословно, если бы события приняли другой оборот и восторжествовала бы республика, однако точно известно, что, презирая манеры и амбиции нацистов, он никогда не уважал Веймарскую республику и ее лидеров. Он просто выбирал наименьшее зло. Вероятно, обещания освободить Германию от оков Версаля и создать сильный вермахт хватило, чтобы склонить чашу весов в пользу Гитлера.

Последующие несколько лет были счастливыми для генерала: увеличение численности и перестройка армии шли самыми быстрыми темпами. Фон Рундштедт уделял особое внимание модернизации оружия и обучению пехотинцев. Он понимал необходимость тесного сотрудничества между бронетанковыми войсками и пехотой, однако настаивал на большей важности последней в любых сражениях. Его теории внесли громадный вклад в создание эффективной военной машины, сокрушавшей всякое сопротивление в первые дни войны.

Отставки фон Фрича и фон Бломберга в 1938 году пробили первую брешь в его молчаливом потворстве Гитлеру. Он высказал лично фюреру свое несогласие с несправедливостью по отношению к фон Фричу, но его протест не был удовлетворен. Когда Бек представил свои возражения против предполагаемого вторжения в Чехословакию, фон Рундштедт был одним из тех, кто подписал докладную записку. Когда осенью 1938 года оккупация Судетской области доказала ошибочность его мнения, он подал прошение об отставке на основании преклонного возраста. Просьбу удовлетворили, но в августе 1939 года перед самым началом войны фон Рундштедта вернули в армию и назначили командовать армейской группировкой на польском фронте. Он не смог проигнорировать призыв к оружию и, верный долгу патриота и солдата, снова надел военный мундир.

В мае после блестящих побед в Польше фон Рундштедт оказался на краю Арденн, готовый выполнить личное распоряжение Гитлера – сыграть главную роль в завоевании Франции. Военные эксперты высоко оценили его действия. Прорыв линии Мажино навсегда останется классическим примером использования бронетехники и пехоты в наступательной операции. План фон Манштейна сработал точно, как и предсказывалось. Войска союзников, выступившие навстречу группе армий фон Бока в Бельгии, вдруг обнаружили, что танки фон Рундштедта прошли Арденны и форсировали Мез у Седана. Французы, захваченные врасплох на благоприятной для бронетанковых соединений местности к западу от Меза, не смогли остановить продвигавшихся к Ла-Маншу немцев. По мере того как германская бронетехника уходила вперед, ее сменяла моторизованная пехота, удерживавшая завоеванные танками позиции. Эта тактика произвела революцию в военном мышлении и продемонстрировала союзникам методы, воспользовавшись которыми они впоследствии разгромили своих учителей. Бронетанковые соединения фон Рундштедта прижали к берегу Ла-Манша и разрезали пополам левый фланг союзников, укомплектованный в основном британцами. Все попытки британцев уничтожить вклинившегося противника и вырваться из капкана закончились провалом; оставался единственный выход – эвакуация из Дюнкерка. До этого момента победы Германии молниеносно сменяли одна другую. Теперь пришло время поражений. Свое первое поражение Гитлер потерпел в Дюнкерке. Кто имеет большее право утверждать это, чем сам фон Рундштедт!

В личной беседе в октябре 1945 года фельдмаршал фон Рундштедт печально заметил:

«Для меня Дюнкерк был одним из важнейших переломных моментов войны. Если бы мне дали свободу действий, англичанам не удалось бы так легко бежать из Дюнкерка. Но мои руки были связаны прямыми приказами фюрера. Пока англичане карабкались на свои корабли, меня удерживали за пределами порта. Я рекомендовал верховному главнокомандованию немедленно послать пять моих танковых дивизий в город, чтобы уничтожить отступавших англичан, но получил недвусмысленный приказ лично от фюрера: не атаковать ни при каких обстоятельствах. Мне категорически запретили приближаться к Дюнкерку ближе чем на десять километров и разрешили использовать лишь пушки среднего калибра.

Этой грубейшей ошибкой мы обязаны личным представлениям Гитлера о военном искусстве. Получая ежедневно сводки о танковых потерях, фюрер с помощью простого вычитания пришел к выводу, что в данный момент у нас недостаточно бронетехники для нападения на англичан. Он не понимал, что многие танки, отмеченные в сводках подбитыми, ремонтные бригады без особых усилий в кратчайшее время вновь вводили в строй. Вторая причина ошибочного решения Гитлера состоит в том, что на его берлинской карте местность вокруг порта казалась затопленной и непроходимой для танков. По этим двум причинам, учитывая к тому же еще не разгромленные французские армии на юге, Гитлер решил, что цена атаки будет слишком высокой, и приказал моим войскам накапливать силы для наступления на Францию в южном направлении с конечной целью захвата Парижа и полного разгрома французов».

Прежние успехи Гитлера-стратега стали приносить гнилые плоды. Фон Рундштедт уверял, что способен победить англичан в Дюнкерке, но его мнением пренебрегли в угоду личному мнению и интуиции фюрера. Так человечек, изучая карту за сотни миль от полей сражений и отвергнув совет своего самого блестящего полевого командующего, изменил ход истории. «Чудо Дюнкерка» теперь кажется еще более предопределенным, чем мы думали прежде[6].

Едва высохли чернила на подписанных в Компьене документах о безоговорочной капитуляции Франции, немецкое верховное командование приступило к разработке еще более грандиозной и важной военной операции – вторжению в Англию. Немцы весело распевали «Wir fahren gegen England» («Мы выступаем против Англии»), однако штабисты не разделяли уверенности поэтов-песенников. Неожиданная победа застала их врасплох. Они готовились к долгой, изнурительной войне на западе, скорый успех превзошел их самые оптимистические ожидания. Теперь они столкнулись с совершенно новой проблемой, не имевшей прецедентов. Для подготовленной к сухопутным действиям немецкой армии даже узкий Ла-Манш представлял труднопреодолимую преграду; на адаптацию требовалось время. Все понимали, что непобежденная Англия представляет серьезную угрозу, и проблему надо решать радикально. Гитлер приказал фон Рундштедту готовить группу армий «А» к планируемому вторжению. Операции дали красноречивое кодовое название «Морской лев» («Зеелеве»).

Мнения работников Генштаба насчет возможности форсирования Ла-Манша и вторжения в Англию разделились. Некоторые убеждали, что попытаться стоит, но большинство офицеров, консервативное большинство, считали момент неподходящим. Обеспечение снаряжением и переброска морского десанта требовали значительного времени. Англичане наверняка будут ожесточенно сражаться с любым десантом, а численность их сухопутных сил точно неизвестна. Нельзя было забывать о военно-воздушных и военно-морских силах Великобритании. Для успеха этого рискованного предприятия необходимо было выполнение трех условий: полное превосходство в воздухе, благоприятная погода и защита флангов зоны вторжения минами и военными кораблями. На допущении о выполнении всех трех условий Генеральный штаб разрабатывал план, который оставался постоянным лишь в общих чертах. Изменения вносились так часто, что изложить этот «план вторжения» невозможно, ясна лишь общая идея претворения в жизнь этого плана.

Генерал-полковник Франц Гальдер, сменивший Бека в должности начальника штаба сухопутных сил, последние годы войны провел в концентрационном лагере за то, что осмелился возражать Гитлеру по поводу военных действий в СССР. Он обрисовал контуры операции «Морской лев». Отрывки из его доклада дают представление о полном плане: «Для вторжения в Англию планировалось использовать три армии, дислоцированные вдоль побережья Ла-Манша от Гавра до Голландии. Эти три армии составляли армейскую группировку под командованием фон Рундштедта. В армиях и военно-морских частях в устьях Рейна, Меза и Шельды строились транспортные и десантные суда, готовилось десантное снаряжение и другие необходимые средства. То же самое происходило на французском побережье в районах дислокации 6-й и 9-й армий; там же проводились специальные тренировки десантных войск. Даже тогда едва ли можно было представить ясную и полную картину всех приготовлений.

Общая численность немецких войск, которые предполагалось задействовать в операции «Морской лев», поначалу составляла от двадцати до двадцати шести дивизий, включая моторизованные соединения. Этого было бы вполне достаточно, так как им понадобилось бы несколько недель для форсирования Ла-Манша. Если бы в этот период понадобились дополнительные формирования, времени для их обучения хватило бы, так как на континенте не было военной силы, способной противостоять нам. Проблема сводилась к транспортировке войск.

Задачу группы армий фон Рундштедта определили примерно так: высадиться на южном побережье Англии между Дувром и Портсмутом, разгромить сопротивляющиеся британские части и, постепенно продвигаясь на север, оккупировать территории между южным побережьем и рубежом Мидхерст – Гилфорд – Норт-Дауне (Северные Холмы, возвышенность в северной части графств Кент и Суррей. – Примеч. пер.), которые станут плацдармом для последующих операций.

Никаких распоряжений относительно дальнейших действий не было и не могло быть, так как последующие задачи зависели от результата описанной операции. Еще одним препятствием к перспективному планированию был тот факт, что военные действия на широких пространствах должны были проводиться мощными моторизованными соединениями, а никто не мог предсказать, сколько их удастся перебросить по морю. Прежде чем планировать стратегические задачи, следовало надежно обеспечить снабжение этих моторизованных соединений.

В общих чертах дальнейшая задача была сформулирована так: оккупация южной Англии примерно до рубежа Глостер – Оксфорд – Харфорд – Мальдон. Я не уверен, что упоминались именно эти названия; они использованы для того, чтобы очертить территорию до сужения Англии между устьями рек Темза и Северн, включающую Лондон. Именно эта территория имелась в виду...

Ограничение зон высадки на востоке и западе было весьма нежелательным, но неизбежным из-за недостатка средств нападения на Дувр и Портсмут с моря и даже для нейтрализации этих портов. К тому же на первом этапе не хватало транспортных средств для десантирования более широким фронтом. Дувр предполагалось захватить внезапной атакой с суши сразу после высадки первого десанта. Портсмут также предписывалось захватить с суши, но позже, во время стратегического развертывания...

Лондон практически не обсуждался, так как это была очевидная главная цель... Я полагал, что наши сравнительно малые силы (малые относительно поставленной задачи) позволят нам лишь изолировать столицу от остальной Англии. Для этого было необходимо окружить Лондон с севера, как только Темза будет форсирована к западу от города достаточными для окружения силами...

Операция была разделена на три этапа. Первый этап представлял собой форсирование тремя волнами. Первую волну должны были сформировать быстрые десантные суда, спущенные с морских кораблей в прибрежной зоне обороны. Во вторую волну входила основная часть десантных судов, одни из которых могли медленно двигаться на собственной тяге, другие – на буксире. В третью волну должны были войти большие морские суда с основной массой войск, включая танки, инженерные части, связистов и так далее...

На втором этапе обеспечивалась переброска танковых и моторизованных дивизий с территории Дании и дополнительных пехотных дивизий с французского побережья. На третьем этапе предусматривалась дальнейшая переброска пехотных дивизий и материальных ресурсов для создания складов-баз. Детали второго и третьего этапов должны были разрабатываться после того, как выяснится, сколько морских судов останется в наличии после первого десанта».

Отсюда видно, что план был разработан достаточно детально. Он даже включал учреждение Контрольной комиссии как гражданского правительства Британии.

1 августа 1940 года Гитлер издал следующую директиву:

«Фюрер и верховный главнокомандующий

вооруженными силами

Ставка фюрера

1 августа 1940 года

ДИРЕКТИВА № 17

О ведении воздушной и морской войны

против Англии

С целью окончательного разгрома Англии я принял решение продолжать и активизировать военные действия против Англии в воздухе и на море.

Для этого я приказываю:

1. Немецким военно-воздушным силам всеми имеющимися в их распоряжении средствами как можно скорее разгромить ВВС Англии.

В первую очередь уничтожать самолеты в воздухе, их наземные базы и склады, а также промышленные комплексы, включающие производителей зенитных средств.

2. По достижении временного или локального превосходства в воздухе продолжать атаки на гавани, уделяя особое внимание продовольственным складам, особенно продовольственным складам в Лондоне.

3. Нападения на военные и торговые корабли имеют второстепенное значение и должны предприниматься только в тех случаях, когда они представляют особенно удобные цели для усиления эффективности в рамках пункта 2 или для дополнительной тренировки экипажей самолетов.

4. Усиленную воздушную войну планировать таким образом, чтобы в любой момент можно было привлечь достаточное число самолетов к выгодным, внезапно появляющимся целям.

Кроме того, авиация должна сохранить боеспособность для операции «Морской лев».

5. Я оставляю за собой право на акции устрашения в качестве ответных мер.

6. Усиление воздушной войны можно начать 5 августа 1940 года.

Точную дату назначит штаб военно-воздушных сил в зависимости от времени завершения подготовки и погодных условий. Одновременно объявить военно-морскому флоту о запланированной активизации военных действий на море.

Гитлер».

Примерно через месяц, 3 сентября 1940 года, фельдмаршал Кейтель разослал приказ, в котором ориентировочной датой вторжения называлось 21 сентября. Безусловно, это была приблизительная дата; войска следовало оповестить за десять дней, то есть 11 сентября, если дата вторжения затем будет подтверждена.

Несмотря на разработку деталей, в подготовке операции не чувствовалось энтузиазма. Похоже, Гитлер испытывал сомнения. Во многом в этой сдержанности виновата оценка боеспособности англичан: фон Рундштедт признал, что Англия в тот момент была для немцев «сфинксом». Не было надежной информации, разработчики плана получали от разведотделов приблизительные оценки. Разведчики предупреждали о высокой боеспособности английских ВВС и всемогуществе английского военного флота. Их характеристика британского солдата, основанная на опыте сражений во Франции, была сильно приукрашенной. Приводим отрывок этой характеристики:

«Английский солдат находился в прекрасном физическом состоянии. Он переносил ранения со стоическим спокойствием. Боевые потери он обсуждал абсолютно хладнокровно. Он не жаловался на лишения. В бою он был тверд и упрям. Его уверенность в окончательной победе Англии непоколебима.

Английский солдат всегда проявлял лучшие воинские качества. Безусловно, территориальные дивизии (территориальные войска – резерв первой очереди сухопутных войск. – Примеч. пер.) уступают в подготовке регулярным войскам, однако этот недостаток компенсируется их высоким боевым духом. В обороне англичанин стойко переносил удары противника. В период боевых действий с англичанами 4-й армейский корпус взял в плен меньше солдат, чем в боях с французами или бельгийцами. С другой стороны, потери с обеих сторон были огромными».

Немецкая разведка ошибалась и в количестве английских солдат. Приведем оценку противника из директивы фон Рундштедта по группе армий «А» в начале сентября 1940 года:

«1. Противник: оценка дислокации английской армии на начало сентября:

а) Использование семнадцати дивизий для обороны побережья. Тесное взаимодействие этих дивизий с береговой патрульной службой, военно-воздушным и военно-морским флотами.

б) Двадцать две дивизии тактического и оперативного резерва в районе Лондона. Их задача: отражать нападение противника контратаками...»

Неудивительно, что, оценивая потенциальные силы англичан в тридцать девять дивизий, Генеральный штаб не решался осуществлять вторжение через Ла-Манш всего двадцатью шестью дивизиями. О том, что в тот период в Англии не было таких фантастических сил, уже говорил Уинстон Черчилль[7].

Около сотни танков и две-три укомплектованные дивизии – вот и все, чем располагала Англия в те дни. Правда, в Британии были миллионы отважных мужчин с вилами, готовых защищать свои дома. Когда речь идет о войске, вынужденном бросить оружие на пляжах Дюнкерка, оценить его численность в тридцать девять прекрасно вооруженных дивизий по 15 тысяч солдат в каждой – полный абсурд. Немецкая разведка начинала демонстрировать, чего она в действительности стоит.

Одним из самых убежденных скептиков был фон Рундштедт. Хотя он получил приказ командовать операцией, но больше всех сомневался в ее успехе:

«Предполагаемое вторжение в Англию было вздором, поскольку мы не имели необходимых транспортных средств. Главным образом это были баржи, которые должны были привести из Германии и Нидерландов. Затем их следовало оборудовать носовыми аппарелями для спуска танков и другой техники, обучить войска подниматься на борт и выгружаться на берег. Мы относились к этому как к игре, поскольку было ясно, что вторжение немыслимо, если наш флот не в состоянии форсировать Ла-Манш и доставлять подкрепления. И немецкая авиация была неспособна выполнить эти задачи, если бы их не смог выполнить флот.

Вероятно, мы бы справились, но как сложилась бы ситуация с подкреплениями и снабжением – другой вопрос. Существовала и еще одна трудность. Баржи пришлось бы буксировать, а это возможно только при приливе. Если бы что-то случилось в пути и я потерял бы один-два часа, нас застиг бы отлив и мы застряли бы на некотором расстоянии от английского побережья. Я всегда скептически относился к этой операции. Должен признать, что велась серьезная подготовка, однако в то время у нас было очень мало парашютно-десантных войск – одна воздушно-десантная дивизия.

У меня было ощущение, что на самом деле фюрер никогда не хотел вторгаться в Англию. Ему не хватало смелости. Он обычно говорил: «На суше я герой, но на воде я трус». Гитлер явно ожидал от англичан мирных инициатив. А позже уже было бессмысленно пытаться осуществить вторжение, потому что англичане стали слишком сильны».

Действительно ли высказывались серьезные возражения против вторжения в Англию в конце лета 1940 года? Если бы немецкий Генеральный штаб знал истинную численность сухопутных сил Британии в тот период, настоял бы он на другом варианте развития событий? Возражения редко влияли на решения Гитлера прежде, не повлияли и в этом случае. Истинной причиной того, что Германия не форсировала Ла-Манш, была твердая уверенность Гитлера в его способности договориться с Англией. Он и представить себе не мог, что после падения Франции англичане продолжат борьбу. Если не принимать это объяснение, то остается ряд совершенно нелогичных и необъяснимых событий.

Заявление фон Рундштедта о том, что Гитлер «ожидал от англичан мирных инициатив», подтверждается генералом Гюнтером Блюментритом, который во время битвы в Нормандии был начальником штаба фон Рундштедта. Полный антипод фон Рундштедта по внешности и по характеру, Блюментрит обладал качествами, которых не хватало фон Рундштедту. Командующий был молчалив, Блюментрит – словоохотлив; фон Рундштедт – холоден и бесстрастен, Блюментрит – добродушен; фон Рундштедт занимался общими вопросами, Блюментрит терпеливо копался в деталях. Его смуглое, широкое и выразительное лицо контрастировало с бледным, худым, невозмутимым лицом фон Рундштедта. Вместе они составляли прекрасную команду. Если бы им разрешили вести войну по-своему, они еще долго одерживали бы победы.

В 1940 году Блюментрит был начальником штаба фон Рундштедта, и потому его рассказ о том, что происходило после падения Франции, очень важен. По словам Блюментрита, в Сен-Жермен, где расположилась группа армий «А», жизнь для завоевателей была райской. Все надеялись на мир и не воспринимали всерьез вероятность жестоких сражений. Правда, вроде бы планировалась отправка армий в Англию, но к этому не относились серьезно. Фон Рундштедт никогда не посещал штаб, где разрабатывался план, не инспектировал районы, где собиралось снаряжение для вторжения, войска, готовящиеся к операции.

По мнению Блюментрита, такое прохладное отношение командующего объясняется не только военными трудностями операции, но и политической обстановкой за несколько дней до и сразу после падения Франции. Старшие офицеры чувствовали, что в достижении своих политических целей Гитлер полагается на блеф. Это ощущение появилось во время событий 1939 – 1940 годов, когда войска, дислоцированные в Рейнской зоне, поднимались по тревоге для нападения на Францию не менее одиннадцати раз. Если иногда причиной приведения войск в боевую готовность были ссоры Гитлера с Генеральным штабом, в других случаях это делали, чтобы сбить с толку войска союзников. Поскольку обман был одним из главных орудий Гитлера, неудивительно, что многие военачальники считали приготовления к вторжению средством, используемым для того, чтобы запугать Англию и заставить ее пойти на мирные переговоры.

«Приказ Гитлера, запретивший нам атаковать англичан в Дюнкерке, убедил многих в том, что фюрер верит: англичане пойдут на мирные переговоры, – сказал Блюментрит. – Я разговаривал с несколькими офицерами люфтваффе, все они говорили, что Гитлер запретил массированные налеты на корабли, вывозившие англичан из Дюнкерка. Эта позиция фюрера прояснилась для меня на его встрече с небольшой группой офицеров сразу после прорыва во Францию. Совещание состоялось в Шарлевиле в ставке группы армий. Гитлер был возбужден и обсуждал с нами свои политические замыслы. Он сказал, что очень доволен ходом наступления, которое превзошло его самые смелые ожидания. После падения Франции останется лишь Англия.

Гитлер объяснил, что, по его мнению, в данный период существуют две фундаментальные структуры, которые следует считать краеугольными камнями западной цивилизации: католическая церковь и Британская империя. Власть и сила этих двух структур должны восприниматься как существующий факт, долг Германии – сохранить их, поэтому нужно как можно скорее заключить мир с Англией. Гитлер хотел предложить Англии великодушные условия и даже отказаться от своих притязаний на колонии. Разумеется, Англии пришлось бы распустить или серьезно уменьшить свои вооруженные силы; но в награду за такую уступку Гитлер готов был разместить в Англии десять дивизий, чтобы помочь британскому правительству обеспечивать безопасность Соединенного королевства. После того как мы своими ушами слышали эти теории фюрера, вряд ли нас можно винить за то, что мы не верили в серьезность вторжения в Англию».

Если у кого-то еще остаются сомнения насчет цели перелета Рудольфа Гесса в Англию, то позиция фюрера может пролить свет на эту тайну. Несомненно, Гитлер не был единственным высокопоставленным нацистом, верящим в то, что Англия готова обсудить с Германией условия мира. Пожалуй, не найдется лучшей иллюстрации близорукости немцев, чем фантастически превратное представление Гитлера и его советников о том, что происходит в голове среднего англичанина. С того момента, как немцы решили напасть на Польшу, до дня подписания перемирия в Реймсе они постоянно ошибались в расчетах.

Директивы Гитлера, датированные концом лета 1940 года, продемонстрировали, насколько велика была его уверенность в скорой капитуляции Англии. Во-первых, Гитлер отдал приказ о проведении грандиозного парада в Париже; затем демобилизовал всех солдат – участников Первой мировой войны, чтобы они занялись сельским хозяйством и другими мирными делами. Потом был издан приказ о демобилизации пятидесяти немецких дивизий с целью возвращения солдат к гражданской жизни; в конце концов было запланировано значительное уменьшение производства вооружения. Если связать эти события с отношением фюрера к Англии и скептическим отношением Генерального штаба к возможности военного вторжения, неудивительно, что никого не поразил следующий приказ, прибывший из Берлина 12 октября 1940 года:

«Ставка фюрера

12 октября 1940 года

1. Фюрер принял решение о том, чтобы подготовка к высадке десанта в Англии с настоящего времени и до весны продолжалась только как средство военного и политического давления на Англию.

Если весной или в начале лета 1941 года вновь возникнет необходимость в реальной боевой готовности к десантной операции, соответствующий приказ поступит заблаговременно. До того времени будет совершенствоваться план операции.

2. Все меры, касающиеся ослабления боеготовности, должны регулироваться со следующих точек зрения:

а) Необходимо поддерживать у англичан впечатление, что мы продолжаем крупномасштабную подготовку к высадке десанта.

б) В то же время следует освободить немецкую экономику от бремени...

(Подпись) Кейтелб

Начальник штаба ОКВ».

Кроме решения не вторгаться в Англию Гитлер в те дни принял еще одно решение, которому суждено было обречь его на поражение. Согласно свидетельству генерала Варлимонта, с 16 июля 1940 года до 12 октября 1940 года планы вторжения в Англию были гораздо более реальными, чем могло показаться из приведенных в этой главе свидетельств фон Рундштедта и Блюментрита. Но предварительные условия для вторжения так и не были выполнены, поскольку британский военный флот и британские ВВС в середине сентября, когда намечалось вторжение, еще были достаточно сильны. Неспособность люфтваффе разгромить британскую авиацию Гитлер осознал, когда в воздушных налетах на французские прибрежные воды были разбиты суда, готовые к переброске вермахта в Англию. К 21 сентября британские самолеты уничтожили 21 транспорт и 214 барж, что составляло около 12 процентов флота вторжения. Все новые данные об операции «Морской лев» подтверждают сложившееся мнение о том, что, Гитлер всегда прохладно относился к вторжению. Из механизма принятия им прошлых решений видно, что, если бы он действительно был настроен твердо, никакие сомнения и возражения генералов и адмиралов не смогли бы заставить его отказаться от вторжения. На совещании, созванном генералом Йодлем в конце лета 1940 года, Гитлер заявил, что намеревается вторгнуться в СССР. Так на пике своей величайшей победы фюрер вымостил дорогу к своему величайшему поражению.

А что происходило с Генеральным штабом в те триумфальные дни? Гитлер не пожалел для генералов почестей. 19 июля в своей речи перед рейхстагом он осыпал высших офицеров такими похвалами, что они почувствовали себя польщенными и благодарными. Одновременно пропагандистская машина Геббельса «открыла шлюзы» и на немецкое общество вылились потоки высокопарных слов о «Гитлере – полководце». В голове среднего немца сложился образ непобедимой группы тевтонских военных гениев, над которыми парит сверхгений – Адольф Гитлер. Генералы, устрашенные почестями и пропагандой, смиренно склонили головы перед верховным главнокомандующим. Их воля, их независимость, их сопротивление были сломлены. Вот что говорит по этому поводу генерал Варлимонт:

«Оглядываясь назад, я даже сейчас с трудом верю в то, что успех французской кампании и награды покончили с оппозицией высокопоставленных офицеров Генерального штаба. Безусловно, Гитлер прекрасно сознавал это, когда принял решение напасть на Советский Союз. Впервые главнокомандующего армией и Генеральный штаб свели на роль простых исполнителей воли Гитлера. Они стерпели это, и так началось их окончательное падение. Чем дольше длилась война, чем хуже складывалась ситуация на фронтах, тем больше деградировала военная стратегия и постепенно размывалась структура верховного командования. В Генеральном штабе, оказавшемся беспомощным перед переменами и не имевшем лидера, прежняя единодушная оппозиция уступила место враждебным и подозревающим друг друга группировкам. Однако партия продолжала укреплять свою власть в вермахте, но в конце концов бросила его, предоставив страшной судьбе».

Так закончился первый год войны. Он подарил немецкому народу три славные победы: Польшу, Норвегию и Францию. Но он же преподнес ему три поражения, в то время далеко не столь очевидные, но гораздо более важные: Дюнкерк, несостоявшееся вторжение в Англию и решение напасть на СССР.

Часть третья ОШИБКИ

Глава 9 ПЕРВЫЕ ОШИБКИ – ГИБРАЛТАР И КРИТ

К концу Второй мировой войны у населения разбомбленных, выгоревших немецких городов появилась привычка обмениваться едкими шуточками по поводу своего незавидного положения. Одной из самых популярных была история о невежественном немецком крестьянине, которому преподали первый в его жизни урок географии. Стоя перед большой картой мира, учитель указывал положение и очертания разных стран.

– Эти большие розовые области, – сказал учитель, обводя Соединенное королевство, Канаду, Индию, Австралию и другие части империи, – принадлежат Англии.

– Да-да, – кивнул крестьянин. – Англии.

– А эта большая территория, – сказал учитель, указывая на Соединенные Штаты, – Америка.

– Америка, – задумчиво повторил фермер. – Да-да, Америка.

– А эта огромная территория на востоке, – продолжал учитель, обводя указкой бескрайние просторы Советского Союза, – СССР.

– Хм, – пробормотал крестьянин. – Понимаю. СССР.

– А вот здесь в центре, – продолжал учитель, тыча указкой в Европу, – вот этот маленький кусочек земли в центре – это Германия.

Крестьянин помолчал с минуту, обдумывая новую информацию. Затем, словно желая закрепить полученные знания, подошел к карте и, указывая на эти страны по очереди, повторил то, что ему рассказали:

– Англия... Америка... СССР... а вот этот маленький кусочек земли в центре – Германия.

– Верно, – согласился учитель.

Еще с минуту крестьянин сосредоточенно разглядывал карту, затем в изумлении уставился на учителя:

– Кто-нибудь рассказал об этом фюреру?

Хотя в 1945 году эта история была весьма актуальна, в конце 1940 года она не имела бы никакого смысла. Ибо в то время Третий рейх господствовал над всей Европой и частью Азии, завоевав Францию, Нидерланды, Польшу, Австрию и Чехословакию, имея в союзниках страны, подписавшие Трехсторонний пакт: Италию, Японию, Венгрию и Румынию, а также заручившись поддержкой так называемых нейтральных стран: Финляндии и Испании. Официально сопротивлялась этой сплоченной компании лишь Британская империя, представленная на тот момент маленькой, необученной, плохо вооруженной и сосредоточенной на южном побережье Англии армией. Какой-нибудь несведущий английский крестьянин, глядя на карту, вполне мог бы задать вопрос: «Кто-нибудь рассказал об этом Черчиллю?»

Пока на пике своей славы немцы пировали в Париже, маршировали в Осло и танцевали в Вене, человек, который добился всего этого, трудился над разрушением результатов своих трудов. И некому было предостеречь его, сдержать или посоветовать. Германский Генеральный штаб, расслабленный военными победами и подавленный внутренними распрями, готов был следовать за фюрером куда угодно. Вцепившись в стремительно взлетающую ракету, там волей-неволей цепко держались за нее, пока она не упала на землю.

Первые победы – политические и военные – были одержаны главным образом благодаря интуиции Гитлера. Австрия, Чехословакия, Польша, Норвегия, Франция стали подтверждением верности личной политики и философии фюрера, убедили немецкий народ и его лидеров в непогрешимости Адольфа Гитлера. Более того, в этом уверился сам Адольф. Лишив себя права на возражения из-за слепой веры в одного человека, немецкий народ отныне лишь наблюдал со стороны, как этот человек совершает ошибку за ошибкой... пока неизбежная победа не обратилась в неизбежное поражение.

Ошибкой номер один, как мы уже видели, был несостоявшийся разгром англичан под Дюнкерком, и это было личным решением Гитлера. Ошибка номер два – отказ от вторжения в Англию. Эта ошибка была совершена потому, что немецкие штабисты и разведчики неправильно оценили боеспособность английской армии, а Гитлер проявил политическую близорукость: недооценил характер и решительность британцев. И это было лишь начало. С сентября 1940 года по сентябрь 1943 года предстояло совершить еще множество серьезных ошибок.

Отказавшись от незамедлительного вторжения в Англию, фюрер стал искать альтернативный план удушения империи. Уже убежденный в необходимости войны с Советским Союзом, он еще раздумывал, не мудрее ли отложить нападение на СССР до тех пор, пока не поставит Англию на колени. Главным сторонником идеи сначала расправиться с Англией, а потом двинуться на восток был рейхсмаршал Герман Геринг. В начале сентября 1940 года Риббентроп обсуждал возможности вступления в войну Испании с испанским министром иностранных дел Серрано Суньером. Как следует из протоколов беседы Риббентропа и Муссолини, испанцы в тот период хотели завоевать Гибралтар; для уверенности в победе Германия пообещала обеспечить Франко специальным оружием и войсками.

12 ноября 1940 года Гитлер отдал командующим сухопутными силами, флотом и авиацией приказ, в котором указывал, что «сложилась политическая ситуация, требующая досрочного вступления Испании в войну (операция «Феликс»). Гибралтар будет захвачен, и британцы не смогут закрепиться на Иберийском полуострове и Атлантических островах». Предписывалось послать офицеров в гражданской одежде на разведку окрестностей Гибралтара и подготовку захвата аэродромов. Гитлер уверил своих командующих в том, что «испанцы, сохраняя секретность», помогут предотвратить прорыв британцев из Гибралтара и улучшение их позиций. Испанцы должны были также оказать помощь в сохранении секретности немецких планов.

Всю зиму 1940 года Геринг настаивал на одобрении своего плана лишить Британию доступа к Средиземному морю. Однако его замысел был более амбициозным, чем переброска нескольких соединений на помощь Франко в захвате Гибралтара. На самом деле рейхсмаршал предусмотрел концентрированные удары по восточному и западному входам в Средиземное море. В этом масштабном наступлении предстояло задействовать три группы армий. Первая под командованием фельдмаршала фон Рундштедта должна была пересечь Испанию, захватить Гибралтар, войти в Марокко и далее наступать по африканскому побережью на Тунис. Вторая группа армий под командованием фельдмаршала фон Бока должна была пройти через Италию в Триполитанию. Третья группа армий под командованием фельдмаршала Листа должна была пройти через Грецию и Балканы, захватить Дарданеллы и Анкару, а затем продолжить движение к Суэцкому каналу.

«Успешно завершив окружение, – объяснял Геринг, – можно будет предоставить Британии право возобновить мирное судоходство по Средиземному морю, но лишь в том случае, если она договорится с Германией и присоединится к нам в войне против СССР».

В части продвижения через Испанию план Геринга был практически выполнен. В Пиренеях собрали пятнадцать пехотных и бронетанковых дивизий, и 600 88-миллиметровых орудий должны были интенсивно бомбардировать Гибралтар. Вдобавок, если сопротивление будет ожесточеннее, чем ожидалось, на Гибралтар предстояло сбросить парашютно-десантную дивизию, чтобы уничтожить батареи и укрепления Гибралтара.

«Атака на Гибралтар всесторонне подготовлена, – восторженно разглагольствовал Геринг, – и она не может захлебнуться. Затем мы пробились бы к Касабланке и Дакару, разгромили бы американские войска в Северной Африке. Самолеты и подводные лодки с этих баз нападали бы на американские конвои; заперев Средиземноморье, мы могли бы пробиться через Триполи к Суэцу, тогда всему итальянскому побережью уже ничто бы не угрожало».

К концу 1940 года Гитлер так и не принял решение, что важнее: уничтожение Британии или война с СССР; то, что с Советским Союзом придется иметь дело, это он уже давно решил. Однако Гитлер сомневался, можно ли вести войну на востоке, не сломив сперва Англию. Он стал подозревать СССР в намерении напасть на Германию еще во время визита Молотова в Берлин в ноябре 1940 года. По словам Геринга, тогда советский министр иностранных дел сообщил об интересах Советского Союза в Дарданеллах и возможности нападения на Румынию из Бессарабии. Фюрер также заподозрил, что если, оставшись в одиночестве, Британия до сих пор не капитулировала, то она надеется заключить секретные соглашения с СССР. Следовательно, как заявил Гитлер Герингу, необходимо нанести неожиданный упреждающий удар в спину Советам.

Эти достигшие апогея опасения нашли отражение в декабрьской директиве 1940 года. Командующие немецкими вооруженными силами получили приказ провести подготовку к молниеносной войне против СССР до падения Англии. Таким образом, в начале 1941 года вермахт планировал две грандиозные военные операции: Геринг – против британской линии обороны в Средиземноморье, а Гитлер – против Советского Союза. Как отметил Геринг, окончательное решение о том, какая из этих операций станет первой, было принято лишь в марте 1941 года. Именно тогда ситуация серьезно обострилась. Самостоятельное вторжение Италии в Грецию обеспокоило немецкое верховное командование, тем более что авторитет союзницы Германии по «Оси» был сильно подорван ожесточенным сопротивлением греков. Британские дивизии, направленные из Африки в Грецию с целью вытеснения итальянцев обратно к Адриатике, оказались в опасной близости от Балкан.

Последней соломинкой стало свержение югославского регента принца Павла 27 марта, через два дня после того, как он подписал трехсторонний договор. Это убедило Гитлера в том, что Москва поощряет югославское сопротивление странам «Оси», а присутствие британских войск в Греции, казалось, подтверждало подозрения насчет секретных англо-советских соглашений.

Затем Гитлер пришел к выводу, что не может больше тянуть с решением советского вопроса. Пришло время отказаться от запланированного Герингом решающего удара по английским позициям и все усилия сосредоточить на грядущей войне на Востоке. Вторжение в Югославию и Грецию 6 апреля должно было расчистить плацдарм для военных действий против СССР. История убедительно продемонстрировала, каким катастрофическим было это решение для Германии. Задним числом, когда все уже было кончено, фельдмаршал Вильгельм Кейтель согласился с приговором истории:

«Вместо нападения на СССР мы должны были удушить Британскую империю, перекрыв Средиземноморье; первым делом следовало захватить Гибралтар. Это еще одна упущенная нами благоприятнейшая возможность».

И это была потерянная возможность или ошибка номер три.

Разгром Греции и Югославии оставил у немцев неприятный осадок. Большей части британских войск удалось бежать с материка, и они засели к югу от Пелопоннеса на острове Крите. По мнению Гитлера, эту потенциальную базу будущих британских военных действий на Балканах необходимо было уничтожить до вторжения в Советский Союз. Поначалу фюрер считал невозможным захват Крита атакой с воздуха, однако генерал-полковник Курт Штудент, командующий немецкими парашютно-десантными войсками, в конце концов переубедил его. Как ни странно, эту победу на Крите, интенсивно изучавшуюся стратегами союзников как идеальный образец воздушно-десантной операции, сами немцы считали своей первой серьезной неудачей.

Генерал-полковник Штудент, бледнолицый, высоколобый, с пронзительным голосом, скорее был похож на преуспевающего администратора, чем на бесстрашного командира отважных парашютистов. Успешное применение парашютно-десантных войск в Голландии и прорыв линии Мажино в Эбен-Эмаэле сблизили Штудента с восхищавшимся его подвигами фюрером. Взлетом своей карьеры он безусловно был обязан личной преданности и близким отношениям с Гитлером; по мнению многих офицеров немецкого Генерального штаба, он был не столько талантлив, сколько обладал широкими партийными связями. Как говорил генерал Ойген Мейндль, который вел планеры на Крит: «У Штудента было полно идей, но ни малейшего представления о том, как их претворять в жизнь».

20 мая воинское соединение, состоявшее из воздушно-десантной дивизии (горно-егерской, в срочном порядке преобразованной в воздушно-десантную) и планерной части, начало атаку на Крит. Первый день операции прошел очень плохо. Военная разведка снова ошиблась в оценке сил противника и не сообщила разработчикам плана о наличии у защитников Крита двадцати пяти танков. Поэтому у десантников не было противотанкового оружия, и первая волна парашютистов была разбита. К тому же планеры приземлились между первой и второй линиями обороны, а не за ними, как планировалось; подкрепления, отправленные морем из Греции, были атакованы британским флотом и понесли серьезные потери. Однако немцам удалось захватить аэродром Малеме и после жестокого десятидневного боя заставить англичан, новозеландцев и австралийцев эвакуироваться с острова.

Штудент признал: «Фюрер был очень недоволен ходом операции. Наши потери на Крите для того периода были слишком высоки. До тех пор нам везло: вся французская кампания не стоила нам столько человеческих жизней, сколько единственная битва в 1870 году. То же самое можно сказать и о Балканской кампании, за исключением Крита. Только на Крите из 20 тысяч участников операции мы потеряли 4 тысячи убитыми и пропавшими без вести».

В сравнении с будущими ошибками и потерями, битва за Крит не показалась бы немцам такой удручающей, однако она повлекла за собой два очень важных последствия. Во-первых, по плану события на Крите не должны были занять более трех дней, но, поскольку на преодоление упорного сопротивления британцев потребовалось десять дней, наступление на Россию пришлось отложить еще на одну неделю. Из-за ранней русской зимы 1941 года эта отсрочка лишила немцев хорошей погоды, когда они более всего в ней нуждались.

Второе и более серьезное последствие битвы за Крит: Гитлер стал суперосторожным и недоверчивым во всем, что касалось будущих воздушно-десантных операций вермахта. У Штудента было еще несколько планов военных действий в Средиземноморье. «После Крита я предлагал атаковать Кипр с целью создания плацдарма для воздушной атаки и парашютного десанта на Суэцкий канал, – заявил он. – Однако Гитлер отверг мой план из-за потерь, понесенных нами на Крите».

Штудент спланировал и еще одну воздушно-десантную операцию – высадку десанта на Мальту в сентябре 1942 года. Фюрер поначалу одобрил операцию, и ее план был детально разработан. В нападении предполагалось задействовать две немецкие воздушно-десантные дивизии, итальянскую воздушно-десантную и итальянскую парашютно-десантную дивизии – всего около 40 тысяч человек. После захвата парашютистами плацдарма на остров должен был высадиться морской десант. «В июле я вылетел в Берлин для последнего совещания, – сказал Штудент на допросе в разведотделе военного министерства в ноябре 1945 года. – Когда я явился к фюреру, он с ходу отверг операцию. Ничего не выйдет, а потери будут слишком серьезными, сказал он. У меня также сложилось впечатление, что он совершенно не доверял итальянцам».

Трудно сказать, разумным ли было бы нападение на Кипр или Мальту в те первые годы войны. Если бы Гитлер уже тогда был готов бросать в пекло свои войска с такой же безудержностью, как в последующих сражениях в Советском Союзе и Франции, возможно, ему повезло бы. Захват Мальты, Крита и Кипра к 1942 году серьезно повлиял бы на военные действия британцев в Северной Африке, без сомнения, отсрочил бы окончательный разгром Италии. Вероятно, хотя и не очевидно, были бы достигнуты результаты, которых ожидали от крупномасштабных налетов люфтваффе Геринга на Средиземноморье. Решение отказаться от дальнейших воздушно-десантных операций в Средиземном море из-за уроков Крита, хотя не столь жизненно важное, как другие, тем не менее можно считать ошибкой номер четыре. И привели к этой ошибке плохая работа разведки, плохое руководство операциями и плохое чутье.

Глава 10 ВЕЛИЧАЙШАЯ ОШИБКА – СССР

18 декабря 1940 года руководителям различных немецких ведомств были разосланы девять копий секретной директивы, подписанной Гитлером и завизированной Кейтелем и Йодлем.

Начинался документ так:

«Немецкие вооруженные силы должны быть готовы сокрушить Советскую Россию в ходе молниеносной кампании еще до окончания войны против Англии (план «Барбаросса»).

Армия должна использовать все имеющиеся в ее распоряжении формирования, за исключением тех, которые необходимы для защиты оккупированных территорий от неожиданных атак.

Для этой восточной кампании в поддержку сухопутной армии военно-воздушный флот должен высвободить силы, достаточные для быстрого завершения наземных операций и сведения к минимуму ущерба восточным немецким территориям. Концентрация главных усилий на востоке ограничивается следующими условиями: все оккупированные нами территории должны быть удовлетворительно защищены от налетов вражеской авиации, а налеты на Англию и их материальное обеспечение ни в коем случае не должны прерываться.

В период восточной кампании военно-морской флот по-прежнему ведет основные боевые действия против Англии.

Если возникнет необходимость, я отдам приказ сосредоточить войска для боевых действий против Советской России за восемь недель до предполагаемого начала операции.

Приготовления, требующие определенного времени, должны начаться немедленно (если еще не начаты) и завершиться к 15 мая 1941 года.

Необходимо предпринять величайшие меры предосторожности к тому, чтобы наши намерения не были распознаны...»

Это была ошибка номер пять – величайшая из всех.

На самом деле планирование нападения на СССР началось за много месяцев до издания этой директивы. На Нюрнбергском процессе фельдмаршал фон Паулюс засвидетельствовал, что ему сообщили о предполагаемом вторжении еще 3 сентября 1940 года, когда он был начальником оперативного управления Генерального штаба. Генерал-полковник Франц Гальдер, в то время начальник Генштаба сухопутных сил, вручил фон Паулюсу для изучения уже готовый план. Задействованные силы исчислялись 130 – 140 дивизиями, и в качестве плацдарма намечалась территория Румынии.

По словам фон Паулюса, ставились следующие цели: «во-первых, уничтожение русской армии на западных границах Советского Союза; во-вторых, вторжение в СССР на такую глубину, чтобы советская авиация не могла совершать воздушные налеты на рейх; в-третьих, выход на рубеж Архангельск – Волга».

Эти цели остались без изменения в директиве от 18 декабря 1940 года. 3 февраля 1941 года Гитлер окончательно одобрил план «Барбаросса», однако не назначил определенной даты нападения. 28 марта, услышав о восстании в Югославии, фюрер сообщил фон Паулюсу о своем намерении вторгнуться в Югославию. «Необходимо было обезопасить наш фланг для военных действий против Греции, – сказал фон Паулюс, – захватить железную дорогу Белград – Ниш и, самое главное, освободить наш правый фланг для нападения на СССР».

Предварительно дата вторжения в Советский Союз была назначена на середину мая, как самое раннее возможное время, учитывая метеоусловия, необходимые для широкомасштабных военных действий в СССР. Однако 1 апреля фон Паулюсу объявили, что эта дата отодвигается примерно на пять недель до второй половины июня. Пока расчищались Балканы, в Норвегии и на побережье Франции в целях маскировки готовившейся восточной кампании проводились мероприятия, создающие впечатление подготовки к вторжению в Англию.

6 июня 1941 года окончательно была назначена дата – 22 июня. Согласно этому приказу, подписанному Кейтелем, 6 из 42 дивизий, противостоявших Англии, отводились с запада на восток. Для первой фазы вторжения в Россию к 22 июня была сконцентрирована 121 дивизия, в том числе 29 бронетанковых и моторизованных.

Очень скоро количество дивизий на Восточном фронте выросло почти до двухсот.

В рамках этой книги у нас нет возможности дать исчерпывающий отчет об этой кампании, но, поскольку поражение на востоке стало прелюдией к окончательному разгрому, необходимо проанализировать его причины, уже знакомые нам по разбору первых ошибок. Правда, теперь размах событий был гораздо значительнее, военная разведка работала хуже, Гитлер вел себя деспотичнее, а генералы были более беспомощными.

Очень многие высшие немецкие офицеры признают, что их безнадежно плохо информировали о численности и боеспособности советских войск, с которыми предстояло сражаться. «Информация, касающаяся России, была весьма скудной, – заявил генерал-полковник Франц Гальдер, начальник штаба фон Браухича, отвечавший за большинство деталей плана кампании. – В нашем распоряжении были захваченные архивы Голландии, Бельгии, Греции, Югославии и даже французского Генерального штаба, но ни одна из этих стран не была информирована о Советском Союзе лучше нас. Сведения о войсках, с которыми нам предстояло столкнуться на границе, были довольно верны, однако мы не располагали никакими статистическими данными относительно будущих возможностей этой огромной страны. Разумеется, в первые шесть месяцев нашего наступления мы выяснили гораздо больше».

Насколько плохо были информированы немцы, прекрасно иллюстрируется следующими выдержками из разведдонесения 22-й пехотной дивизии при ее подготовке к вторжению в СССР 8 июня 1941 года, за две недели до вторжения. Для того чтобы подчеркнуть неадекватность этих сведений, сравним комментарии сражавшихся в Советском Союзе немецких генералов с соответствующими фрагментами.

Вот что говорилось в разведдонесении о советских бронетанковых войсках:

«Опыт боевых действий в Финляндии показал, что советские танковые экипажи атакуют энергично. Боевая подготовка, особенно взаимодействие с другими родами войск, недостаточны. Техническое состояние танков совершенно неудовлетворительно. Особо сложную проблему представляют многочисленные аварии, поскольку ремонтировать танки практически некому.

В 1939 – 1940 годах выявленные недостатки организации и подготовки позволили сделать следующее заключение: Красная армия в ее нынешнем состоянии не соответствует современным требованиям и неспособна противостоять скоростному, современному, умело руководимому противнику. Во время крупных маневров не уделялось внимания тренировке отдельных солдат и малых формирований...»

Теперь сравним это донесение с мнением генерал-полковника Дитриха, который вел в наступление 6-ю танковую армию СС в Арденнах в декабре 1944 года. Вот что сказал о советских танковых войсках Дитрих после опыта командования 1-й танковой дивизией СС в битве за Ростов – попытке освободить окруженные под Сталинградом армии и взять обратно Харьков:

«Русские попросту одурачили нас в Финляндии. Нападая на СССР, мы думали, что у них нет танков, и вдруг столкнулись с двумя тысячами «Т-34». «Т-34» был в то время лучшей из существовавших боевых машин. Он имел отличное вооружение, прочную броню, обладал высокой скоростью. Русские ловко их использовали и содержали в отличном состоянии. Способности русских механиков удивительны...»

Затем в донесении обсуждаются качества командиров Красной армии:

«После казни Тухачевского и летней чистки 1937 года осталось совсем мало опытных командующих, к которым, несомненно, принадлежит народный комиссар обороны Тимошенко. Молодое неопытное пополнение не сможет освободиться от слепого следования военной доктрине и будет испытывать затруднения в выполнении дерзких решений...»

Нет необходимости указывать немецким генералам, какой неверной оказалась эта оценка. Достаточно лишь перечислить имена: Жуков, Конев, Рокоссовский, Черняховский, Малиновский, Толбухин – вот лишь некоторые из «неопытных» командиров, сумевших «освободиться от слепого следования военной доктрине» и не затруднявшихся в «выполнении дерзких решений».

Далее в донесении следует:

«Войсковые командиры вплоть до лейтенантов проявляют потрясающую нерешительность. Они необычайно молоды: 35 – 40-летние полковники командуют дивизиями, 30 – 35-летние майоры командуют полками. Командиры рот – всего лишь лейтенанты или младшие лейтенанты. Им не хватает ни опыта, ни инициативы...»

Как быстро эти неопытные командиры обучались военному искусству, видно из следующего заявления генерала Альфреда Шлемма, командовавшего корпусом в битвах за Смоленск и Витебск, а позже – 1-й парашютно-десантной армией на западе:

«Умение советских командиров маневрировать крупными танковыми соединениями оказалось для нас сюрпризом. Их операции были хорошо спланированы и квалифицированно выполнены; они не боялись импровизировать и экспериментировать...»

Только в отношении красноармейцев разведдонесение приближалось к правде:

«Рядовые солдаты упорны, неприхотливы, отважны, сильны духом. Это больше не «храбрый мужик», известный по мировой войне. Его интеллект и способность к обучению возросли. Современная подготовка может со временем сделать из него независимого бойца и позволит ему овладеть сложным оружием...»

Если кто-то до сих пор ищет причину провала немцев в СССР, эта всеобъемлющая оценка противника, с которым предстояло встретиться через две недели, поможет найти ее. Разве возможно не увериться в победе над противником, обладающим столькими слабостями, как в этом разведдонесении?

«Постепенного усовершенствования Красной армии можно ожидать не ранее, чем через несколько лет. Крупные армейские соединения в провинциях прогрессируют очень медленно. Русские национальные характеристики – лень, медлительность, неповоротливость, нерешительность, боязнь ответственности – не изменились. Командиры всех рангов не смогут в ближайшее время компетентно командовать крупными соединениями, они не готовы к крупномасштабным наступлениям, не умеют быстро принимать решения и неспособны к независимым действиям в рамках общей операции.

Войска, как целое, благодаря своему количеству и наличию современного оружия, будут сражаться храбро, но они не соответствуют требованиям современной наступательной войны. Им часто будет не хватать инициативы отдельного бойца...

Слабость Красной армии – в неповоротливости ее командиров всех рангов и в их нежелании принимать на себя ответственность, в доктринерстве, в несоответствии подготовки современным требованиям, в значительной и повсеместной неорганизованности...»

Встречались ли вы с большей чушью? Немецкая военная разведка должна была сделать важнейшую оценку врага и не выдала ничего лучшего, чем пропагандистская трескотня доктора Геббельса. Вряд ли теперь стоит удивляться тому, что Гитлер бросился в «русское приключение» с легким сердцем и с оптимистическим ожиданием быстрой и необременительной победы. Правда, не все немецкие генералы были настроены так же оптимистично, как фюрер. Их преследовал постоянный страх новой катастрофической войны на два фронта, им не хотелось впутываться в восточную кампанию, пока не прояснится ситуация на западе. Фон Браухич, Гальдер и фон Рундштедт не выказывали энтузиазма, но не по нравственным причинам, а просто потому, что видели проблемы чисто военного характера. Они не думали, что не смогут победить Россию; они думали, что это будет не так легко, как это кажется Гитлеру. Фон Рундштедта более всего волновало своевременное начало кампании, поскольку он сознавал, какие проблемы может вызвать русская зима.

«Я был отозван с должности командующего армиями запада в начале апреля 1941 года и назначен командующим армейской группировкой «Юг» в России, – сказал фон Рундштедт. – Задействованные в наступлении войска начали передислоцироваться на восток задолго до этой даты. Планы кампании готовились зимой в Берлине Гальдером. В январе Гальдер приезжал ко мне во Францию. Поскольку моей группе армий предстояло участвовать в наступлении, некоторые офицеры моего штаба тренировались на базе плана Гальдера. Я тогда сказал им: «Господа, если вы собираетесь вести военные действия в СССР, то должны помнить, что благоприятная погода заканчивается там очень рано. Когда приходит зима, возникают огромные трудности. Необходимо начать войну с Советским Союзом, как только просохнет почва, что обычно случается в мае». Из-за балканской кампании мы начали по меньшей мере на четыре недели позже запланированного срока. Эта отсрочка очень дорого нам обошлась. Я никогда не испытывал энтузиазма по поводу этой кампании; во всяком случае, после того, как понял, что с русскими можно договориться. Однако Гитлер был убежден в том, что, если мы не нанесем удар первыми, русские сделают это сами».

Генерал Блюментрит, которого в ноябре 1940 года послали в Варшаву начальником штаба 4-й армии, подтвердил прохладное отношение фон Рундштедта к грядущему наступлению, а также объяснил, почему немцы в то время подозревали СССР в агрессивных намерениях:

«Когда я впервые прибыл на восток, наши дивизии стояли узкой полосой вдоль советской границы секторами от 80 до 100 километров. Тогда наступательные операции не казались возможными, однако скоро стали поступать донесения о колоссальном сосредоточении советских войск в южном секторе. Слухи о войне усилились зимой 1940/41 года. Литовский полковник, внедренный адмиралом Канарисом в часть Красной армии под Ригой, а на самом деле старший офицер разведки вермахта, подтверждал слухи о наращивании советской боевой мощи. Поэтому никто не удивился, когда в январе 1941 года в наш штаб пришла директива о планируемых военных действиях против СССР».

Первоначальный план этой кампании базировался на молниеносном броске в глубь страны с последующими широкими окружениями основной части советских армий западнее Днепра. «Мне сообщили, что война в СССР закончится через десять недель, то есть задолго до наступления зимы, – сказал фон Рундштедт. – Эта оценка основывалась на мнении фюрера. Он считал, что к тому времени, как мы достигнем Днепра, все противостоящие нам советские войска уже будут уничтожены и после первых же крупных поражений СССР капитулирует».

Очевидно, Гитлер читал разведдонесения слишком тщательно, но советские военные не были такими некомпетентными, неповоротливыми и медлительными, как ему внушали. Самая сильная немецкая группа армий под командованием фельдмаршала фон Бока за три с половиной недели прошла по шоссе Минск – Москва более 450 миль[8] от Белостока до окраин Смоленска. Однако, овладев значительной территорией, она не достигла своей главной цели: не уничтожила советские армии. Трижды фон Бок пытался окружить их в Слониме, Минске и Смоленске, но трижды они выскальзывали из капкана. Уже к 16 июля немцы поняли, что война не будет увеселительной прогулкой, как они себе представляли. Местность изобиловала грязными дорогами, узкими мостами, лесами и болотами. Из-за проливных дождей дороги стали непроходимыми, а советские войска, придя в себя, сопротивлялись все упорнее. В Смоленске на Днепре, в 200 милях к западу от Москвы, немецкие войска натолкнулись на первую серьезную преграду. Только 7 августа 1941 года после трех недель ожесточенных боев ценой огромных и неожиданных потерь немцам удалось взять Смоленск.

Южная группа армий фон Рундштедта не разделила ошеломляющего успеха своего северного соседа. К первой неделе августа она добралась лишь до Житомира, расположенного более чем в 80 милях к западу от Киева и Днепра. Не сумев пробиться прямо на восток, фон Рундштедт развернул большое формирование на юго-восток, где сопротивление было гораздо слабее. Здесь после убедительной победы под Уманью немцы вырвались в долину Днепра, к концу августа захватили индустриальный район Днепропетровска и осадили Одессу. Однако, несмотря на эти безусловные успехи, немцам не удалось сломить сопротивление противника. После десяти недель боевых действий все еще значительные силы Красной армии сражались по всему фронту: к западу от Ленинграда, к востоку от Смоленска и к западу от Киева. Только теперь фон Рундштедт начал сознавать, как сильно недооценили русских.

«Вскоре после начала наступления я понял, что все написанное о Советском Союзе – чушь, – сказал фельдмаршал. – Все наши карты были неправильными. Дороги, отмеченные на картах как шоссе, оказывались проселками, а там, где были показаны проселки, мы находили первоклассные дороги. Даже железных дорог, которыми мы должны были пользоваться, просто не существовало. Или там, где на карте ничего не было, мы наталкивались на городок американского типа с фабричными зданиями и всем прочим».

Не сумев разгромить советские армии к западу от Днепра, Гитлер решил отложить первоначальный план наступления на Москву и попытаться окружить советские войска западнее Киева. Танки фон Бока направили на юг, а танки фон Рундштедта – на север с целью сомкнуть клещи за Киевом. Маневр был осуществлен блестяще: войска маршала Буденного уничтожены, более 600 тысяч советских солдат взяты в плен. Однако Киев не сдавался до 20 сентября, и до полного разгрома Красной армии было еще далеко.

Несмотря на разрастающиеся трудности обеспечения огромного войска, опередившего свои базы на сотни миль, несмотря на надвигающуюся зиму и тот факт, что советские войска не сдались к западу от Днепра, как планировалось, Гитлер принял решение наступать на Москву. Ко 2 октября не менее шестидесяти дивизий сосредоточились в Смоленске, и началось, по словам Гитлера, «величайшее в истории» победоносное наступление. К 15 октября передовые немецкие части подошли к Можайску и оказались в 65 милях от советской столицы. А затем вмешалась судьба. Зима наступила по меньшей мере на месяц раньше положенного срока. Сильные снегопады и морозы грянули не в середине ноября, а в середине октября, расстроив все планы немцев, задержанных и измотанных грязью и слякотью. Под Москвой появлялись свежие советские войска. Фон Браухич, как командующий, видел серьезную угрозу войску, не экипированному для ведения военных действий в зимних условиях, поэтому посоветовал немедленно отступить на оборонный рубеж, где войска могли бы спокойно перезимовать на теплых квартирах. Гитлер и слышать об этом не хотел. Поставив на захват Москвы свою репутацию, он требовал, чтобы армия выполнила обещания. 2 декабря была предпринята еще одна атака на город, однако жестокие морозы, длинные ночи, непроходимые леса и упорные защитники Москвы не пропустили войска фон Бока в столицу.

Четыре дня спустя, 6 декабря, началось первое советское контрнаступление. И здесь немецкий военный гений потерпел поражение. Как признал генерал Блюментрит, удар, нанесенный под руководством Жукова, застал немцев врасплох. «Русские провели подготовку в величайшей тайне, – сказал он, – а мы были плохо информированы о ресурсах и резервах, имевшихся в Красной армии».

Неудавшийся захват Москвы стал еще одним козырем Гитлера в борьбе с Генеральным штабом. Фельдмаршал фон Браухич, возражавший против зимнего похода на восток, был уволен с поста главнокомандующего сухопутными силами вермахта, а на его место Гитлер назначил самого себя. Поскольку он назначил себя военным министром еще в первые дни своего правления, верховным главнокомандующим вермахтом после увольнения фон Бломберга, то теперь он стал единым в трех лицах. Никогда еще ни один верховный главнокомандующий не обладал такой всеобъемлющей властью, как Гитлер в декабре 1941 года. Как глава государства, военный министр, верховный главнокомандующий вооруженными силами и главнокомандующий сухопутными войсками, он теперь мог единолично объявлять войну, принимать решения о способах ее ведения, строить планы и претворять их в жизнь. Хотя эти обстоятельства безусловно укорачивали цепочку командования, Гитлеру-фюреру было довольно сложно уволить Гитлера – главнокомандующего вермахтом, если Гитлер – командующий сухопутными войсками потерпел поражение.

Однако фон Браухич был не единственным высшим офицером, несогласным со стратегией Гитлера в России зимой 1941 года. Фон Рундштедт, чья группа армий «Юг» после победы в Киеве дошла до Ростова, также испытывал раздражение:

«Выполнив свои первые задачи, то есть окружив и уничтожив силы противника к западу от Днепра, я получил следующее задание: наступать на восток и взять Майкоп и Сталинград. Мы громко смеялись над этими приказами, ибо уже пришла зима, а до названных городов было почти 700 километров. Гитлер решил, что по замерзшим дорогам мы очень быстро дойдем до Сталинграда. Одновременно мне было приказано наступать к Майкопу, так как срочно требовалась нефть; и еще я должен был очистить Крым, чтобы лишить советскую авиацию крымских аэродромов. Хотя пришлось расколоть мои войска натрое, мы, тем не менее, сумели выдвинуть танковые части на восток до самого Ростова. Это привело к тому, что я получил сильно растянутый и незащищенный левый фланг. В конце ноября Красная армия атаковала Ростов с севера и юга; поняв, что не смогу удержать город, я отдал приказ об эвакуации. Еще раньше я просил разрешения отойти с этого протяженного плацдарма к реке Миус, примерно на 100 километров к западу от Ростова. Мне разрешили, и я начал очень медленно с боями отходить. Вдруг пришел приказ фюрера: «Оставайтесь на месте, больше ни шагу назад». Я немедленно телеграфировал: «Это безумие. Во-первых, войска не смогут удержаться; во-вторых, если они не отступят, то будут уничтожены. Или отмените этот приказ, или найдите кого-нибудь другого». В ту же ночь пришел ответ фюрера: «Я удовлетворяю вашу просьбу. Пожалуйста, сдайте командование». Затем я уехал домой».

Немецкие высшие офицеры расходятся в оценке решения Гитлера остановиться в ту зиму перед Москвой. Некоторые считают его правильным, другие – нет. Если фон Браухич склонялся к тому, чтобы просто отойти на зимние квартиры, фон Лееб и фон Рундштедт предлагали отвести немецкие войска на исходные позиции в Польшу. Однако ряд офицеров, в том числе фон Бок и фон Типпельскирх, считали, что попытка отступления в середине зимы повлечет за собой катастрофические последствия. Страшный пример отступления Наполеона из Москвы показывал, что тактическое отступление на этой стадии легко может превратиться в паническое бегство. Однако все соглашались с тем, что эта незавидная ситуация не сложилась бы, если бы Гитлер (как только стало ясно, что зима преградит путь к быстрой победе) удовольствовался успехами к западу от Днепра.

До того момента война складывалась весьма удачно для вермахта: поражений было немного, победы давались малой кровью. Русская зима все это изменила. Фюрер, свято веривший в скорый триумф, не позаботился о снабжении армии, на всю зиму застрявшей в русских степях. Не заготовили достаточно зимнего обмундирования, а имевшееся не поступало на фронт из-за трудностей на шоссейных и железных дорогах. Горючее и смазочные материалы, не годившиеся для низких температур, наносили серьезный урон технике. Морозы и снега уносили десятки тысяч человеческих жизней. Военно-воздушные силы также несли огромные потери, снабжая отдельные гарнизоны, разбросанные по огромному фронту.

К весне 1942 года немецкие потери были возмещены новобранцами и новой техникой из Германии. На востоке теперь стояли 200 – 220 дивизий, хотя численность каждой сократилась со штатных 12 – 15 тысяч до 8 – 10 тысяч человек. Государства-сателлиты – Финляндия, Румыния, Венгрия и Италия – предоставили еще 65 дивизий сомнительной боеспособности. Помогал Адольфу Гитлеру, новому главнокомандующему армией, претворять в жизнь его тактические озарения начальник штаба фон Браухича генерал-полковник Франц Гальдер. Фюрер был не в восторге от своего помощника; он ему не симпатизировал и не доверял. Однако Гальдер был талантливым штабистом, и поначалу Гитлер не мог без него обойтись. В то время как фюрер, совершенно не озабоченный зимними потерями, строил грандиозные планы летнего наступления 1942 года, Гальдера все больше тревожила растущая численность советских войск.

«В первые же шесть месяцев войны с СССР мы осознали, как сильно недооценивали возможности Советского Союза, – признал Гальдер. – Из заявлений пленных старших офицеров и других источников информации стало ясно, что даже если бы мы уничтожили все войска, имевшиеся в Красной армии на начало вторжения, в распоряжении Советского государства еще остались бы колоссальные людские и материальные ресурсы. Мы сразу попытались представить себе полную картину. Сопоставив сведения, получаемые из Финляндии, Румынии, Турции и Японии, я еще в начале лета 1942 года понял, что с конца 1942 года нам придется иметь дело с гораздо более многочисленными и лучше вооруженными русскими армиями, чем до тех пор. В июне я попытался объяснить это Гитлеру, но он пришел в бешенство. Когда я познакомил его с показателями производства русских танков, он разъярился и потерял всякое сходство с разумным человеком. Не знаю, не хотел он это знать или не верил, но в любом случае обсуждать с ним подобные вопросы было совершенно невозможно. Он орал с пеной у рта, грозил мне кулаками. Ни о каком спокойном обсуждении не могло быть и речи».

В мае 1942 года, остановив советское наступление на Харьков, обезопасив свой правый фланг захватом Севастополя и разгромом остатков сопротивления в Крыму, немцы начали летнее наступление на кавказские нефтяные месторождения. С середины июня они быстро пробивали коридор между Доном и Донцом. Через шесть недель одно формирование оказалось далеко за Ростовом, более чем в 250 милях к востоку от начального рубежа, а другое добралось до Сталинграда. Однако, завоевывая огромные территории, немцы снова не смогли захватить в капкан неуловимые советские армии. «Мы продвигались так быстро потому, что русские избегали решительных действий и берегли свои войска, – говорил Гальдер. – И в это Адольф Гитлер не мог поверить».

К концу августа немецкие передовые части были уже в 450 милях восточнее Ростова в центре кавказских нефтяных месторождений. Здесь из-за нарушения движения на железной дороге немецкая бронетехника на три недели осталась без горючего. А затем, вместо того чтобы закрепить свои завоевания в этом регионе, который был главной целью, Гитлер начал бросать жадные взгляды на Сталинград. Сгорая от нетерпения, желая поскорее захватить город, Гитлер стал переводить войска с Кавказа на север. Чем ожесточеннее сражались русские за Сталинград, тем настойчивее становился Гитлер. Видимо, название города было для него неким символом. Укрепляя Сталинградский фронт, он настолько ослабил Кавказский, что вспомогательное прежде наступление превратилось в основное.

В середине сентября 6-я армия под командованием фельдмаршала Паулюса пошла в атаку на Сталинград, но вскоре стало ясно, что советские войска настроены защищаться так же решительно, как Гитлер – наступать. После трех недель уличных боев немцы прекратили кровопролитные атаки на превращенные в крепости жилые здания и заводские корпуса Сталинграда и перешли к нелегкой осаде разбитого города. Правда, несколькими неделями ранее Гальдер рекомендовал прервать наступление на Сталинград, поскольку оно потеряло стремительность. Разгневанный Гитлер объяснил Гальдеру, кто командует операцией, и уволил его. Угождать Гитлеру и исполнять его капризы назначили генерал-полковника Курта фон Цейцлера, который умудрялся выполнять неблагодарную работу начальника штаба гитлеровской армии вплоть до 20 июля 1944 года, и только после разоблачения заговора против фюрера потерял свою должность.

Советское зимнее наступление 1942 года стало для немцев еще большим сюрпризом, чем зимнее контрнаступление под Москвой годом ранее. 19 ноября настроившаяся на долгую осаду Сталинграда 6-я армия Паулюса с ужасом обнаружила в своем северном фланге двадцатимильную брешь. Хотя некоторые офицеры, как и Гальдер, предупреждали Гитлера о неуклонном наращивании сил Красной армии, большинство верило в то, что успешные боевые действия в летний период полностью подорвали боеспособность советских войск. В общем, Гитлер отказался отвести армию Паулюса, несмотря на очевидную опасность.

И в этом случае коллективный военный немецкий разум выдал неверный ответ. Никто не предупредил Паулюса о том, что советские войска сосредотачиваются к востоку от Волги; наоборот, его уверили в том, что нет шансов на серьезное контрнаступление. Уверенность в разведданных была так высока, что защищать сектор Дона близ Калача поставили слабый корпус, состоявший из двух румынских и одной немецкой дивизии. Низкие боевые качества румынских формирований были общеизвестны; румыны были плохо подготовлены и имели мало противотанкового оружия. Тем не менее их поставили на жизненно важный сектор фронта; казалось, что они не боялись разбитой и уставшей Красной армии.

Румыны отступили под мощным ударом советских войск, не продержавшись и полсуток. Через два дня наступавшие продвинулись более чем на 40 миль до излучины Дона и взяли Калач. Наступавшие южнее Сталинграда части Красной армии обнаружили неподготовленные и не ожидавшие атаки немецкие дивизии. Через неделю они взяли в плен почти 65 тысяч немцев, захватили или уничтожили тысячу танков. К концу ноября русские клешни еще не сомкнулись, но Паулюс не пытался бежать: к тому времени в Берлине было принято решение «ни шагу назад». Деблокирующие войска попытались пробиться сквозь советское кольцо с юга, но были отброшены с огромными потерями. К концу года окружение двухсотпятидесятитысячной 6-й немецкой армии было завершено. Все надежды на освобождение рухнули. 2 февраля 1942 года фельдмаршал Паулюс с двадцатью тремя своими генералами официально подписал капитуляцию своей армии.

Вот что вспоминал генерал-лейтенант Вольфганг Пикерт, словоохотливый представитель люфтваффе: «В мои задачи входили попытки обеспечения 6-й армии с воздуха, однако наши ресурсы были совершенно неадекватными. Мы потеряли более пятисот транспортных самолетов, пытаясь доставить вооружение и продукты для четверти миллиона окруженных в городе солдат. Продовольственная проблема была столь острой, что скоро люди неделями питались замерзшими в снегу лошадьми. Попытки прорыва были обречены на неудачу, поскольку за нами расстилались лишь сотни километров промерзших степей. Фюрер приказал нам удерживать Сталинград любой ценой. Мы всегда недооценивали Красную армию, но зимой 1942/43 года наша разведка особенно сильно ошиблась в своей оценке численности советских войск».

К апрелю 1943 года стало ясно, что даже Гитлер не в силах выигрывать войны малой кровью. Триумфальный марш вдруг захлебнулся, отрезвив самые отчаянные головы. За шесть месяцев сражений в России, начиная с середины ноября 1942 года, вермахт потерял почти 1250 тысяч человек, 5 тысяч самолетов, 9 тысяч танков и 20 тысяч орудий.

Более сотни дивизий были уничтожены или прекратили существование как боевые единицы. Если бы интуиция фюрера не дремала, она уже тогда сообщила бы ему, что это всего лишь предвестник гораздо более страшных событий.

К весне 1943 года в России пришли в действие силы саморазрушения вермахта. Военная кампания, имевшая вначале все признаки успеха, балансировала на грани поражения. Каждое внезапное наступление заканчивалось «котлом»; каждый блестящий план приводил к полному краху. Несмотря на отдельные классические победы, призрак поражения не исчезал, а становился все более близким и грозным. Мастера молниеносных наступлений – блицкригов теперь мрачно обсуждали оборонительные действия и способы удержать то, что уже завоевали.

А ведь следовало лишь изучить происшедшее в России, чтобы понять, почему сложилась эта парадоксальная ситуация. Интуитивные догадки ефрейтора, управлявшего фельдмаршалами, оказались ошибочными. Хрустальный шар, показавший путь к победе над Чехословакией, Польшей, Норвегией и Францией, померк в ледяной атмосфере русской зимы. Ясновидение никогда не сможет заменить разумную стратегию, если речь идет о таком сильном и коварном противнике, как Красная армия. Гитлер совершил ошибку уже тем, что напал на СССР, а затем тратил силы на тщетные попытки одновременно захватить Москву и победить русскую зиму. На следующий год, не усвоив полученного урока, он снова бросил свои армии в наступление лишь для того, чтобы еще раз потерпеть поражение от Красной армии и новой зимы под Сталинградом.

Ошибочная и сверхоптимистичная аргументация фюрера поддерживалась совершенно недостоверной информацией, поставляемой разведкой. Разведчики постоянно недооценивали стойкость, упорство, боеспособность и промышленное производство Советского Союза. Предсказав победу немецкого оружия к западу от Днепра, разведслужбы и представить не могли, что советские войска способны броситься в наступление зимой 1941-го. Их легковесные прогнозы поощрялись и вдохновлялись фюрером, который принимал желаемое за действительное. Поскольку любому, кто набирался смелости, чтобы высказать мнение, отличное от мнения фюрера, грозила немедленная отставка, немногие позволяли себе погружаться в пессимизм или открыто смотреть правде в глаза.

И последнее: теперь Гитлер один занимал все важные военные посты. Рядом с ним не осталось никого, кто мог бы помешать ему совершить столько глупых и дорогостоящих ошибок, обуздать его безумные желания. Он отправил в отставку несогласных с ним фон Браухича, Гальдера и фон Рундштедта за невыполнение невыполнимых приказов и заменил их такими, как фон Лееб, фон Бок и Лист. Дисциплинированность и шанс на быстрое продвижение по службе надежно обеспечивали покорность немецкого Генерального штаба. Старшие офицеры звонко щелкали каблуками в ответ на любой грозный рык фюрера. А все это время солдаты и офицеры на фронте, страдавшие от холода, пуль и снарядов, может быть, удивлялись, но подчинялись, ибо были сознательно обмануты.

Глава 11 РЕШАЮЩАЯ ОШИБКА – СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ

Если пяти обсужденных нами ошибок было недостаточно для того, чтобы привести гитлеровский рейх к краху, то ошибка номер шесть сделала катастрофу неизбежной. Непростительной ошибкой стало решение о подстрекательстве Японии к вступлению в войну, хотя существовала опасность, что в этом случае Соединенные Штаты выступят на стороне Великобритании. 27 сентября 1940 года подписание Трехстороннего пакта между Германией, Италией и Японией придало официальный характер их тайным отношениям. По условиям этого десятилетнего военного и экономического альянса, государства «Оси» обязывались «сотрудничать и помогать друг другу в любых действиях по установлению и поддержанию нового порядка в Восточной Азии и регионах Европы».

На самом деле тесные отношения во имя разрушительных целей были установлены между нацистскими властями и Японией задолго до начала войны. Еще 31 января 1939 года генерал Осима, посол Японии в Берлине, вступил с Генрихом Гиммлером в заговор, целью которого было убийство главы так называемого дружественного государства. В документе за своей подписью Гиммлер доложил, что японский посол Осима сотрудничает с немецкой разведкой в рамках долгосрочного плана «отделения от России Кавказа и Украины». Гиммлер также написал, что «Осиме уже удалось перебросить через кавказскую границу десять русских с бомбами. Эти русские должны были убить Сталина. Еще несколько завербованных русских были застрелены при переходе границы».

В тот период Германия почти не предпринимала попыток вовлечь Японию в войну. Но как только созрело решение напасть на Россию, возникла необходимость связать Англию по рукам и ногам, пока вермахт будет занят на Востоке. Для этого, с немецкой точки зрения, не помешала бы помощь Японии на тихоокеанском театре военных действий. Стабильный поток американских товаров через Атлантику и неограниченные поставки по ленд-лизу вооружения, боеприпасов и многих товаров в Англию, вероятно, стимулировали появление сверхсекретной директивы фельдмаршала Кейтеля от 5 марта 1941 года. В документе говорилось: «Фюрер приказал спровоцировать активное участие Японии в военных действиях», а также: «Следует усилить военную мощь Японии на основе военного опыта Германии, оказывая ей военную, экономическую и техническую поддержку». Не скрывалась и цель этой помощи: быстро разгромить Англию и таким образом удержать Соединенные Штаты от вступления в войну.

На более поздних стадиях подготовки к вторжению в СССР Японию постоянно информировали о намерениях Германии. Иоахим фон Риббентроп, как министр иностранных дел, вел большую часть переговоров, стараясь вовлечь Японию в войну, однако японцев нелегко было убедить в том, что самое выгодное для Германии является самым выгодным и для Японии. Сам Адольф Гитлер помогал фон Риббентропу разжигать алчность японцев. Хотя фюрер подстрекал Японию развязать войну только против Великобритании, он сознавал, что любая японская интервенция на Тихом океане может спровоцировать вступление в войну Соединенных Штатов. Тем не менее, Гитлер сознательно шел на этот риск, уверенный в том, что последствия вмешательства американцев проявятся слишком поздно и уже не скажутся на печальной судьбе Англии. Этот роковой просчет Гитлера отчетливо просматривается в документе из трофейного архива германского министерства иностранных дел, а именно из отчета, датированного 4 апреля 1941 года, «о беседе фюрера и японского министра иностранных дел Мацуоки в присутствии рейхсминистра иностранных дел и начальника рейхсканцелярии Мейснера в Берлине».

В частности, в документе говорится:

«Япония сделает все возможное, чтобы избежать войны с Соединенными Штатами. Если Япония примет решение напасть на Сингапур, то японский военный флот должен быть готов к войне с США, так как Америка, вероятно, выступит на стороне Великобритании. Лично он (Мацуока) убежден в том, что можно дипломатическими средствами удержать Соединенные Штаты от вступления в войну на стороне Великобритании. Однако армия и флот должны рассчитывать на худший вариант развития событий, то есть на войну с Америкой. Такая война может продлиться пять лет или больше и принять формы партизанской войны на Тихом океане и в южных морях. По этой причине немецкий опыт ведения партизанской войны представляет огромную ценность для Японии. Речь идет о самых результативных методах ведения такой войны и использовании на японских подводных лодках всех технических новшеств, в частности современных перископов.

В конце беседы Мацуока попросил фюрера проследить, чтобы германские власти предоставили все необходимые японскому флоту и армии усовершенствования и изобретения.

Фюрер дал обещание и подчеркнул, что Германия тоже считает конфликт с Соединенными Штатами нежелательным, однако уже выделила средства на этот случай... Германия также приняла меры к тому, чтобы ни один американец не высадился в Европе. Германия будет самым энергичным образом сражаться против Америки, используя свои подводные лодки и авиацию. Благодаря накопленному военному опыту, которого нет у Соединенных Штатов, Германия имеет несомненное преимущество, не считая того, что немецкие солдаты по всем параметрам превосходят американских.

В дальнейшем ходе дискуссии фюрер указал, что Германия, со своей стороны, немедленно возьмет на себя ответственность за все последствия, если Япония будет втянута в конфликт с Соединенными Штатами. Не имеет значения, кто первый вступит в войну с США: Германия или Япония... Германия безотлагательно начнет военные действия в случае войны между Японией и Америкой, поскольку сила государств – участников Трехстороннего пакта в их совместных действиях; они не должны позволить разбить каждое поодиночке – в этом была бы их слабость...»

Убедив таким образом Японию в своей решимости поддержать любые ее действия, фюрер предоставил Риббентропу выполнение задачи по вовлечению союзницы в войну. Во внешней политике Гитлер полагался на мнение Риббентропа, несмотря на его неспособность правильно оценить отношение Англии к падению Франции. Геринг не был так уверен во внешнеполитических талантах Риббентропа. «Когда я усомнился в способности Риббентропа решить британскую проблему, фюрер возразил, что Риббентроп знает лорда Такого-то и министра Сякого-то. На что я ответил: «Да, но трудность в том, что и они знают Риббентропа», – заявил Геринг.

Вероятно, японцы также «знали Риббентропа», ибо, ведя с ним беседы о ходе военных действий, они ни разу не обмолвились о своем намерении напасть на Соединенные Штаты. До 28 ноября 1941 года японский посол в Берлине Осима и Риббентроп обсуждали возможность вступления Японии в войну.

Удалось перехватить некоторые дипломатические депеши, посланные Осимой в Токио. В них посол докладывал, как Риббентроп убеждал Японию не упустить прекрасную возможность установить новый порядок в Азии. Если Япония промедлит, сказал немецкий министр иностранных дел, тогда на нее обрушится объединенная мощь Британии и Соединенных Штатов. Риббентроп настаивал на том, что Япония должна принять решение о войне с Британией и Соединенными Штатами, а затем раскрыл планы Германии. К весне 1942 года намечалось загнать Сталина глубоко в Сибирь, а затем лишить Британию влияния на Ближнем Востоке, в Африке и Средиземноморье. Осима спросил, намеревается ли сама Германия начать военные действия против Соединенного королевства. «Германия, разумеется, провела всю необходимую подготовку, – последовал классический ответ Риббентропа, – однако поступила информация о том, что в Англии не все гладко. Например, нам стало известно, что в рядах консерваторов произошел раскол, влияние Черчилля ослабевает, а Бевин, лидер лейбористской партии, выступает за революционные меры». Неудивительно, что после такого ответа Осима предпочел не посвящать Риббентропа в намерения Японии[9].

Девять дней спустя японцы разбомбили Перл-Харбор.

«Нападение японцев на Перл-Харбор было для нас полным сюрпризом, хотя и приятным, – сказал Геринг. – Гитлер объявил войну Соединенным Штатам, так как был убежден в неизбежности этой войны. Переизбрание президента Рузвельта поставило в этом деле точку. До того момента фюрер пытался избежать откровенного разрыва с Соединенными Штатами; германскому военному флоту приказали безнаказанно пропускать американские корабли, хотя было известно, что они загружены вооружением для Англии. Поскольку Япония выступила агрессором, по договору мы не обязаны были поддерживать ее, однако Гитлер испытывал благодарность к японцам и, вероятно, действовал импульсивно».

Только в будущем историки смогут компетентно рассудить, было ли правильным мнение Гитлера о неизбежности войны с Соединенными Штатами. Можно лишь гадать, объявил бы конгресс войну немедленно, если бы фюрер повел себя иначе и попытался ограничить военную деятельность Японии в Тихом океане лишь борьбой с Британией. Мы никогда не получим ответа на вопрос, как поступил бы президент Рузвельт, если бы 7 декабря 1941 года Япония напала на Сингапур, Гонконг и голландскую Ост-Индию, а американские владения оставила бы в покое. Однако с уверенностью можно сказать, что в этом случае вступление Америки в войну затянулось бы на много месяцев, в течение которых конгресс вел бы дебаты по поводу дальнейших действий. А те месяцы в начале 1942 года имели колоссальное значение.

Однако фюрер предпочитал верить в то, что поддержка готовой к войне Японии перевесит сопротивление неподготовленной Америки. Огромный промышленный и военный потенциал Соединенных Штатов не производил на него особого впечатления. Как сказал однажды Геринг, «американцы не умеют строить самолеты; у них хорошо получаются лишь холодильники и электробритвы». Похоже, Гитлер разделял это мнение, но вскоре ему пришлось свое мнение изменить.

Глава 12 ПОСЛЕДНЯЯ ОШИБКА – ЭЛЬ-АЛАМЕЙН

Как только Гитлер навлек на рейх объединенную мощь Британской империи, СССР и Соединенных Штатов, шансы Германии на победу во Второй мировой войне стали весьма сомнительными. Но если бы немцы воспользовались возможностями, открывшимися им после Перл-Харбора, война, вполне вероятно, продолжалась бы еще много лет, а в Европе вообще зашла бы в тупик. Единственный шанс, остававшийся у Германии в 1942 году, был тем, который она отбросила в 1940-м. Следовало снова попытаться выбить британцев из Средиземноморья, запечатав восточный и западный подступы к морю. В июле 1942 года эта цель еще была достижима, поскольку победоносные немецкие войска как раз дошли до Эль-Аламейна, находившегося в ошеломляющей близости от Александрии и Суэцкого канала. С захватом Суэцкого канала перед высшим немецким командованием открылись бы неисчислимые перспективы. Изгнав британцев из Северной Африки, немцы взяли бы Мальту, Гибралтар и Кипр, то есть все Средиземноморье, или, пройдя через Средний Восток, гигантскими клешнями соединились бы со своими войсками, движущимися через Кавказ. Любое из этих наступлений предотвратило бы разгром под Сталинградом, не позволило бы союзникам высадиться в Северной Африке и удержало бы в войне Италию. Однако блестящими возможностями Эль-Аламейна, как и многими прежними, немцы не воспользовались. Это была ошибка номер семь. Человека, предоставившего Третьему рейху последний шанс избежать поражения, звали Эрвин Роммель.

Мало о ком из генералов при их жизни писали так много, как о фельдмаршале Роммеле. И редко оценка военных достижений полководца была столь противоречива. Одни превозносили его как военного гения, другие называли некомпетентным выскочкой. Не подлежит сомнению тот факт, что сам Гитлер вкупе с Геббельсом начал творить легенду о Роммеле, но прославила его, как творца успехов 8-й армии в пустыне, пресса западных союзников. Странно, что высшие офицеры немецкого Генштаба сделали больше всего для того, чтобы дискредитировать Роммеля и приписать его победы удаче, а не его выдающимся талантам.

Внешность Роммеля была весьма заурядной. Он был среднего роста; на его непримечательном лице выделялся лишь дерзкий и решительный подбородок. В Первую мировую войну младший офицер Роммель получил высшую награду Германии за мужество – «За заслуги», эквивалент британского Креста Виктории. Однако, несмотря на эту награду, его интеллектуальный потенциал не сочли достаточным для дальнейшего обучения в качестве офицера Генерального штаба. Правда, когда к власти пришел Гитлер, Роммеля назначили обучать личную охрану фюрера военной тактике. Роммель прекрасно воспользовался близостью к Гитлеру и в польской кампании уже командовал танковой дивизией. С помощью Геббельса роль этого соединения во французской кампании широко освещалась в прессе, поскольку Роммель уже был любимым генералом фюрера. В марте 1941 года после того, как итальянцев разгромили в Западной пустыне и вышвырнули из Киренаики, Роммель прибыл в Триполи со своим прославленным корпусом «Африка», состоявшим из двух до зубов вооруженных бронетанковых дивизий.

Военные действия, с переменным успехом развивавшиеся в Северной Африке в следующие восемнадцать месяцев, часто и подробно описывались в различной литературе. Военное искусство Роммеля, дважды отгонявшего британцев к египетской границе и ловко ускользавшего из-под удара при британском контрнаступлении, завоевало ему славу гениального тактика. Заняв позиции под Эль-Аламейном в июле 1942 года, он хвастливо заявлял, что будет в Каире через «три-четыре дня». Но удача изменила ему. Измотанные, оторванные от своих баз немецкие войска обнаружили, что оборона генерала Окинлека не так уязвима, как полагал их командующий. После первых двух попыток прорвать британскую оборону корпус «Африка» остановился на отдых. Фельдмаршал Монтгомери, сменивший Клода Окинлека, собрал значительные силы и атаковал Эль-Аламейн 23 октября 1942 года. Десять дней спустя корпус «Африка» отступил к Триполи. Роммель, находившийся в это время в госпитале в Германии, срочно вернулся в свой корпус. Однако было уже слишком поздно: Германия потеряла свой последний шанс на захват Суэцкого канала.

Что же помешало немцам продвинуться за Эль-Аламейн в июле 1942 года? Абсолютная неспособность германского высшего командования предвидеть, к чему могла бы привести их победа при Эль-Аламейне. Любопытно, что на этот раз Гитлер и его военные советники проявили удивительное согласие. Североафриканскую кампанию считали в Берлине вспомогательной; ни фюрер, ни Генеральный штаб не воспринимали ее всерьез. Присутствие немецких войск в Африке считалось политическим жестом, необходимым для успокоения Муссолини. Согласно свидетельству генерала Риттера фон Тома, преемника Роммеля в пустыне, Гитлер был совершенно уверен в способности итальянцев удержать Африку собственными силами. Потому он считал, что одной-двух немецких дивизий будет вполне достаточно для того, чтобы поддержать итальянцев и не дать Муссолини перебежать на сторону врага.

Это мнение энергично поддерживал генерал-полковник Франц Гальдер, начальник Генерального штаба, который также выступал против участия немецких войск в военных действиях на Средиземноморье. Он постоянно напоминал Гитлеру об опасности разбрасывания ресурсов. К тому же Гальдер был невысокого мнения о полководческих талантах Роммеля и, возможно, поэтому старался удерживать немецкие войска подальше от Африки.

Вот что говорил Гальдер о причинах малого количества немецких войск в Африке:

«Лично я считал североафриканскую проблему чисто политической. Мы понимали, что Италии важно сохранить африканское побережье, но, поскольку на море господствовали англичане, я настаивал на отправке в Африку не более трех-четырех дивизий. С такими малыми силами мы могли только защищать итальянские территории как можно дольше. Разумеется, если бы представился шанс для наступательных действий, мы бы воспользовались им. Однако в целом мы просто тянули время. В конце концов ситуация все равно сложилась бы не в пользу итальянцев, но мы стремились оттянуть разгром. Три-четыре дивизии, брошенные на достижение этой цели, не казались слишком дорогой платой.

В последний раз я обсуждал это с Роммелем весной 1942 года. Тогда он сказал мне, что завоюет Египет и Суэцкий канал, а потом заговорил о Восточной Африке. Я не смог сдержать неучтивой улыбки и спросил, что ему для этого потребуется. Оказалось, он хотел бы получить еще два бронетанковых корпуса. «Даже если бы они у нас были, как бы вы снабжали их?» – спросил я. «Меня это не касается; это ваша проблема», – ответил он. Чем хуже складывалась ситуация в Африке, тем больше требовал Роммель. Откуда возьмется помощь, его не интересовало. Затем стали жаловаться итальянцы, терявшие свой флот. Если историкам в конце концов удастся распутать клубок африканских событий, это будет чудом, так как Роммель умудрился создать такой хаос, в котором вряд ли кому-нибудь удастся разобраться».

3 октября 1942 года, всего за несколько недель до атаки Монтгомери на Эль-Аламейн, Роммель, казалось, еще не сомневался в благополучном исходе африканской кампании. В тот день в Берлине он хвастался перед группой иностранных журналистов: «Сегодня мы стоим в ста километрах от Александрии и твердо намерены войти в Египет. Мы не зашли бы так далеко, если бы не были уверены в победе. Можете не сомневаться, мы крепко держим все, что завоевали...»

Предназначались ли эти слова для спокойствия тех, кто находился в рейхе, или Роммель действительно верил в то, что говорил, трудно сказать. По свидетельству генерал-майора Иоганна Крамера, командира одной из дивизий корпуса «Африка», трудности со снабжением в Эль-Аламейне сильно тревожили Роммеля. «Эль-Аламейн был потерян еще до начала сражения, – сказал Крамер. – У нас не было горючего. Огромные запасы горючего и снаряжения были рассредоточены по Италии; предполагалось, что итальянцы будут подвозить их, но они не смогли это сделать. Роммель давно знал, что война в Северной Африке безнадежна, и не потому, что не хватало оружия или продовольствия, а из-за нехватки горючего. Как только был потерян Эль-Аламейн, Роммель призвал Гитлера закруглить военные действия, чтобы избежать больших потерь, которые в конечном счете мы понесли на мысе Бон в Тунисе».

Как мы видим, генерал Крамер несколько туманно подтвердил мнение генерала Гальдера: рискованная североафриканская затея споткнулась о проблему снабжения. Хотя последующие поколения, несомненно, будут считать Роммеля блистательным тактиком, очевидные недостатки в области управления лишат его славы великого генерала. Его личные административные промахи были приумножены верховным командованием, упорно не желавшим принимать всерьез африканский театр военных действий и посылать в пустыню достаточное количество войск. Оглядываясь назад, можно сказать, что, если бы в июле 1942 года на помощь Роммелю отправили еще две-три хорошо снаряженные дивизии, вермахт получил бы отличные дивиденды на вложенный капитал. Эти дивизии без ущерба можно было выделить из бездельничавших во Франции формирований. Они охраняли берега Ла-Манша в то время, когда было ясно, что у союзников нет сил для преодоления «Атлантического вала». Сильный, как всегда, задним умом фельдмаршал Кейтель признал ошибку Эль-Аламейна следующими словами:

«Одним из величайших шансов, который мы упустили, был Эль-Аламейн. Я сказал бы, что тогда, в разгар войны, мы были ближе к победе, чем в любой момент до или после. Совсем немного требовалось, чтобы завоевать Александрию и пробиться к Суэцу и Палестине. Но именно там мы не были достаточно сильны из-за расстановки наших сил; главным образом из-за войны против СССР».

Поражение корпуса «Африка» повлекло за собой три важных последствия: изгнание войск «Оси» из всей Африки, уничтожение огромного немецкого формирования в Тунисе и представившуюся западным союзникам возможность атаковать южную оконечность Европы. Все это в течение нескольких месяцев. Слишком долго цепляясь за Эль-Аламейн, Гитлер, как обычно, упустил шанс своевременного отступления. 2 ноября Роммель с огромными потерями начал отход к Триполи. Не имея сил держать оборону в пустыне, он умело, но слишком поспешно отошел к линии Марет. Этот рубеж был ранее построен французами за тунисско-триполитанской границей, как защита от итальянцев.

Роммелю понадобилось менее трех месяцев, чтобы отступить на 1400 миль, а 8 ноября 1942 года союзники осуществили свой первый крупномасштабный морской десант на побережье Касабланки, Рабата, Орана и Алжира во французской Северной Африке. Немецкое военное мышление, чью косность уже продемонстрировала ошибочная оценка британских и советских ресурсов, продолжало накапливать промахи в Северной Африке. Несмотря на разветвленную шпионскую сеть в контролируемой правительством Виши французской Африке, несмотря на армаду из 850 военных и торговых судов, бороздящих открытые воды Атлантики, немцы были захвачены врасплох известием о союзном десанте. Адмирал Кранке, впоследствии отвечавший за организацию морской обороны Западной Европы, признал, что немецкий военный флот даже не подозревал о передвижениях союзников:

«Как подготовка, так и продвижение десантных судов остались вне поля зрения немецкого военного флота, и подводные лодки не были вовлечены в боевые действия у африканского побережья».

В результате союзного десанта все войска «Оси» оказались зажатыми между 8-й армией Монтгомери, наступавшей с востока, и вновь прибывшими англо-американскими войсками генерала Эйзенхауэра, атаковавшими с запада. В безнадежной попытке исправить неисправимую ситуацию Гитлер, наконец, сделал то, что отказывался делать в начале 1942 года, когда эти действия были бы полезными. Он послал в Африку подкрепления и снаряжение. Но если восемью месяцами ранее эти войска дошли бы до Суэцкого канала, то в марте 1943 года они могли лишь удерживать неудобный плацдарм в Северной Африке, надеясь помешать западным союзникам беспрепятственно пользоваться Средиземным морем. С Роммелем на восточном фланге и генерал-полковником фон Арнимом на западном немцы сопротивлялись союзникам до апреля 1943 года, когда была прорвана линия Марет. Роммель вернулся в Германию, слишком больной, чтобы продолжать свою войну. Он оставил весь корпус «Африка» под командование генерала фон Арнима. Корпус, разросшийся до 120 тысяч человек, продолжал тщетную борьбу еще месяц. Никаких серьезных мер для эвакуации этих войск не было предпринято, ибо фюрер решил, что они не отступят и будут сопротивляться до последнего человека. Таков был приказ (уже дорого обошедшийся вермахту в СССР), из-за которого до конца Второй мировой войны смерть соберет огромный урожай. 13 мая 1943 года все итальянские и немецкие войска в Тунисе численностью около 250 тысяч человек капитулировали. Средиземное море вновь всецело принадлежало западным союзникам, и ничто не мешало их вторжению в Европу и ее освобождению.

Следующие пятьдесят восемь дней англо-американские войска готовились к штурму подбрюшья Европы. 10 июля 1942 года была захвачена Сицилия. Две недели спустя на фашистском большом совете первый диктатор «Оси» Бенито Муссолини был свергнут и арестован. Эти события, фактически завершившие участие Италии в войне, стали кульминацией длинного и непрерывного ряда неудач, поражений и унижений, перенесенных итальянским народом в партнерстве с нацистской Германией. С неожиданного вступления в войну 10 июня 1940 года, пытаясь урвать свою долю плодов от бесспорной победы, Италия постоянно мешала Германии. Кейтель и Йодль заявляли о нежелательности помощи Италии; но раз она вступила в войну, ее приходилось поддерживать. Самовольное нападение Муссолини на Грецию и Египет вовлекло Германию в балканскую и африканскую кампании, хотя она предпочитала сконцентрировать свои усилия в Европе. Как мы уже видели, вместо того чтобы оказать Италии в Средиземноморье действенную помощь, раздраженные Гитлер и его генералы без энтузиазма отнеслись к военным действиям, которые считали боями второстепенного значения. В результате была упущена очень важная победа в Средиземноморье, а немецкие войска истощили свои силы в бесплодной попытке поддержать многочисленные, но бездарно управляемые итальянские армии.

К 1943 году Италия прошла во Второй мировой войне бесславный путь. Ее войска были отброшены греческой армией, гораздо меньшей по численности и хуже вооруженной. Ее флот прятался в гаванях с разгрома у Таранто 11 ноября 1940 года. Изгоняя армию маршала Грациани из Египта и Киренаики в 1941 году, крошечное формирование генерала Уэйвелла взяло в плен более 130 тысяч итальянцев. В том же 1941 году была потеряна итальянская Восточная Африка, включая Эритрею, итальянское Сомали и Абиссинию. Разгром в Тунисе завершил уничтожение Итальянской африканской империи и большей части итальянских войск. Вторжение в Сицилию, когда итальянские дивизии просто сложили оружие к ногам союзников, показало, насколько равнодушен итальянский народ к исходу войны. Когда после высадки союзников на Сицилию Гитлер отказался послать Муссолини подкрепления, престиж дуче был подорван настолько, что 24 июля 1943 года девятнадцать из двадцати шести членов фашистского большого совета предложили ему подать в отставку. Главой правительства стал маршал Бадольо, который открыто заявлял о поддержке «Оси», но уже через три недели вел тайные переговоры с западными союзниками.

Все это время немецкая военная разведка демонстрировала полную неспособность разгадать намерения западных союзников и итальянцев. Вторжение на Сицилию было для нее сюрпризом. «Мы были уверены, что союзники сначала нападут на Сардинию», – признал генерал-полковник Штудент, в то время командовавший немецкими парашютно-десантными войсками в Италии.

Свержение Муссолини также застало немцев врасплох. И о капитуляции Бадольо, тайно подписанной 3 сентября 1943 года, им ничего не было известно до 8 сентября. «Я узнал о капитуляции Италии по радио 8 сентября, – сказал генерал-полковник фон Витингоф, командовавший 10-й немецкой армией в Италии. – Хотя мы подозревали, что нечто подобное может случиться, капитуляция нас ужасно шокировала».

Следует признать, что, несмотря на три промаха разведки, Генеральный штаб с похвальной скоростью сумел оправиться от этих неожиданных ударов. На Сицилии немцы затянули бои на тридцать восемь дней, что впоследствии сильно сократило период благоприятной погоды для военных действий союзников в Италии. Услышав о свержении Муссолини, Генштаб незамедлительно послал в Италию подкрепления для защиты находившихся там немецких войск и для обороны южных границ рейха. Наконец, когда было объявлено о капитуляции правительства Бадольо, Генштаб безжалостно взял на себя руководство рвавшейся из-под контроля ситуацией. Немецкие офицеры просто входили в соседние итальянские казармы и приказывали бывшим союзникам сложить оружие. «У нас не возникало никаких трудностей с итальянцами, – вспоминал фон Витингоф. – Они были так же поражены объявлением о капитуляции, как и мы, и понятия не имели, что делать дальше. Я знал лишь одного итальянского командира дивизии, который отказался отдать своим войскам приказ разоружиться. Он был застрелен немецким конвоиром, когда потянулся к пистолету. Я так и не понял, собирался ли итальянец сопротивляться или хотел сдать личное оружие. Это был единственный инцидент такого рода».

На случай вторжения западных союзников в материковую Италию немецкий план предусматривал медленное отступление к Апеннинам и эвакуацию. Роммель, который теперь командовал группой армий в северной Италии, был главным сторонником скорейшей капитуляции южной Италии. Он полагал, что при полном контроле англо-американцев над морем любой южный рубеж может быть отрезан союзным десантом. Когда выяснилось, что итальянцы не представляют опасности, разбегаясь по домам, когда стало ясно, что союзники удерживают плацдарм в Салерно, фельдмаршал Кессельринг, главнокомандующий войсками в южной Италии, счел отступление преждевременным и решил сражаться к югу от Рима до последней возможности. Таким образом, если верить фон Витингофу, первоначальный план ухода из Италии был пересмотрен, и в начале октября принято решение построить зимний рубеж с горами Абруцци в центре, рекой Сангро на востоке и рекой Гарильяно на западе. Здесь, за грандиозными естественными преградами, немцы подготовили оборону южной Италии. Ожесточенные бои за Ортону, Кассино и Анцио продолжались всю зиму и весну, но 4 июня 1944 года Рим был взят союзниками.

Нежданная стабилизация Итальянского фронта была единственным ярким пятном в сгущающихся над Германией тучах. Все больше обострялась проблема пополнения армии, уже к середине 1943 года расчеты зенитных батарей рейха укомплектовывали пятнадцатилетними мальчишками. Пополнения требовались и военно-воздушным силам, а военный флот был вынужден пожертвовать частью личного состава для возмещения страшных потерь сухопутной армии. С ребяческой капризностью Геринг соглашался на использование своих летчиков в наземных операциях, только если он сохранял контроль над их действиями. Так внутри вермахта образовались несколько армий со своей цепочкой командования и личной ответственностью перед фюрером. Чтобы не уступать Герингу, Гиммлер создал собственные дивизии СС, а Дениц настоял на том, чтобы военные моряки подчинялись ему, а не армейским структурам. Предполагалось, что эти независимые формирования должны сражаться в рамках армии, но постоянная грызня и мелочная ревность практически делали невозможным единое командование.

Обсуждая события того периода, генерал Варлимонт пишет:

«Неудачи рокового ноября 1942 года еще больше способствовали развалу структуры верховного командования. 2 ноября Роммель отступил из Эль-Аламейна; 8 ноября англо-американский десант неожиданно высадился во французской Северной Африке; 29 ноября был окружен Сталинград. Геринг ворошил тлеющие угли, бесцеремонно и безответственно вмешиваясь во все дела. В тот период организовывались полевые дивизии люфтваффе, и Геринг не желал, чтобы его летчики сменили свои серо-голубые мундиры на серую форму сухопутных сил... Особое положение СС еще более усугубляло трудности командования. Несмотря на тактическое подчинение армии, все растущее количество дивизий СС пользовались собственными каналами во всех вопросах снабжения. С их точки зрения, кто бы в чем бы ни обвинял армию, особенно Генштаб, был прав.

Таким образом только Гитлер видел полную картину. И теперь он более, чем когда-либо, развлекался, передвигая дивизии и меньшие формирования, особенно бронетанковые, из одного региона в другой и пытаясь лично вникнуть в каждую мелочь. Разумеется, это отвлекало от своевременного обсуждения таких важных проблем, как вооружение Соединенных Штатов, воздушная война на уничтожение, опасная ситуация на Балканах и разложение итальянской армии (сотрудничеством с нашими союзниками пренебрегали). Гитлер менее всего желал читать доклады о подобных событиях, как и разведдонесения о все растущей мощи советских войск, особенно во времена Гальдера. Гитлер не признавал такую информацию и считал ее отражением пораженческих настроений Генерального штаба. Самообман постепенно распространялся на все области; дутые числа заменяли численный состав реальных дивизий; приказы отдавались, но не принимались меры для их выполнения. Предполагалось, что, фанатически цепляясь за отдельные пункты, можно предотвратить потерю целых областей. В то же время ресурсы армии растрачивались впустую со все возрастающей скоростью...»

Так расставлялись декорации для сцены полного разгрома. Всего три года тому назад, в сентябре 1940 года, Гитлер, хозяин континента, грозил кулаками и изрыгал проклятия в адрес своего единственного оставшегося врага – оглушенной и обессиленной Англии, находившейся всего в 20 милях от него. Теперь, в сентябре 1943 года, этот эрзац-Наполеон следил за своей быстро съеживающейся империей, осажденной с севера, юга и востока наступающими армиями многочисленных и сильных врагов. И за эту трансформацию он должен был прежде всего винить самого себя. Однако приближать падение Третьего рейха ему искусно помогали офицеры вермахта, слишком недальновидные, слишком косные, слишком дисциплинированные, слишком неинформированные, слишком слабые, слишком испуганные и слишком честолюбивые для того, чтобы спасти себя и своих соотечественников от безумного курса, предначертанного фюрером.

В те прежние годы победа не раз была в пределах досягаемости Третьего рейха. Однако во всех случаях делался неверный шаг, принималось глупое решение. Будущие поколения апологетов Третьего рейха попытаются объяснить его поражение, разглагольствуя об объединенной военной и экономической мощи его врагов. Они забудут упомянуть о том, что в течение трех лет Германии принадлежала вся власть, вся мощь, все природные и промышленные ресурсы, весь опыт и все победы. Они не захотят вспомнить, что против целого континента, работавшего на войну, стоял только один остров, отделенный тысячами миль океана от тех, кто хотел помочь ему. Они скроют тот факт, что Германия нападала на государства, которые ее лидеры считали достаточно легкой добычей. Люди, а не машины принимали те решения. Ошибки, которые привели к разгрому, совершали немцы, и никто другой.

Вспомним ошибки Третьего рейха – Дюнкерк, СССР, Эль-Аламейн и остальные. Некоторые решения Гитлер принимал единолично, в других его поддерживал Генеральный штаб, третьи принимались под влиянием неверных сведений собственной разведки. Однако даже в тех случаях, когда выбранный путь был заведомо абсурдным, когда смертельной опасности подвергались тысячи немцев, мало кому из лидеров Третьего рейха, военных и политических, хватало честности и мужества высказать неодобрение или несогласие. Немцы выполняли глупые, жестокие, требовавшие множества жертв, бесчеловечные приказы и оправдывали свое поведение тем, что истинные немцы должны повиноваться, а не думать. Каждая ошибка, приближавшая полный разгром рейха, состояла из одних и тех же компонентов: фюрера, ведомого не логикой, а интуицией; группы советников, постоянно недооценивавших нравственные и физические способности противников; военную клику, добровольно остававшуюся в неведении и слишком дисциплинированную или своекорыстную, чтобы протестовать, когда выплывала правда. И опять – неоднократное повторение в данном случае полезно – эти ошибки совершали люди, и совершали в Германии.

К концу 1943 года немецкий народ на примере своих лидеров убедительно продемонстрировал, что не обладал мудростью, смелостью и верой для того, чтобы одержать победу. С того момента все решало лишь Время. На своем пути к поражению Германия поднялась к вершинам головокружительного успеха, а затем, не имея сил забраться выше, начала мучительно скатываться в зловещую бездну. Но прежде чем рухнуть в пустыню окончательного разгрома, Третьему рейху суждено было испытать отчаяние и страдания, масштаба которых не знала прежде немецкая нация. Больше нет вопроса, проиграла ли Германия свою вторую великую войну. Остался единственный вопрос: когда это случилось?

КНИГА ВТОРАЯ Поражение на западе

Часть четвертая ВТОРЖЕНИЕ

Глава 13 «АТЛАНТИЧЕСКИЙ ВАЛ» И ЕГО ЗАЩИТНИКИ

В конце 1941 года, после того как немцы не сумели взять Москву, война на два фронта стала грозной реальностью. Вступление в войну Соединенных Штатов означало возможность вторжения на континент с запада. Германия потеряла свободу выбирать врага, не опасаясь угрозы с тыла. Глаза высших генералов опасливо забегали из стороны в сторону. Верховное командование больше не могло твердо смотреть в одном направлении.

Гитлер стал искать в своем окружении человека, который смог бы обеспечить безопасность на западе в то время, как его армии увязали в войне с СССР. Выбор был очевиден. Единственным генералом, которому постоянно сопутствовали победы, был сдержанный, профессиональный фельдмаршал фон Рундштедт. В начале 1942 года фельдмаршал пребывал в одной из своих периодических отставок. Эту отставку спровоцировала его ссора с фюрером из-за того, что группе армий «Юг» не позволили отойти на зимние позиции на Кавказе. Правда, фельдмаршалу не пришлось долго сидеть без работы.

Фон Рундштедт всегда трезво оценивал потенциал Британии и постоянно предупреждал верховное командование об угрозе с запада. Зная об интересе старика к этому театру военных действий и играя на чувстве долга и преданности фатерланду, Гитлер сумел убедить его снова взять в руки маршальский жезл. В марте 1942 года фон Рундштедт прибыл во Францию, в Сен-Жермен, чтобы занять пост главнокомандующего западными армиями.

Весь 1942 год Гитлер еще верил в победу над Советским Союзом. Несмотря на провал под Москвой, у него оставалась причина для ликования – победный марш южных армий к Дону. Фюрер сосредоточил главные ресурсы на захвате Сталинграда, но близкая победа обернулась разгромом. Потеряв под Сталинградом 6-ю армию Паулюса, немецкие войска на востоке были вынуждены отступить за Днепр.

Предвкушая победу над СССР, Гитлер в 1942 году обращал мало внимания на события во Франции. Потери на востоке, начиная со Сталинграда, так ослабили вермахт, что пришлось забыть о наступательной политике на западе. С начала 1943 года в Западной и Южной Европе Германии приходилось ограничиваться стратегической обороной.

Генерал Гюнтер Блюментрит, в конце 1942 года назначенный к фон Рундштедту начальником штаба, рассказал о некоторых из проблем, с которыми столкнулся главнокомандующий армиями запада в месяцы, предшествовавшие вторжению союзников на континент.

Согласно показаниям Блюментрита, защита Западной Европы осложнялась огромной протяженностью ее рубежей: на европейском побережье протяженностью в несколько тысяч километров от Норвегии до Средиземного моря и Греции было множество подходящих для вторжения зон. Обладая абсолютным превосходством в воздухе и на море, британцы и американцы могли выбирать время и место не только для главного наступления, но и для любого количества отвлекающих ударов. Немецкий военный флот практически не имел сил повлиять на любую из этих операций, а авианалеты союзников и разбомбленные железные дороги мешали передислокации резервов в опасные сектора. Таким образом, в 1942 – 1943 годах стратеги Генерального штаба неуверенно водили указательными пальцами по карте, пытаясь предугадать зону вторжения союзных войск в Европу.

Главными уязвимыми районами, достойными внимания союзных войск, считались Норвегия, Дания и побережье Северного моря между устьями Эльбы и Эмса. Полагали, что высадка десанта в этих северных районах возможна независимо от вторжения со стороны Ла-Манша. Сомневались в сохранении Швецией нейтралитета и опасались, что она предоставит союзникам авиабазы.

В ставке фон Рундштедта не только изучали северные регионы, но и не сводили глаз с юга. По словам Блюментрита, «дважды или трижды в течение 1943 года Генеральный штаб обращал наше внимание на возможность союзного десанта в Испании или Португалии. Информация об Испании поступала от атташе из Мадрида и из Виши, а испанские офицеры были частыми гостями штаба немецкой 19-й армии в южной Франции. Самыми вероятными местами высадки десанта мы считали Лиссабон, северо-западную оконечность Испании, Балеарские острова и Барселону. Этот десант мог совпасть с нападением на южное или западное побережье Франции. Главнокомандующий армиями запада готовил контрмеры в рамках операции «Илона». Этот план ввели бы в действие в случае союзного десанта в Испании или Португалии при условии, что Испания сохранит нейтралитет или перейдет на сторону Германии... Десять дивизий должны были защищать два направления: одно в окрестностях Барселоны, второе – на рубеже Вальядолид – Саламанка, где ожидались основные сражения... Однако в штабе Рундштедта никогда не считали серьезной угрозу Испании».

В начале 1944 года главнокомандующий запада вновь обратил взор на южную Францию. В штаб Рундштедта хлынули донесения агентов с предупреждениями о скорой высадке союзников в районе дельты Роны и близ франко-испанской границы. Предполагалось, что одновременно с этой атакой можно ожидать нападения в устье Жиронды. Ожидалось также наступление противника под Тулузой с последующим продвижением вдоль Южного канала с целью отрезать Испанию и соединиться с силами Сопротивления на юге Франции.

Шли месяцы, варианты один за другим отвергались и заменялись новыми, пока к концу марта 1944 года не стало ясно, что наиболее вероятным и наиболее выгодным местом для вторжения союзников на континент является северное побережье Франции. Как заявил Блюментрит, в тот период разведка адмирала Канариса располагала в Англии всего шестью агентами, но все они сообщали, что вторжение осуществится из южной Англии.

Фельдмаршала фон Рундштедта более всего тревожила вероятность союзного десанта на французское побережье Ла-Манша. Для отражения атаки в этом регионе всецело полагались на «Атлантический вал». Эта линия укреплений, опоясывавшая побережье Франции, напрямую подчинялась главнокомандующему запада, однако строительство укреплений осуществляла организация Тодта, по концепции своей насквозь национал-социалистская. Эта же организация строила и линию Зигфрида. Самые мощные укрепления «Атлантического вала» находились в Голландии и на берегу Па-де-Кале, достаточно мощные – в Нормандии и Бретани. Однако на южном побережье Франции стационарных укреплений практически не было вовсе; приходилось полагаться на восточные оборонительные сооружения и находившиеся там плохо обученные дивизии.

Вдоль всей этой прибрежной линии тянулся ряд узлов обороны (как контрфорсы, подпирающие стены), называемых «крепостями». На строительство этих «крепостей» пошло огромное количество цемента, в них стояли огромные орудия, укомплектованы они были лучшими войсками. Их следовало защищать «до последней капли крови», за невыполнение приказа комендант крепости отвечал головой. Приказы для этих бастионов приходили прямо из Берлина в виде директив фюрера. Дюнкерк, Кале, Булонь, Гавр, Шербур, Брест, Ла-Рошель, Жиронда, Тулон – вот некоторые из более чем дюжины крепостей на побережье Франции. Эти узлы обороны были похожи на узелки, завязанные на веревочке.

Помешанный на «крепостях» Гитлер забыл о том, что легко можно разорвать веревочку между самыми крепкими узлами. И если снова использовать метафору, то грозно оскалившиеся в сторону моря крепости были весьма уязвимы с тыла. Для обеспечения круговой обороны, равноценной с суши и моря, не хватало ни людей, ни вооружения, поэтому грозные чудовища сзади были слабыми.

Фон Рундштедту очень не нравились «Атлантический вал» и система крепостей. «В стратегическом плане ценность крепостей была незначительной из-за их неспособности отражать атаки с суши, – сказал фельдмаршал. – Получив приказ фюрера защищать крепости, я заменил слова «до последней капли крови» на «до последней пули» и только потом отправил приказ в войска. Впоследствии, отступая из Франции, мы потеряли в этих бетонных коробках более 120 тысяч человек. Я всегда считал оборону «крепостей» трагической и бесполезной тратой людских ресурсов.

Что касается самого «Атлантического вала», его надо было видеть собственными глазами. Он практически не был эшелонирован в глубину. Чистое надувательство. При достаточно интенсивной атаке в любой точке можно было пробить брешь максимум за двадцать четыре часа. Стоило противнику преодолеть так называемый «вал», как укрепления и крепости, смотревшие на море, становились абсолютно бесполезными и беззащитными при нападении с тыла. Я сообщил об этом фюреру в октябре 1943 года, но мой доклад был принят неблагосклонно».

Как бы отрицательно ни относился фон Рундштедт к самому «Атлантическому валу», еще больше его огорчали формирования, которые защищали этот рубеж. Когда фельдмаршал впервые прибыл во Францию в 1942 году, во Франции и Нидерландах было лишь около тридцати дивизий. В то время как восточная авантюра становилась все более дорогостоящей, усиливалась угроза второго фронта на западе. Фон Рундштедт убедил верховное командование увеличить посылаемую ему долю резервов вермахта. К июню 1944 года под командованием фон Рундштедта числились уже шестьдесят дивизий.

По словам фельдмаршала, всего лишь несколько из этих дивизий соответствовали необходимым требованиям. Не более пятнадцати из шестидесяти формирований имели достаточное снаряжение и личный состав, позволявшие им называться дивизиями. Кроме танковых и парашютно-десантных дивизий, в которые все еще поступали лучшие воины и самое современное вооружение, большинство пехотных дивизий представляли собой жалкие остатки боевых частей. Вооруженные мешаниной из иностранной артиллерии, использовавшие для связи кавалеристов и велосипедистов, в бункерах «Атлантического вала» затаились пожилые бойцы и выздоравливающие с советского фронта.

Франция превратилась в огромный тренировочный центр, куда разбитые на других фронтах дивизии приходили на отдых, переподготовку и реорганизацию. Таким образом, большинство этих дивизий существовало скорее на бумаге, чем в реальной жизни. На допросе в октябре 1945 года фон Рундштедт сказал:

«Мне часто сообщали, что во Францию прямо из СССР, Норвегии или центральной Германии прибывает новая дивизия. Когда упомянутая дивизия появлялась на западе, она обычно состояла из командира дивизии, дивизионного врача и пяти пекарей».

Для реформирования потрепанных дивизий, оставивших большую часть своего немецкого состава в земле и лагерях для военнопленных в Советском Союзе, верховное командование набирало так называемых добровольцев из населения оккупированных стран. В Германии не хватало мужчин, годных для военной службы и военной индустрии, поэтому пехотные дивизии во Франции в большинстве своем пополнялись из колоссальных местных резервов Европы. Использовавшие иностранную силу (главным образом для выполнения снабженческих и административных задач) пехотные дивизии на западе были щедро укомплектованы поляками, венграми, югославами, румынами, чехами, датчанами, эльзасцами и многими другими, которые обычно составляли не менее десяти процентов личного состава дивизии, а в некоторых дивизиях до двадцати пяти процентов.

Однако самой большой иностранной составляющей вермахта на западе были советские пленные. В первый победный период в СССР было захвачено столько военнопленных, что к 1942 году стало ясно: выгоднее их использовать, чем продолжать кормить или уничтожать. Понимая опасность ввода огромной иностранной силы в обычные немецкие дивизии, Генеральный штаб решил сформировать отдельные «русские части» под командованием немецких офицеров. С помощью генерала Власова началась широкая мобилизация.

Для представления о методах формирования восточных (ост) батальонов интересно небольшое хронологическое отступление. Пример армян, дезертировавших из 912-го армянского батальона в Голландии, типичен для тысяч их соотечественников.

Они попали в плен 12 ноября 1941 года и были брошены в немецкий лагерь для военнопленных, где с ними обращались как с узниками Бельзена и Бухенвальда. Через пятнадцать дней их пешком погнали в тыл, выдавая по горсти зерна в день. Пленных, выходивших по дороге из строя, чтобы украсть с полей картофель, расстреливали. В лагере под Минском их поселили в кишащие паразитами бараки без одеял и питьевой воды. Они собирали снег в консервные банки и ждали, пока он растает. Двадцать – тридцать человек умирали каждую ночь из-за тяжелого труда, жестокого избиения и скудного питания.

В начале 1942 года неожиданно произошли поразительные перемены. Бараки вычистили, людей подвергли санобработке и стали лучше кормить. Шесть недель их заставляли тренироваться, чтобы восстановить силы. Процесс восстановления шел очень медленно, поскольку к тому времени почти все военнопленные были так больны и ослаблены, что едва могли ходить. В мае 1942 года пленных переправили в новый лагерь в Польше, где они узнали, что отныне составляют четыре армянских батальона и после подготовки вольются в немецкую армию. Каждый батальон, вооруженный смесью немецкого и русского оружия, насчитывал около тысячи человек. Все ротные командиры были немцами, но младшие офицеры – русскими, обычно из волны русской белоэмиграции. В начале 1943 года два из этих армянских батальонов были отправлены на запад, а два других – на восток.

К июню 1944 года более 75 тысяч этих «русских вояк» находились во Франции, обеспечивая главным образом тыл. Однако некоторые восточные батальоны принимали участие в боях как части немецких пехотных дивизий. В боях они практически не представляли для немцев никакой ценности, зато административные задачи выполняли потрясающе. Приведенный ниже приказ по 276-й пехотной дивизии в Нормандии дает некоторое представление о трудностях, преследовавших немецкие штабы.

«Пехотный полк 987, штаб полка,

отдел личного состава, 9 авг. 1944 г.

ПРИКАЗ

о расчетных книжках добровольцев в немецких частях

Для выпуска расчетных книжек добровольцев немецких частей список добровольцев, разделенных по национальностям, вручить полковым штабам к 11 авг. 1944 г.

Напечатать восемь различных видов расчетных книжек, а именно:

1. Для русских, украинцев и белоруссов – русская расчетная книжка.

2. Для казаков – казацкая расчетная книжка.

3. Для армян – армянская расчетная книжка.

4. Для азербайджанцев – азербайджанская расчетная книжка.

5. Для грузин (включая аджарцев, южных осетин и абхазцев) – грузинская расчетная книжка.

6. Для адыгов, кабардинцев, карачаевцев, балкарцев, северных осетин, ингушей, калмыков, аварцев, лакцев, даргинцев и т. д. – северо-кавказская расчетная книжка.

7. Для туркменов, узбеков, казахов, киргизов, каракалпаков, таджиков – туркестанская расчетная книжка.

8. Для волжских татар (казанских татар), башкир, татароговорящих чувашей, мари, мордовцев, удмуртов – волжско-татарская расчетная книжка.

(Подпись неразборчива)

Лейтенант, полковой адъютант».

Вряд ли стоит удивляться тому, что, командуя таким воинством, фон Рундштедт скептически оценивал свои возможности в отражении союзного вторжения. «Русские представляли серьезную угрозу для ведения военных действий во Франции, в то время как наши собственные пехотные дивизии были укомплектованы второразрядным составом, – жаловался фельдмаршал. – Бронетанковые и парашютно-десантные части комплектовались из молодых людей, а таких было немного. На самом деле на западе не хватало войск, способных выполнять ставившиеся перед ними задачи. Сухопутных войск было так мало, что Атлантическое побережье от Луары до Пиренеев – почти 450 километров охраняли всего три пехотные дивизии.

Ситуация постоянно ухудшалась приказами, регулярно поступавшими из Берлина: дивизии перебрасывались с места на место без видимых причин. Например, одну из наших лучших пехотных дивизий в конце 1941 года отправили на Нормандские острова, после чего она ко мне уже не вернулась. Эта часть так долго стояла на Джерси, Гернси и Олдерни, что подшучивали, будто ее личный состав скоро получит нарукавные повязки с надписью «Собственные королевские немецкие гренадеры».

Глава 14 НАБЛЮДЕНИЕ И ОЖИДАНИЕ

С непродуманными укреплениями и ограниченными людскими ресурсами приходилось создавать у союзников впечатление, будто на французском побережье Ла-Манша сосредоточены силы, достаточные для отражения любого десанта. Была разработана программа грандиозного обмана с целью внушить противнику мысль о мощи немецких сил на Западном фронте. Суть этой программы раскрыл генерал Блюментрит.

Интенсивно пропагандировалась неуязвимость «Атлантического вала». На картах и документах обозначались колоссальные бетонные узлы обороны и ложные минные поля, а потом немецкие агенты в Париже и Швейцарии передавали эти сведения союзникам.

Чтобы раздуть масштабы наземной обороны, необходимо было также показывать большее число дивизий, чем действительно находилось во Франции. Это достигалось разнообразными, часто гениальными способами. Местным французским властям сообщали, что должна прибыть новая дивизия, и приказывали подготовить помещения для постоя. Создавалось впечатление о прибытии свежей дивизии, и новости своим чередом достигали Англии. Или если с востока во Францию перебрасывали одну дивизию, агенты сообщали о прибытии двух. Обман приобрел такой колоссальный размах, что в штабе фон Рундштедта приходилось хранить список реальных и несуществующих дивизий, чтобы не запутаться. В одной колонке содержались сведения о виртуальных дивизиях – предполагаемые даты их прибытия и районы дислокации; вторая колонка предлагала истинные сведения. На картах реальные дивизии отмечались красным, а виртуальные – синим. Даже японского посла в Виши снабжали некоторыми из этих поддельных карт, чтобы убедить его и его правительство в небывалой силе немецких войск на западе.

Как только немцы пришли к выводу, что союзники попытаются высадить десант на северном побережье Франции, возникла новая проблема: какое место наиболее вероятное? Были выбраны три сектора: один – Гитлером, второй – его советниками в Берлине, третий – фон Рундштедтом. Фон Рундштедт выбрал Па-де-Кале и перечислял причины с легкостью человека, много раз спорившего на эту тему.

Он говорил: «Во-первых, ширина Ла-Манша напротив Дувра – минимальна. Во-вторых, в этом районе находятся пусковые установки «Фау-1» и «Фау-2». В-третьих, это кратчайший путь до Рура и сердца промышленной Германии; при условии успешной высадки он займет всего четыре дня. В-четвертых, в результате подобной операции войска, дислоцированные в северной Франции, будут отрезаны от войск на Средиземноморском побережье. Против Па-де-Кале имелся очень веский довод: самые мощные береговые укрепления. Это была единственная часть «Атлантического вала», хотя бы отдаленно соответствовавшая его репутации. Я всегда говорил своим штабистам, что на месте Монтгомери атаковал бы через Па-де-Кале».

Штабные офицеры в Берлине были уверены в том, что союзники атакуют гораздо западнее, между Сеной и Соммой, а Гитлера вдруг озарило: «Нормандия!» Генерал Варлимонт так описывал разногласия в Берлине: «До мая 1944 года, когда Гитлер впервые заговорил о Нормандии, все штабисты готовились к отражению десанта в зоне Ла-Манша между Сеной (Гавром) и Соммой (Абвилем). Поэтому береговые укрепления строились главным образом в этом секторе. Мы сомневались в правоте Гитлера, ожидавшего вторжения в Нормандии, однако он настаивал на своем предположении и требовал, чтобы все больше укреплений строилось именно там».

Имея три резко расходящиеся точки зрения на район вторжения, невозможно сконцентрировать все ресурсы в одном месте и быть готовым к любой случайности. Мнение Гитлера о Нормандии как районе вторжения сообщили фон Рундштедту недель за шесть до дня высадки союзных войск в Европе, хотя ни один пункт не был назван как потенциально опасная зона. Фон Рундштедт согласился с тем, что вспомогательный десант в Нормандии возможен, но считал, что он совпадет с крупномасштабным десантом по обе стороны от Кале. Фельдмаршал также не исключал отвлекающего удара на французском побережье Средиземного моря перед вторжением на севере. Однако он полагал, что если такая атака случится, то лишь для того, чтобы отвлечь немецкие дивизии от главного десанта на побережье Ла-Манша.

Похоже, немецкая разведка мало помогала в определении места и времени вторжения. Несколько замотанных агентов в Англии нервно передавали предупреждения о вторжении с начала апреля. Пришел и ушел апрель, но ничего не произошло. Тогда стали называть начало, а затем конец мая. Разведчики поднимали тревогу так часто, что к июню в штабе фон Рундштедта сложилось мнение: до июля или даже августа никакого вторжения не будет. И высадка союзного десанта застала немцев врасплох.

Из нескольких просочившихся из Англии разведдонесений стало ясно, что к вторжению в Англии собрано от пятидесяти пяти до шестидесяти дивизий. Это число было весьма точным. Но, кроме этой информации, по каналам разведки не поступало ничего, что казалось бы важным. Генерал Блюментрит с горечью признал, что штабу фон Рундштедта не докладывали даже о демонстрациях, проводимых специально для немецких агентов за несколько дней до союзного десанта. Эти демонстрации были частью тщательно разработанного плана по обману немецких шпионов. Большое количество судов загружалось войсками и снаряжением, как будто они готовились к отплытию, и некоторые действительно покидали берега Англии. Этот крупномасштабный маневр проводился как можно заметнее, с жалкими потугами на соблюдение секретности. Надеялись, что эти передвижения станут известны немецкому командованию во Франции, и оно (в свою очередь) приступит к контрмерам. Агенты союзников во Франции были готовы сообщать о любых маневрах немецких формирований, однако немцы не сдвинули с места ни одного человека. Разумеется, союзники были смущены этой осмотрительностью немецкого командования на западе. Однако Блюментрит теперь признает, что штаб фон Рундштедта не реагировал не из-за осмотрительности, а из-за полного неведения.

Без надежной развединформации людям, отвечавшим за оборону Франции, приходилось принимать решения, руководствуясь лишь собственными предчувствиями. Нормандия, как наиболее вероятный регион высадки, исключалась в основном из-за отсутствия хороших гаваней. И здесь немецкая разведка подвела свою армию, ибо ничего не знала об искусственной гавани, которую втайне собирали в Англии, чтобы устранить этот изъян. Доклады о больших странных штуковинах, лежавших в Темзе, достигали Берлина, но догадки об их назначении были какими угодно – от плавающих элеваторов до суррогатных причалов для использования в захваченной гавани, только не близкими к истине. Единственная верная догадка о намерениях западных союзников была сделана в полном противоречии со всеми доводами военных. Генерал Варлимонт объяснил это следующим образом: «Мы, генералы, строили расчеты в рамках нашего традиционного военного образования, однако Гитлер, как обычно, принял собственное решение, основываясь на интуиции». А интуиция Гитлера подсказала: «Нормандия».

Решив, что основной удар будет нанесен в Па-де-Кале со вспомогательным вторжением между Сеной и Шербуром, фон Рундштедт попытался развернуть войска в соответствии со своими предчувствиями. Однако старика постоянно изводили предложения Гитлера и разногласия с самым высокопоставленным из его подчиненных – фельдмаршалом Эрвином Роммелем, чьи подвиги в Северной Африке мы уже обсуждали.

Шестьдесят дивизий, находившиеся на 6 июня 1944 года во Франции и Нидерландах, были разделены на четыре армии. Фельдмаршал Роммель, как командующий группой армий «Б», контролировал две из этих армий: 7-ю и 15-ю; генерал-полковник Бласковиц, как командующий группой армий «Г», контролировал две оставшиеся: 1-ю и 19-ю. Армейская группировка Роммеля отвечала за оборону побережья Ла-Манша, а потому в нее входило более двух третей дивизий на западе.

В немецком командовании существовали и серьезные стратегические разногласия. Это касалось применения десяти бронетанковых дивизий, мобильного резерва фон Рундштедта в случае вторжения. Роммель доказывал, что эти танковые формирования следует выдвинуть вперед как можно ближе к опасным участкам побережья. Он твердо верил в то, что десант необходимо уничтожить прямо на пляжах, так как, стоит союзникам закрепиться на плацдарме, их оттуда уже не выбить. В соответствии с этой теорией, он приказал пехотным дивизиям сосредоточиться не далее чем в пяти километрах от береговой линии, разработал подробные инструкции по строительству дорогостоящих и сложных водных преград и береговых фортификаций вдоль северных берегов Франции; свои танковые дивизии он подвел так близко к воде, как только было возможно.

Фон Рундштедт соглашался с тем, что десант необходимо уничтожить до того, как он закрепится на континенте, но не стремился сразу бросать свои резервы в бой. Не слишком веря в то, что первый десант окажется главной силой вторжения, он предпочитал держать танки под рукой, пока намерения союзников не прояснятся. По его плану, танки оставались в 50 – 60 километрах от побережья, а в решающий момент должны были нанести решительный контрудар по плацдарму союзников.

Поскольку фон Рундштедт был главнокомандующим во Франции, казалось бы, его теория должна победить. Однако Роммель имел сильное влияние на Гитлера и сумел «разбавить» план фон Рундштедта своим. Результатом этих разногласий стал неудачный стратегический компромисс, повлекший за собой катастрофические последствия в первые же дни после высадки союзного десанта. Пехотные дивизии растянулись узкой лентой вдоль побережья от Голландии до окраин Марселя, словно людской волнолом, предназначенный принять на себя грядущий прилив. Протяженность побережья и дефицит пехоты ограничивали толщину этой стены; только в Па-де-Кале фон Рундштедту удалось поставить вторую линию пехотных дивизий.

Спорные дивизии не выдвинули полностью вперед и не отвели назад. Шесть из десяти танковых дивизий разместили к северу от Луары, а оставшиеся четыре рассеяли в резерве на южном и юго-западном побережье Франции. Тремя танковыми дивизиями командовал Роммель, а остальные резервы (к северу от Луары) были напрямую подчинены фон Рундштедту и названы танковой группой «Запад»[10].

Рассеяние мобильного резерва привело к неизбежному плачевному результату: Роммель подвел свои танки как можно ближе к побережью, а фон Рундштедт отвел свои подальше. Когда началось вторжение, у немцев не оказалось достаточного количества танков, чтобы выбить союзников с пляжей в первые несколько часов, а также мощных резервов для более позднего удара. Немцы не смогли собрать танки в один мощный бронированный кулак. Лучшей услуги союзникам оказать было просто невозможно.

Вынужденный прислушиваться к предостережениям Гитлера насчет Нормандии, фон Рундштедт поставил три самые надежные танковые дивизии в прямоугольнике, образованном Сеной и Луарой. Это были 21-я танковая дивизия, 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд» и учебная танковая дивизия общей численностью почти в 600 танков – самые тренированные и фанатичные войска во Франции. Они должны были нанести контрудар и положить конец любой попытке вторжения в Нормандию. Координированный контрудар так и не получился, а отдельные атаки союзники сумели отразить. В цепочке событий, сделавших невозможным немецкое танковое наступление, кроется главная причина сравнительной легкости, с которой союзники отвоевали и удержали плацдарм в первые решающие дни.

21-я танковая дивизия подчинялась Роммелю. Ее командиру генерал-лейтенанту Фойхтингеру было приказано в случае вторжения не двигаться с места, пока он не получит директив от группы армий «Б».

Это означало, что в момент высадки союзного десанта 21-й танковой дивизией не могли распорядиться ни корпус, ни армия, непосредственно ведущие бой. Две другие танковые дивизии – 12-я дивизия СС «Гитлерюгенд» и танковая учебная дивизия ждали приказов от фельдмаршала фон Рундштедта. Однако обладавший колоссальной властью фон Рундштедт вдруг обнаружил, что только номинально имеет право распоряжаться этими двумя формированиями. Его связывали по рукам и ногам директивы из Берлина: в случае вторжения ни одна из этих дивизий не могла тронуться с места без разрешения самого Гитлера! Задержка, созданная в первые жизненно важные часы этой невероятной системой подчинения, стала одной из главных причин провала немецкого контрудара.

Глава 15 ПЕРВЫЕ ДНИ

Вечером 5 июня в немецких войсках, расквартированных во Франции, царило безмятежное спокойствие. Из Англии не поступало сообщений о каких-либо подозрительных маневрах союзных войск; все предыдущие сигналы тревоги немецких агентов казались безосновательными. До вторжения, казалось, оставались недели. Роммель после деловой поездки в Берлин заехал в Штутгарт навестить жену, а большинство командиров дивизий 7-й армии, отвечавших за оборону Нормандии, были вызваны в Ренн на учения.

Спокойствие было резко нарушено, когда в штабе фон Рундштедта услышали сообщение Би-би-си о необычайно большом количестве незашифрованных радиограмм французскому движению Сопротивления. Содержание некоторых радиограмм вкупе с крупномасштабной картой Англии, где (по разведдонесениям) были отмечены мелкие формирования на юго-восточном побережье Англии, и большая концентрация войск в районе Дувр – Фолкстон вроде бы подтверждали мнение фон Рундштедта о десанте в секторе Па-де-Кале. В одиннадцать часов вечера 15-я армия, стоявшая к востоку от Сены, получила сигнал боевой готовности номер 2. Это означало, что весь личный состав должен находиться около своего транспорта и быть готов к любому развитию событий. 7-я армия в Нормандии, не получив никаких сигналов тревоги, спокойно продолжала заниматься повседневными делами.

В десять минут первого ночи в штабе Рундштедта приняли первое донесение о начале вторжения. Весьма символичен тот факт, что известие о высадке парашютно-десантных и планерно-десантных частей противника западнее полуострова Котантен было ложным. Только около часа ночи пришло сообщение о парашютном десанте близ Троарна к востоку от реки Орн. Заваленные донесениями штабисты фон Рундштедта пытались сохранить спокойствие и объективность. Памятуя о Дьепе, они понимали, как важно оценить, имеют они дело с главным ударом или с отвлекающим маневром. Фон Рундштедт старался объяснить свои действия в первые часы:

«Меня критиковали за мои же слова о том, что я слишком долго не посылал танковые дивизии на плацдарм. Хотя учебная танковая дивизия и 12-я танковая дивизия СС находились под моим командованием, но я не мог тронуть их с места без разрешения Берлина.

В четыре часа утра, через три часа после получения первых донесений о вторжении, я понял, что необходимо принимать меры против десанта в Нормандии. Я испросил у верховного командования в Берлине полномочия на ввод в бой этих двух дивизий. Берлин ответил, что пока неясно, являются ли первые атаки основным ударом союзников или отвлекающим маневром. Они колебались всю ночь и даже к утру не смогли принять решение. В четыре часа дня 6 июня, через двенадцать часов после моей просьбы, мне разрешили использовать эти танковые дивизии. Это означало, что контрудар не мог быть организован до утра 7 июня. К тому моменту союзники находились на плацдарме уже тридцать часов и время было упущено».

7-я армия под командованием генерал-полковника Дольмана пыталась удержать позиции четырьмя слабыми пехотными и одной бронетанковой дивизией. Около пяти часов дня 6 июня верховное командование напрямую связалось с Дольманом. Распоряжения были тщательно зарегистрированы в журнале телефонных переговоров 7-й армии:

«16.55.

Начальник штаба 7-й армии докладывает начальнику штаба запада.

Начальник штаба на западе (штаб фон Рундштедта) подчеркивает, что верховное главнокомандование (Гитлер) приказывает уничтожить противника на плацдарме к вечеру 6 июня, поскольку существует опасность высадки дополнительных морских и воздушных десантов. В соответствии с приказом генерала Йодля, все формирования отвести к месту вторжения в Кальвадос. Плацдарм ликвидировать не позднее сегодняшнего вечера. Начальник штаба заявляет, что это невозможно. Командующий группой армий «Б» (Роммель) приказывает 21-й танковой дивизии атаковать немедленно, даже если не подойдут подкрепления. Верховный главнокомандующий приказал использовать неблагоприятные метеоусловия в ночь с 6 на 7 июня для подтягивания резервов».

Позже, в полночь 6 июня, в журнале зарегистрированы переговоры начальника штаба с командирами 21-й танковой дивизии и 716-й пехотной дивизии. 716-я пехотная дивизия безуспешно обороняла Кан и была полностью разгромлена союзниками. В течение двадцати четырех часов она практически перестала существовать как боевая единица.

«24.00. 716-я пехотная дивизия пока защищается на опорных пунктах. Связь между дивизионным, полковыми и батальонными штабами прервана, ничего не известно о количестве удерживаемых и ликвидированных опорных пунктов... Начальник штаба 7-й армии приказывает контратаковать 7 июня и выйти на побережье на помощь защитникам опорных пунктов».

Что же происходило в дивизиях, принимавших участие в сражении, пока на высших уровнях командования не могли прийти к согласию? Те же неуверенность и неопределенность, что мучили фон Рундштедта, ограничивали действия полевых командиров. Пехотинцы, засевшие в бункерах по всему побережью, не могли оказать реальное сопротивление морскому, воздушному и сухопутному десантам и тысячами сдавались в плен, дрожа от усталости и пережитых ужасов. Первая волна союзной пехоты просто смела на своем пути подводные преграды, в которые были вложены огромные деньги. Единственной дивизией резерва, которая сумела повлиять на ход сражения, была 21-я танковая дивизия. Ее 170 танков напрямую подчинялись группе армий «Б» Роммеля. Штаб 21-й находился в Сен-Пьер-сюр-Див примерно в двадцати четырех километрах от берега. Вот что вспоминал командир 21-й танковой дивизии генерал-лейтенант Эдгар Фойхтингер, высокий, жилистый, хорошо сложенный офицер со слегка искривленным носом, придававшим ему сходство с пожилым боксером:

«Я впервые узнал о начале вторжения из донесения о парашютном десанте близ Троарна чуть позже полуночи 6 июня. Поскольку мне было приказано ничего не предпринимать до нового приказа из штаба Роммеля, единственное, что я мог сделать, это привести своих людей в боевую готовность. Всю ночь я с нетерпением ждал какие-нибудь инструкции, но не получил ни одного приказа сверху. Понимая, что моя танковая дивизия находится ближе всех к полю боя, я в 6.30 утра решил что-то предпринять. Я приказал моим танкистам атаковать засевшую на плацдарме за рекой Орн 6-ю английскую воздушно-десантную дивизию, которую считал непосредственной угрозой немецким войскам.

Только я принял это решение, как (было уже семь часов утра) получил первый намек на то, что высшее командование еще существует. Из группы армий «Б» мне сообщили, что я перехожу под командование 7-й армии, но никаких конкретных приказов не передали. В девять часов меня известили о том, что дальнейшие приказы я буду получать из 64-го пехотного корпуса. Только в десять часов я получил первый боевой приказ, а именно: остановить мои танки, продвигавшиеся навстречу воздушно-десантным войскам противника, и повернуть на запад на помощь защитникам Кана.

Форсировав реку Орн, я направился на север к побережью. К тому времени противник – 3-я британская и 3-я канадская пехотные дивизии – продвинулся на удивление далеко и уже захватил цепочку возвышенностей километрах в десяти от моря. Не успел я остановить танки, как противник с этих высот точным орудийным огнем подбил одиннадцать моих машин. Однако одной группе удалось проскочить сквозь завесу огня и к семи часам вечера выйти на берег в Лион-сюр-Мер.

Теперь я ожидал подкреплений, которые помогли бы мне удержать завоеванные позиции, но не дождался. Новый парашютный десант союзников на оба берега Орна в сочетании с внезапной атакой английских танков заставил меня отступить от берега. Я вернулся на позиции к северу от Кана. К концу первого дня боев моя дивизия потеряла почти двадцать пять процентов своих танков».

Человеком, выбранным для проведения контрнаступления 7 июня, был обергруппенфюрер (генерал-полковник) Дитрих, командир 1-го танкового корпуса СС. Дитрих, малорослый и приземистый, с широким смуглым лицом, на котором доминировал большой широкий нос, был похож на забияку бармена. Он был типичным выходцем из «добровольческих» отрядов и уличных банд, с которыми Гитлер впервые выступил на политическую арену Германии. Дитрих собирался стать мясником, но Первая мировая война нарушила его планы, а за четыре военных года он дослужился до старшего фельдфебеля. В послевоенные годы он перебивался случайными заработками, в свободное время с энтузиазмом поддерживая нацистскую партию.

В 1928 году Дитрих вступил в СС, где за пять лет сделал приличную карьеру, поднявшись до чина бригаденфюрера (генерал-майора) и начальника личной охраны Гитлера. Во французской, греческой и восточной кампаниях он командовал 1-й дивизией СС «Адольф Гитлер» и хвастался тем, что к 1943 году всего лишь тридцать из первых 23 тысяч бойцов его дивизии уцелели и не попали в плен. Пропагандистская машина Геббельса сделала из Дитриха почти легендарный персонаж, репутация которого могла сравниться (если не затмить) лишь с репутацией другой популярной фигуры национал-социализма – Эрвина Роммеля. Грубый, тщеславный и болтливый Дитрих сделал головокружительную карьеру скорее благодаря своему напору и жестокости, чем военному таланту. Характеристика, данная Дитриху фон Рундштедтом, восхищает своей точностью и краткостью: «Он порядочный, но глупый».

В день высадки союзных войск в Нормандии Дитрих находился в Брюсселе в штабе своего соединения – 1-го танкового корпуса СС. Поскольку он напрямую подчинялся фон Рундштедту, то был немедленно вызван в Париж. В пять часов вечера 6 июня корпус получил свой первый приказ: выступить из окрестностей Кана и сбросить британцев в море. Для выполнения этой задачи в распоряжении Дитриха были 12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд», 21-я танковая дивизия, уже находившаяся на месте событий, и учебная танковая дивизия, которая должна была подойти незамедлительно. Дитрих сразу разослал приказы генерал-лейтенанту Фойхтингеру в 21-ю танковую дивизию и бригаденфюреру (генерал-майору) Курту Мейеру в 12-ю танковую дивизию СС, которые должны были провести совместное наступление на рассвете 7 июня.

Курт Мейер из 12-й танковой дивизии СС стал командиром дивизии в возрасте тридцати трех лет и был самым молодым командиром дивизии в немецкой армии. Он представлял собой идеальный образец нацистского фанатика. Высокий, красивый, с проницательными голубыми глазами, он знал только то, что говорил Гитлер, и свято во все верил. Он готов был умереть за свою веру в национал-социализм и безжалостно принуждал умирать за нее других. После войны его судили как военного преступника за подстрекательство солдат к убийству канадских военнопленных и приговорили к пожизненному заключению. В таком человеке вирус нацизма никогда не погибнет, поскольку вошел в его плоть и кровь.

У Мейера не было ни опыта, ни подготовки, необходимых для компетентного командования в бою 20 тысячами человек и более чем двумястами танками, но он обладал острым тактическим чутьем и целеустремленностью фанатика, что позволило ему выполнить возложенные на него обязанности по обороне Кана. Однако в наступлении он потерпел крах. Как и Дитрих, он сделал военную карьеру благодаря преданности режиму, а не личным способностям.

Фойхтингер, получив свой приказ, сказал Дитриху, что двух танковых дивизий недостаточно для разгрома хорошо закрепившихся британцев; следует подождать подхода танковой учебной дивизии и атаковать силами трех дивизий. Однако начальство заявило Фойхтингеру, что есть только две танковые дивизии, и он должен скоординировать ночную атаку с 12-й танковой дивизией СС.

Фойхтингер рассказывал:

«Около полуночи Курт Мейер прибыл в мой штаб. Наутро мы должны были участвовать в совместной операции с его дивизией, расположенной на моем левом фланге. Я объяснил Мейеру ситуацию и предупредил его, что противник силен. Мейер изучил карту, повернулся ко мне и самоуверенно заявил: «Мелкая рыбешка! Утром мы сбросим их в море!» Мы решили выдвинуться к Дувру и занять позиции ночью. Артиллерийский огонь был таким интенсивным, что надлежащая координация атаки оказалась невозможной. Мейер рванул вперед с пятью десятками танков, но был отброшен. Ему так и не удалось занять исходные для совместной атаки позиции, поскольку его не пропустили противотанковые орудия западных союзников».

Неуверенность и сутяжничество, царившие в тот период в среде немецких генералов, прекрасно иллюстрирует дискуссия, последовавшая за провалом этого контрнаступления. Мейер яростно отрицал тот факт, что его остановили противотанковые орудия противника:

«Мы не смогли добиться нужных результатов 7 июня, поскольку на долгом пути к фронту истощили запасы горючего. Я пытался пополнить их, но это оказалось невозможным, поэтому в наступлении я смог использовать лишь половину своих танков». Фойхтингер поднял его на смех: «Если у Мейера не хватало горючего, почему он не сказал мне об этом? Если бы он попросил, я дал бы ему все, что нужно». Когда Дитриха спросили, какое из этих объяснений ближе к истине, он поддержал Мейера: «Сейчас Фойхтингеру легко говорить, что 7 июня он дал бы Мейеру горючее, но в то утро он точно ответил бы: «У меня ничего нет».

Подобную несогласованность в очень важный момент трудно себе представить. Причина, вероятно, кроется в глубоком недоверии и возмущении, которые испытывал офицер регулярной армии вроде Фойхтингера к партийным и эсэсовским выскочкам, как Дитрих и Мейер. Однако, какова бы ни была причина провала этого наступления, в результате две потрепанные танковые дивизии вернулись на окраины Кана и стали дожидаться помощи, чтобы повторить свою попытку.

К 8 июня немецкое верховное командование во Франции было прекрасно осведомлено о намерениях противника и численности английских и американских дивизий. Записи того дня в журнале телефонных переговоров 7-й армии проливают свет на обстоятельства, при которых эта информация была получена:

«06.40.

Начальник штаба 7-й армии – группе армий «Б».

Из воды выловлен английский приказ. Содержание будет передано по телеграфу.

08.10.

Начальник штаба группы армий «Б» – 7-й армии.

Фельдмаршал Роммель требует срочно сообщить полученную информацию, поскольку утренний телеграфный отчет еще не пришел.

1. Приводятся отрывки из приказа по 7-му американскому корпусу, состоящему из четырех дивизий:

Справа: 7-й американский корпус из четырех дивизий.

З а д а ч а: наступать к северу от плацдарма Карантан – Киневиль и взять Шербур со стороны суши.

Слева: 5-й английский корпус из четырех английских дивизий и две американские дивизии в секторе Кальвадос.

З а д а ч а: взять Байе и соединиться с 7-м американским корпусом в Карантане.

2. Наше собственное положение:

Байе в руках противника... Наступление 1-го танкового корпуса из-за ситуации в воздухе до утра невозможно. Направление удара: север и северо-запад от Кана в направлении побережья. Фельдмаршал Роммель приказывает 1-му танковому корпусу СС как можно быстрее перенести направление главного удара влево силами всех трех дивизий».

Вероятно, 8 июня Роммель еще не знал о провале наступления 1-го танкового корпуса СС. Дитрих, славившийся неточными докладами высшему начальству, видимо, забыл сообщить о том, что случилось с 21-й танковой дивизией и 12-й танковой дивизией СС в Кане. Но где же все это время была третья дивизия, учебная танковая? Находясь всего в 90 милях южнее Кана, в Ле-Мане, она не прибыла на место через семьдесят два часа после высадки! Ее командир генерал-лейтенант Фриц Байерлайн, невысокий, плотный, энергичный человек, служивший в Африке начальником штаба у Роммеля, красочно описал вступление своей дивизии в бои в Нормандии: «6 июня меня подняли по тревоге в два часа ночи. Через Ла-Манш двигался флот вторжения. Мне приказали выступить на север в пять часов вечера. Слишком рано. Весь день не прекращались ожесточенные авианалеты; все понимали, что это поддержка вторжения. Мою просьбу об отсрочке до сумерек не удовлетворили. Мы выступили согласно приказу и тут же подверглись воздушной бомбардировке. К вечеру я потерял двадцать или тридцать танков...

Мы двигались всю ночь с трехчасовой остановкой на отдых и дозаправку. На рассвете генерал Дольман, командующий 7-й армией, приказал мне двигаться дальше; выбора у меня не было. Первый авианалет начался около половины шестого утра. К полудню картина была ужасной. Мои люди называли шоссе Вир – Бени-Бокаж ипподромом для истребителей-бомбардировщиков... Весь наш транспорт был замаскирован ветками и двигался вдоль живых изгородей и лесных опушек. Все перекрестки и мост в Конде были разбомблены. Это не остановило мои танки, но помешало движению вспомогательного транспорта. К исходу дня я потерял сорок бензовозов; было подбито пять танков, более восьмидесяти полугусеничных машин, тягачей и самоходных орудий. Это серьезные потери для дивизии, еще не вступившей в бой. 6 июня я был чуть восточнее Тилли и готов к наступлению.

Мы захватили Эллон и могли бы двигаться дальше прямо к морю, вклинившись между американскими и британскими войсками. Но мне приказали удерживать Эллон, поскольку войска на моем правом фланге задерживались. Из-за массированных бомбардировок я сам отстал от графика на сутки».

Таким образом, даже к 9 июня координированное танковое наступление все еще не представлялось возможным. Мы найдем оценку ситуации высшим командованием в журнале телефонных переговоров 7-й армии:

«17.30.

Разговор фельдмаршала Роммеля с командиром и начальником штаба 7-й армии, находящимися в штабе армии.

Фельдмаршал Роммель... приказывает любой ценой помешать противнику:

1. Захватить крепость и гавань Шербур.

2. Установить связь между двумя плацдармами: тем, что западнее Орна, и другим, что западнее Вира.

Начальник штаба 7-й армии выражает свое мнение: из-за ожесточенного сопротивления южнее Монтебура для быстрого захвата Шербура противник применит больше авиации. Фельдмаршал Роммель не разделяет эту точку зрения и считает, что, поскольку на днях верховное командование ожидает крупный десант на побережье Ла-Манша, противник не сможет задействовать больше авиации...»

Но только 10 июня в штаб 7-й начали потоком поступать плохие новости. В журнале телефонных переговоров среди записей начала того дня мы находим такие пессимистичные фразы: «3-я парашютно-десантная дивизия вводится в бой частями из-за нехватки горючего», «17-я танковая гренадерская дивизия СС застряла в Сен-Ло из-за нехватки горючего». А вот первая информация о провале контрнаступления танковой группы «Запад», основной частью которой был 1-й танковый корпус Дитриха: «Танковая группа «Запад» остановила наступление противника и теперь ведет локальное контрнаступление. Из донесений следует, что танковая группа «Запад» не смогла выполнить свою главную задачу».

Насколько плохо обстояли дела с «главной задачей», рассказывает Фриц Байерлайн из учебной танковой дивизии:

«Пока я ждал поддержки на своем правом фланге, британцы пошли в контрнаступление. Это случилось на следующий день (10 июня). Британцы сосредоточили невероятное количество тяжелой артиллерии; я был счастлив, что нам вообще удалось выбраться оттуда. Мы отошли от Тилли 15 июня, и британцы тут же заполнили пустоту. Я потерял свой шанс пробиться к морю. Мы отступили южнее Оне на перегруппировку, потеряв в боях с британцами около сотни танков, половину моей ударной группы...»

В 7-й армии наконец осознали, что шансы на уничтожение плацдарма союзников стремительно уменьшаются. Вместо привычных приказов «контрударами уничтожать противника», 10 июня мы видим в журнале телефонных переговоров вечернюю запись:

«Начальник штаба группы армий «Б» передает распоряжения верховного главнокомандующего вооруженными силами (Гитлера)... никаких отступлений, никаких отходов на новые рубежи, каждый солдат должен сражаться и погибнуть на своем посту...»

С этими словами растаяли радужные мечты на блестящее немецкое наступление и близкую победу. Приказ «сражаться и погибнуть» предвещал тяжелые дни. Это был первый из подобных приказов, становившихся все более настойчивыми и отчаянными. В результате они так запугали немецкого солдата, что он продолжал сражаться не потому, что выполнял свой долг, а потому, что просто боялся остановиться.

Менее чем через неделю после начала вторжения немецкие войска в Нормандии вернулись к обороне. Они потеряли свой мимолетный шанс выбить союзников с плацдарма на побережье Франции. Попытки уничтожить десант стоили немцам более полутора сотен танков и около десяти тысяч военнопленных. Солдаты были ошеломлены и измучены. Они сидели и ждали помощи, и если в конце концов дожидались, то помощь была незначительной и приходила слишком поздно.

Глава 16 БИТВА НА ПЛАЦДАРМЕ

В данном месте нашей истории представляется разумным коротко изложить стратегию вторжения. Союзники планировали завоевать плацдарм в Нормандии между рекой Орн и Шербурским полуостровом. Эта жизненно важная начальная операция по сокрушению «Атлантического вала» называлась «взломом». Затем 1-я американская и 2-я британская армии должны были упорно удерживать и периодическими атаками расширять плацдарм, обеспечивая простор для поступающего на континент снаряжения и новых масс десантников. Именно здесь предстояло концентрироваться дополнительным силам 3-й американской и 1-й канадской армий. На этой стадии планировалось дойти до Авранша и захватить порт Шербура. Эта вторая фаза сражения была названа «наращиванием сил» и представлялась главным образом оборонной операцией. После накопления достаточных для сокрушительного удара сил наступала третья фаза: «выход на оперативный простор» с целью прорыва к Парижу и Сене. Третья фаза должна была начаться прорывом 3-й американской армии генерала Паттона на юг и захватом Бретани. По первоначальному графику операции «наращивание сил» должно было занять от четырех до шести недель. Предполагалось дойти до Сены через 90 дней после дня «Д», примерно в первой неделе сентября.

Разведка союзников предупреждала, что главного контрудара следует ожидать через четыре-пять дней после начала высадки десанта. Силы, которые немцы смогут собрать для контрудара по плацдарму, оценивались в двадцать пять – тридцать дивизий через двадцать суток после дня «Д» и до пятидесяти дивизий через шестьдесят суток после дня «Д», то есть к началу августа. Расчеты союзников строились на предположении, что, как только для немцев станет очевидной невозможность уничтожения плацдарма в Нормандии, им останется медленное стратегическое отступление к Сене с использованием в качестве временных рубежей рек Див и Тук. Сражение при форсировании Сены виделось союзным штабистам ожесточенным и кровавым.

Насколько поведение немцев совпало с этой оценкой? Во-первых, как мы уже видели, главное бронетанковое наступление немцев закончилось провалом, а потом ничего уже нельзя было изменить до подхода резервов. И в этот момент ситуацию переломила союзная авиация. Обеспечив непрерывное воздушное прикрытие всей территории сражения, военно-воздушные силы союзников задержали продвижение немецких подкреплений, ни одно достаточно мощное формирование не смогло пробиться в Нормандию вовремя и повлиять на ход битвы за плацдарм.

Большинство мостов через Сену и Луару было уничтожено до начала вторжения, и этот прямоугольник французской территории оказался в изоляции. Затем силы люфтваффе были так эффективно вытеснены из воздушного пространства, что после нескольких первых дней могли осуществлять лишь беспорядочные рейды, главным образом ночные. Обеспечив себе полное господство в воздухе, союзная авиация беспрепятственно бомбила мосты, железные дороги, районы сосредоточения войск, шоссе и речные переправы; дневные передвижения немцев по Франции стали практически невозможными.

Большинство пехотных дивизий, находившихся в непосредственной близости от плацдарма, имело слишком мало транспорта, и солдатам приходилось маршировать сотни миль до места сражения. Для них стало обычным делом проходить пешком двадцать – двадцать пять миль каждую ночь в течение недели и без отдыха занимать передовые позиции. Некоторым формированиям везло больше: им удавалось выпросить, одолжить или украсть велосипеды в дополнение к конным повозкам. В те дни многие немецкие солдаты попадали в плен, не успев отдышаться после того, как они с полной выкладкой и винтовками за спиной энергично крутили педалями. Одна из немецких частей, отправившаяся в путь в одиннадцать часов вечера 6 июня, прибыла к Кану в полдень 8 июня, проехав на велосипедах более 65 миль без сна, пищи и остановки. Через час после выхода на позиции, не успев сделать ни одного выстрела, они, растерянные и измученные, поспели в плен к союзникам прямо к обеду. Из-за медленного продвижения пехотных дивизий возникла необходимость в вызове танковых дивизий, стоявших за пределами прямоугольника Сена – Луара. Надеялись, что формирования, снабженные гусеничным и колесным транспортом, совершат бросок намного быстрее. Мы уже видели, чем закончились попытки учебной танковой дивизии приблизиться к зоне сражений. Две другие танковые дивизии, прорывавшихся в Нормандию, постигла та же судьба.

Танки одной из них 9 июня отправили из Абвиля по железной дороге через Париж. Истребители-бомбардировщики союзников подбивали локомотивы так часто, что танки в конце концов пришлось сгрузить с железнодорожных платформ и отправить к фронту своим ходом. Только 18 июня восемьдесят из ста двадцати танков, отправившихся в путь, кое-как дотащились до фронта в районе Комона. Чтобы преодолеть 300 миль, им понадобилось почти десять суток.

Другому моторизованному формированию, 17-й танковой гренадерской дивизии СС, понадобилось пять суток, чтобы попасть из Туара южнее Луары в Перье на Шербурском полуострове; это около 200 миль. Один из офицеров штаба дивизии предоставил красочный отчет об этом путешествии:

«7 июня наша дивизия получила приказ покинуть район сосредоточения в Туаре и выступить к фронту вторжения в Нормандии. Все с энтузиазмом отнеслись к возможности вскоре снова вступить в бой, радовались тому, что закончилось томительное ожидание.

Колонны наших танков змеями вились по дорогам, ведущим к пляжам Нормандии. А затем случилось нечто неожиданное и непонятное. По всей длине колонны взвились вверх столбы пламени, заклубились цепочки пылевых фонтанчиков. Все бросились из машин и рассыпались по окрестным полям, несколько танков были объяты пламенем. Солдаты потихоньку тянулись назад, бледные и дрожащие, не понимая, как остались живы под яростным свинцовым ливнем. Это было наше первое столкновение с истребителями-бомбардировщиками. О ритмичном марше пришлось забыть, теперь каждый на свой страх и риск пытался выбраться из охваченной огнем колонны. И вовремя. Час спустя все повторилось, только гораздо страшнее. Когда налет закончился, вся дорога была усеяна обломками противотанковых орудий (гордости нашей дивизии), пылающими машинами и обугленным вооружением.

Марш прервали, и все уцелевшие машины спрятали в густом кустарнике и в амбарах. Никто больше не смел высунуть нос на открытое пространство; мы стали осматриваться и увидели, насколько не похожи на себя прежних. Так закончилась наша первая встреча с новым врагом – американцами.

В следующие дни мы поняли, как решительно настроен враг. Отныне мы двигались только ночами и по проселкам, окаймленным живыми изгородями и кустами, где нам встречались бесчисленные обломки, немые свидетельства злого рока, настигшего не только нас. Только через пять дней мы выдвинулись в заданный сектор к востоку от Перье».

Хотя моторизованные соединения тащились к фронту довольно медленно, по сравнению с продвигавшимися черепашьим шагом пехотными дивизиями их можно было назвать резвыми зайцами. По мере уничтожения пехотных резервов, находившихся в зоне боев, необходимо было привлекать дивизии, дислоцированные за прямоугольником Сена – Луара, а у них не было другого транспорта, кроме лошадей и собственных ног. 276-я пехотная дивизия покинула окрестности Байонны (южная Франция) 12 июня. Препятствия в виде разбитых железных дорог, разрушенных мостов и французских партизан (маки) так задержали дивизию, что ее остатки прибыли в Отто в Нормандии лишь 4 июля. На преодоление 400 миль, что возможно по железной дороге за семьдесят два часа, им потребовалось двадцать два дня. Основному составу дивизии пришлось почти треть этой дистанции пройти пешком со скоростью около двадцати миль за ночь.

Поскольку возраставшему давлению противника не смогли противопоставить достаточное количество пехоты, встал вопрос об использовании в ее роли моторизованных дивизий, так как других резервов в наличии не было. Они были вынуждены вгрызаться в плодородную почву Нормандии и держаться на своих позициях до последнего. Разумеется, они уже не могли выполнять свои функции, то есть осуществлять крупномасштабное бронетанковое контрнаступление.

Командир 1-го танкового корпуса СС Дитрих постоянно ссорился с Роммелем из-за расточительного использования его соединений.

Примерно через неделю после начала вторжения Дитрих доложил, что если в течение трех дней он не получит подкреплений своим трем танковым дивизиям, то не может гарантировать защиту позиций вокруг Кана более трех недель. Еще через три дня он снова заявил Роммелю: «Мои войска обескровлены, а я ничего не добился». На что Роммель ответил: «Вы должны атаковать». Дитрих вскинул руки и простонал: «Но какими силами? У нас не хватает войск. Если в ближайшие день-два не подойдут еще восемь – десять дивизий, нам конец».

Настроение Дитриха разделял и главнокомандующий войсками на Западе. За десять дней союзники расширили плацдарм, втиснув в него почти полмиллиона солдат и 300 тысяч единиц техники. Фон Рундштедт прекрасно понимал необходимость немедленных действий. Он планировал оттянуть моторизованные дивизии с линии фронта, перегруппировать их для контрудара, направленного на северный фланг американцев в Сен-Ло, чтобы расколоть британскую и американскую армии.

На октябрьском допросе 1945 года фельдмаршал фон Рундштедт сказал: «Чтобы сконцентрировать достаточно танков для решающего удара, было жизненно важно заменить танковые соединения, брошенные на удержание линии фронта, пехотными. Я рекомендовал Берлину вывести пятнадцать – двадцать пехотных дивизий из южной Франции и по Атлантическому побережью подтянуть их к Луаре. Этими дивизиями я удержал бы позиции вдоль рек Луара и Орн, освободил бы танковые дивизии и использовал их для контрнаступления. Подобный шаг безусловно означал бы уход с французских территорий южнее Луары, и это решение Берлин счел политически невозможным. Не имея в своем распоряжении необходимого количества пехоты, я не мог отвести моторизованные войска, сражавшиеся с союзниками на плацдарме».

На западе оставался последний источник пехоты – 15-я армия из девятнадцати пехотных дивизий, контролировавшая северную Францию и Нидерланды. Сначала фон Рундштедт не хотел использовать эти войска, сосредоточенные в Па-де-Кале. Он получил информацию о том, что в юго-восточной Англии концентрируется для погрузки на суда еще одна англо-американская группа армий. Уверенность во втором десанте в Кале таяла с огромным трудом. Гитлер, фон Рундштедт и Роммель не сомневались в его неотвратимости. Это мнение успешно поддерживал грандиозный план союзников по введению противника в заблуждение: все гавани юго-восточной Англии были забиты судами, будто бы перевозившими американские и канадские войска в район Дувр – Фолкстон, эфир был забит радиограммами, предназначенными для перехвата немецкими войсками и содержавшими стратегические сведения о бомбардировках территорий к востоку от Сены и дезинформацию о намерениях союзников в том регионе. Эти хитрости легко обманули немецкую военную разведку, которая с восторгом уцепилась за подтверждение прогнозов своих лишенных воображения высших офицеров, уверенных в неотвратимости вторжения.

После двух недель тщетного ожидания второго десанта фон Рундштедт и его начальник штаба Блюментрит решили, что свои основные силы союзники сконцентрировали в Нормандии: с точки зрения англоамериканцев нет необходимости рисковать еще раз, когда первый десант оказался успешным. Придя к такому выводу, они рекомендовали Берлину переместить в Нормандию основную массу войск, дислоцированных восточнее Сены, но разрешение на эту операцию не получили. Если в штабе Рундштедта страх перед вторым вторжением пусть в муках, но умирал, в Берлине он оказался бессмертным. Отвергая просьбу Рундштедта предоставить ему дивизии 15-й армии, верховное командование заявило, что вскоре ожидаются главные боевые действия в Па-де-Кале; это на такой поздней стадии вторжения! Гитлер, с самого начала веривший, что англоамериканцы высадятся в Нормандии, теперь передумал и настаивал на укреплении побережья напротив Дувра. Только в начале августа Гитлер согласился с тем, что второго десанта в Па-де-Кале не будет. К тому времени высвобождать дивизии для нормандской операции было слишком поздно: 7-й армии уже ничем нельзя было помочь.

Не имея необходимого количества пехоты, немцы отчаянно цеплялись за каждый клочок земли, но союзники стремительно расширяли свой плацдарм. Немцы не могли сдвинуть с места ни одну дивизию, не договорившись предварительно с Гитлером: на все тактические изменения требовалось подтверждение из Берлина. Фон Рундштедт не мог командовать операцией самостоятельно. Все решения принимались лично фюрером. На том же октябрьском допросе 1945 года фельдмаршал фон Рундштедт заметил: «Я мог встать на голову и все равно не имел права сдвинуть с места дивизию, если Гитлер не соглашался с моим мнением». По мере ухудшения ситуации, когда не осталось надежды на помощь дивизий из южной Франции, фон Рундштедт решил пойти по единственно приемлемому пути: отвести свои войска и занять рубеж вдоль Сены, как предсказывали англо-американские штабисты.

В середине июня Гитлер, прилетевший проинспектировать ситуацию во Франции, посетил штаб главнокомандующего войск на западе. В Суасоне состоялось его совещание с фон Рундштедтом и Роммелем. Выслушав мнение обоих командующих о необходимости отступления к Сене, фюрер категорически отверг это единственно логичное решение и приказал удерживать Нормандию любой ценой. В качестве альтернативы сошлись на попытке претворить в жизнь план фон Рундштедта: бронетанковым контрударом вбить клин между британскими и американскими войсками. Для этого планировалось использовать 1-й танковый корпус СС Зеппа Дитриха из трех или четырех танковых дивизий, который в то время оборонялся в Кане, и две свежие танковые дивизии СС (9-ю и 10-ю танковые дивизии СС), перебрасывавшиеся в Нормандию с Восточного фронта. С помощью почти пятисот танков этих пяти или шести танковых соединений немецкое командование отчаянно надеялось перейти в наступление.

С падением Шербура 26 июня на южном направлении оказалось еще больше американских войск; стало ясно, что возможности для их выхода на оперативный простор увеличились. Когда шестью днями ранее американцы рванули через Шербурский полуостров, Гитлер в неистовстве приказывал послать подкрепления в северную часть полуострова на оборону порта. Фельдмаршал Рундштедт вспоминал: «Вместо того чтобы попытаться выдернуть войска из почти захлопнувшегося капкана, Гитлер хотел бросить туда еще больше людей. Разумеется, мы проигнорировали этот приказ».

Тем временем Эйзенхауэр и Монтгомери решили использовать американские бронетанковые войска для прорыва на правом фланге, пока британцы будут оттягивать на себя основные силы немцев на левом фланге близ Кана. Фон Рундштедт понимал свою относительную слабость на западном фланге, однако не осмелился сократить численность войск, оборонявших жизненно важный канский рубеж, ибо в случае его прорыва немецкие армии к западу от Сены были бы обречены. В конце июня он послал против британцев еще три танковые дивизии в дополнение к четырем сражавшимся там.

Подкрепления, только что прибывшие из Бельгии и СССР, состояли из свежих танковых дивизий СС, полностью укомплектованных молодыми фанатиками. В их задачу входила организация контрнаступления, согласованного Гитлером и фон Рундштедтом в Суасоне. Вначале надеялись, что в этой операции сможет принять участие и корпус Дитриха, стоявший в Кане, но через три недели сражений он так ослаб, что решили опираться главным образом на вновь прибывшие войска и рассчитывать на минимальную помощь измотанных танкистов Дитриха.

Британцы снова предпочли мужественно принять лобовой бронетанковый удар. С целью овладения шоссе Кан – Байе в окрестностях Эвреси немцы расположили 250 танков и 100 орудий. Атака под руководством обергруппенфюрера (генерала) Пауля Хауссера, командира 1-го танкового корпуса СС, была назначена на 29 июня. Вот что рассказывает генерал Хауссер об этой атаке:

«Атака была назначена на семь утра, но не успели танки сосредоточиться, как налетели истребители-бомбардировщики. Результат был сокрушительным: наступление началось лишь днем в два часа тридцать минут и быстро захлебнулось. Смертоносный огонь морских орудий Ла-Манша и британской артиллерии уничтожил наш атакующий кулак в районе сосредоточения. Несколько танков, которым удалось вырваться вперед, были без труда остановлены английскими противотанковыми орудиями. По моему мнению, атака готовилась слишком поспешно. Я хотел переждать два-три дня, но Гитлер настаивал на атаке 29 июня».

Так закончилось второе из двух немецких танковых контрнаступлений в Нормандии в решающие июньские дни 1944 года. Оба контрудара планировались против британцев, как и рассчитывали стратеги союзников; оба раза немцы были разгромлены. По ходу дела были уничтожены последние боеспособные войска, имевшиеся в распоряжении немецкого верховного командования на западе. Не менее семи из девяти танковых дивизий в Нормандии разбили свои танки, наткнувшись на мужественное сопротивление британских солдат. К концу июня эти семь танковых дивизий потеряли более трехсот пятидесяти танков[11].

В непрерывных боях с британцами потери личного состава в этих формированиях колебались от двадцати пяти до пятидесяти процентов. План привлечения на восточный фланг фронта лучших немецких войск принес ужасающие результаты. Почти месяц главные танковые силы фон Рундштедта задыхались в полукольце у Кана, истерзанные и способные только упрямо цепляться за пропитанную кровью землю Нормандии, которую фюрер не желал отдавать врагу.

Пока британцы собирали смертную пошлину с немецких танковых сил, американцы изводили немецкую пехоту. Прорыв в Шербуре уничтожил как боевые единицы по меньшей мере три пехотные дивизии; первые огромные толпы немецких солдат и офицеров отправились в скорбный путь в английские лагеря для военнопленных. К концу июня более 50 тысяч немецких военнопленных перестали активно интересоваться битвами вермахта. Большинство из них закончило свою военную карьеру в бетонных бункерах, построенных для защиты порта Шербура.

Глава 17 НЕМЕЦКИЕ СОЛДАТЫ ЕЩЕ НАДЕЮТСЯ

Реакцию среднего немецкого солдата на эти катастрофические события можно назвать сильнейшим изумлением. Убежденные Геббельсом в неуязвимости «Атлантического вала», они вдруг увидели, как он хрупок на самом деле. Геринг говорил им, что американская промышленность способна производить лишь холодильники и электробритвы, а они столкнулись с подавляющим превосходством противника в самолетах, орудиях и танках. Сам Гитлер обещал им секретное оружие, которое уничтожит врага одним ударом, но армагеддона они не дождались, а враг с каждым днем становился все сильнее. Они не верили своим глазам и еще не впали в отчаяние. Их столько лет одурманивали пропагандой, что нелегко было избавиться от ее воздействия. Потребуется гораздо больше времени и страданий, чтобы немецкий солдат наконец очнулся и стал трезво воспринимать окружающую его действительность.

У нас есть возможность познакомиться с испытаниями, выпавшими на долю немецких войск в Нормандии, из первых рук. Отчет написан волевым представителем немецкой аристократии, генералом Фрайгером Генрихом фон Лютвицем, заработавшим впоследствии сомнительную славу. Его презрительно обозвали «чокнутым», когда он потребовал капитуляции американских военно-воздушных сил в Бастони в Арденнах. Лютвиц командовал 2-й танковой дивизией, которая сражалась в окрестностях Комона с начала июня, пока в середине июля ее не сменили. В сверхсекретном документе от 17 июля 1944 года фон Лютвиц передал пришедшей на смену пехотной дивизии следующую информацию:

«...Невероятно сильный огонь вражеских орудий и минометов оказался сюрпризом как для закаленных ветеранов Восточного фронта, так и новичков из пополнения. Хотя ветераны привыкли к обстрелу сравнительно быстро, неопытные новобранцы акклиматизировались лишь через несколько дней. Средняя плотность огня в секторе дивизии составляла 4 тысячи орудийных снарядов и 5 тысяч мин в сутки. Огонь усиливался в несколько раз перед любой, самой незначительной вражеской атакой. Например, в одном случае, когда британцы атаковали сектор двух рот, они, не мелочась, истратили 3500 снарядов за два часа. К тому же они обладали абсолютным господством в воздухе. Они бомбили и обстреливали даже отдельные машины и отдельных людей, постоянно вели разведку нашей территории и корректировали артиллерийский огонь. Всему этому люфтваффе могли противопоставить свое полное отсутствие: в последние четыре недели над позициями дивизии пролетело всего шесть немецких самолетов...

Наши солдаты шли в сражение, подавленные превосходством противника. Они все время спрашивали: «Где люфтваффе?» Это ощущение беспомощности перед беспрепятственно летающими вражескими самолетами оказывало парализующий эффект. Особенно больно было смотреть на новичков, а ведь четырехмоторные бомбардировщики еще не принимали участия в налетах на позиции дивизии. К началу контрнаступления необходимо было вывести войска из состояния стресса. Лучших результатов достигали командиры взводов и отделений, которые бросались вперед с добрым старомодным «Ура!», увлекая за собой неопытных солдат. Возрождение этого призыва к атаке стало ответом на изменение обстоятельств и было узаконено приказом по дивизии. Солдаты никогда не забудут такое начало атаки и с криком «Ура!» будут бросаться в бой снова...»

Но вопреки оптимистическим надеждам фон Лютвица не все младшие командиры на западе соответствовали нравившемуся ему типу. Только дисциплина (а не вера) удерживала их на позициях. Часто немецкие офицеры сдавались в плен, убедив себя, что их честь не пострадает. Тот факт, что они поклялись сражаться до последнего, многие офицеры интерпретировали как борьбу до момента, когда находилась причина капитуляции, не противоречившая их присяге.

В одном случае пехотный командир отказался сдаваться в плен до тех пор, пока союзники не бросят несколько фосфорных гранат на его позиции. Средств защиты от этого оружия у него не было. После того как такие гранаты были найдены и брошены, немецкий офицер увидел результаты взрывов и решил, что его честь спасена; он сдался в плен вместе со своей частью. Еще один пример похожего поведения: начальник шербурского арсенала отказывался капитулировать, пока не подгонят танк. Союзники подогнали к стенам арсенала танк «шерман», и генерал успокоил свою совесть тем, что подвергся танковой атаке. Не имея противотанкового оружия, он чувствовал, что может сдаться в плен, не нарушив клятвы сражаться до конца.

Понимая, что постоянная угроза поражения может серьезно повлиять на веру немецкого солдата в окончательную победу Германии, Геббельс начал грандиозную пропагандистскую кампанию для профилактики пораженческих настроений. Немецкому народу было обещано новое разрушительное секретное оружие, которое неизбежно приведет к победе. За яркими рассказами о разрушениях, которые наносят Англии беспилотные самолеты-снаряды, следовали пылкие уверения в скором создании еще более эффективного оружия. Немецкие солдаты в Нормандии изредка видели пролетающие над их головами жуткие, похожие на привидения снаряды с огненными хвостами («Фау-1») и верили всему, что слышали о новом оружии. («Фау» или «V» – начальная буква немецкого слова «Vergeltung» (возмездие). – Примеч. пер.)

Вера немецких солдат в фантастическую ложь Геббельса и его прихвостней доказывает, что они совершенно потеряли способность рассуждать здраво. Один из пленных уверял дознавателя, что в недалеком будущем появятся еще три вида «оружия возмездия». «Фау-2» используют до 18 июля против союзного флота в Ла-Манше и тем самым заставят армию вторжения уйти из Франции. «Фау-3» обладает еще большей разрушительной силой, но о подробностях пленный не знал. Зато у «Фау-4» единственная, но грандиозная цель: утопить Британские острова.

Другой немец, взятый в плен в начале июля, сообщил, что его ротный командир рассказывал об ужасающих результатах применения беспилотных самолетов в Англии. Вся южная Англия охвачена пожарами, торжественно объявил военнопленный; уже погибло не менее двенадцати миллионов человек.

Хотя сейчас это может показаться удивительным, абсолютное большинство рядового состава принимало эти сказки за неопровержимую истину. Солдаты писали своим семьям письма, похожие на послание сержанта пехотной дивизии, которое мы приводим ниже:

«ВВС Великобритании господствуют в небе. Я еще не видел ни одного самолета со свастикой, но, несмотря на превосходство врага, мы, немцы, держимся твердо. Линия фронта в Кане нерушима. Каждый солдат на этом фронте надеется на чудо и ждет секретного оружия, которое широко обсуждается».

Вряд ли стоит сомневаться в том, что эта упрямая вера в секретное оружие в совокупности с глубоко укоренившейся привычкой к беспрекословному повиновению удерживала немецких солдат в окопах в первые дни вторжения союзников в Нормандию.

С падением Шербура, провалом танкового контрнаступления и усилением союзников на плацдарме отношения между главнокомандующим войсками на западе и верховным главнокомандующим в Берлине (прохладные в прежние, безмятежные дни) стали ледяными. Фон Рундштедт был сыт по горло постоянным вмешательством Гитлера и его штаба, а Берлин все больше подозревал староватого для своего поста фон Рундштедта в отсутствии должного энтузиазма. Еще большую враждебность, чем к Гитлеру, фельдмаршал проявлял к Кейтелю и Йодлю. Старик называл их парой подхалимов и презирал за пособничество Гитлеру в его безумных военных авантюрах. В результате фон Рундштедт поставил себе за правило не разговаривать с лизоблюдами по телефону, разве что в случае крайней необходимости. Общение с ними он переложил на плечи своего начальника штаба Блюментрита.

Все большие потери и разрушения ухудшали настроение старших офицеров. Нервы у всех были натянуты до предела, споры возникали все чаще и становились все более ожесточенными. Однажды, когда Кейтель выражал недовольство развитием событий, намекая на вину фон Рундштедта, старик в конце концов не выдержал: «Если вы думаете, что можете справиться лучше, приезжайте сюда и разгребайте эту грязь сами».

Когда после захвата Шербура и явного провала танкового контрнаступления 29 июня Кейтель позвонил и в отчаянии спросил: «Что нам делать? Что делать?», фон Рундштедт равнодушно ответил: «Что делать? Заключать мир, идиоты! Что еще вы можете сделать?» – и спокойно повесил трубку.

Блюментрит сообщает, что двадцать четыре часа спустя, 2 июля, поступил приказ из Берлина, отстранявший фон Рундштедта от должности. На его место был назначен ничем не примечательный шестидесятиоднолетний фельдмаршал Гюнтер фон Клюге, годом ранее командовавший злополучным танковым наступлением под Курском на Восточном фронте. Замена фон Рундштедта, ковавшего самые успешные наступления той войны, фельдмаршалом фон Клюге, прославившимся главным образом в качестве сторонника «победоносной обороны» на Востоке, была дурным предзнаменованием.

Бесполезно размышлять, что случилось бы в Нормандии, если бы фон Рундштедту позволили сражаться так, как он считал нужным. Сам он относится к этому вопросу философски:

«Я всегда считал наше положение во Франции безнадежным и понимал, что в конце концов мы проиграем войну. Однако, если бы мне развязали руки, думаю, что заставил бы союзников дорого заплатить за их победу. Я планировал медленное отступление с боями, вынуждая противника нести огромные потери за каждый отвоеванный клочок земли. Таким образом я надеялся способствовать принятию политического решения, которое спасло бы Германию от сокрушительного поражения. Однако я не мог поступать по-своему. Будучи главнокомандующим на западе, я не имел права поменять охрану перед собственными воротами».

Безусловно, методы фон Рундштедта были гораздо разумнее предложенных Гитлером. Тысячи американских и британских солдат, несомненно, обязаны своими жизнями тому факту, что фон Рундштедту не позволили действовать самостоятельно. Ефрейтор взял верх над величайшим немецким полководцем того времени. И за это мир должен быть ему благодарен.

Часть пятая ЗАКАТ

Глава 18 20 ИЮЛЯ

«Провидение уберегло меня от беды, и я могу продолжать великий труд по достижению победы». Эти слова, произнесенные знакомым голосом Адольфа Гитлера, услышал мир, еще не пришедший в себя после головокружительных новостей о покушении на немецкого фюрера 20 июля 1944 года. Заявление пробудило надежду и вызвало разочарование у всех народов, воевавших с немецким рейхом: надежду на то, что немцы наконец-то готовы избавиться от человека, принесшего им невыразимые страдания и смерть; разочарование от того, что это первое серьезное проявление сопротивления нацизму закончилось провалом.

Отдернутый на краткий миг занавес обнажил разногласия, царившие на немецкой политической сцене. За это мгновение мир успел заметить суетливую тень антинацистского движения, в которое давно перестал верить. Затем огни в зале погасли, и на сцену снова выступил ловкий и коварный Геббельс. Подвергнув жестокой цензуре обстоятельства заговора, безжалостно казнив или заключив в концлагеря всех даже отдаленно с ним связанных, устроив тщательно срежиссированный суд над главными заговорщиками, нацисты сумели скрыть суть и значение путча 20 июля от немцев и всего остального мира. В результате заговор предстал перед современниками как жалкая попытка кучки недовольных военных совершить государственный переворот.

В действительности речь шла о гораздо более важном аспекте жизни нацистской Германии. В покушении участвовали представители всех слоев немецкого общества, которым хватило смелости проявить сопротивление гитлеровскому режиму. Этот заговор зародился в политической верхушке Германии. В нем в основном принимали участие люди, обладавшие в рейхе властью и авторитетом. Ввиду этой избранности число участников заговора было сравнительно невелико, но заговорщики выражали мнение гораздо больших слоев населения. По своей сути и форме мятеж радикально отличался от русской революции 1917 года, движущей силой которой были рабочие и солдаты. Искренняя поддержка широких масс позволила русским сбросить царя. Заговор 20 июля в Германии зародился не в народе, а потому его подавление мало повлияло на немецких солдат, не посвященных в планы заговорщиков, хотя сильно ударило по высшему армейскому командованию. Даже через четверть века трудно представить, как аукнется этот заговор будущим поколениям немцев. В воспоминаниях уцелевших заговорщиков весьма полно задокументированы различные попытки устранения Гитлера, кульминацией которых стал провал покушения 20 июля.

Отношение к этим людям и их деяниям в послевоенной Германии противоречиво и неоднозначно. Одни вспоминают их как патриотов-мучеников, олицетворяющих все лучшее в немецком характере. Другие – представители неонацистских партий, опасного меньшинства в Западной Германии, заклеймили их «преступниками июля 1944 года». Кое-кто видит в них основу мифа об еще одном «ударе кинжалом в спину», отводя им роль предателей, помешавших фюреру одержать победу. Их место в немецкой мифологии, видимо, будет зависеть от того, прочувствуют ли будущие поколения немцев коллективную вину за Гитлера или отмахнутся от нацизма как неприятного инцидента, не имеющего к ним никакого отношения. Если случится последнее, тогда участники заговора 20 июля останутся в истории некомпетентными идеалистами, провалившими свою миссию. Если произойдет первое, тогда этих людей будут почитать как национальных героев, своим отважным сопротивлением нацизму искупивших вину народа, который на тринадцать лет потерял связь с истинными ценностями христианства, гуманизма и цивилизации. Хотя, как мы уже говорили, диссидентов было немного, они – единственное светлое пятно в том мрачном периоде немецкой истории.

Первыми нелегальными противниками нацизма были члены интеллектуальных и левых групп, не пожелавшие смириться с давлением нового режима. Постоянно преследуемые одной из самых жестоких и бдительных полицейских систем, они, по мере укрепления национал-социализма, все глубже уходили в подполье. В то время как Гитлеру сопутствовали удачи во внутренней и внешней политике, численность и энтузиазм этих групп сопротивления истощались, пока в конце концов не остались крохотные дискуссионные кружки, представлявшие скорее философскую, нежели действенную оппозицию нацизму. Когда эти гражданские лица смогли привлечь на свою сторону влиятельных инакомыслящих армейских офицеров, их сопротивление приняло более активную форму: только с помощью военных можно было нейтрализовать личную охрану Гитлера, состоявшую из эсэсовцев. Впервые представилась возможность разработать планы свержения национал-социалистского режима.

Ряды заговорщиков охватывали широкие слои оппозиции Гитлеру. Пока правительство продолжало плодить своих врагов, росло и число заговорщиков. У этих очень разных людей была одна общая цель: все они желали конца нацизма в его нынешней форме. Но у каждой группы заговорщиков были на то собственные причины. Одних не устраивала нравственная и философская программа национал-социализма; другие мечтали о реставрации консервативно-республиканской формы правления; третьи надеялись провести либерально-социалистическую революцию; четвертые жаждали спасти мощь и престиж армии. И внутри каждой группы существовало множество разных мотивов, включая личные амбиции, патриотизм, идеализм, месть, страх и ревность. По меньшей мере шесть незаурядных группировок играли важную роль в оппозиции Гитлеру: государственные служащие, бывшие нацисты, социал-демократы и коммунисты, священнослужители, интеллектуалы и армейские офицеры. До 1938 года это были маленькие разобщенные группки недовольных людей, признававших опасность курса Гитлера. Они перешептывались о «необходимости что-то делать», однако из их недовольства не выкристаллизовалось нечто, что можно было бы назвать заговором или движением сопротивления. Впервые гражданские и военные объединились, чтобы спланировать согласованные действия против Гитлера, когда генерал-полковнику фон Фричу, главнокомандующему сухопутными войсками, предъявили сфальсифицированное обвинение в гомосексуализме. Их цель была строго ограничена: оправдать фон Фрича и восстановить его в должности главнокомандующего. Но оправдание фон Фрича не повредило репутации Гитлера в глазах нации, как надеялись диссиденты. Их усилия по дискредитации нацистов ни к чему не привели. Даже угроза дуэли между фон Фричем и Гиммлером закончилась комически, так как фон Рундштедт, который должен был вручить Гиммлеру вызов, решил этого не делать. Фон Фрича не восстановили в должности главнокомандующего, и акция оказалась в целом безуспешной.

Единственное конкретное достижение: влиятельные представители разных слоев общества выказали недовольство нацистским режимом. Знак был подан, недовольные посчитаны, связи установлены. В следующие шесть лет этими контактами будут время от времени пользоваться, пока с большинством инакомыслящих не покончат виселицы и расстрельные команды.

Главную гражданскую оппозицию гитлеровскому режиму составляли государственные служащие. Таланты этих компетентных управленцев, сохранивших посты в высших госучреждениях, можно было бы использовать в революции и формировании нового правительства. Ведущей фигурой этой группы был Карл Герделер, в прошлом рейхс-комиссар по контролю за ценами и бургомистр Лейпцига. Он обладал широкими связями среди промышленников и бизнесменов, хотя из-за несогласия с Гитлером сошелся с военными и левыми кругами. К 1938 году он понял, что политика Гитлера приведет Германию к экономической катастрофе, и этот мотив доминировал в его деятельности. В политическом отношении он был консерватором и после начала войны надеялся, что в случае успеха заговора Германия будет оккупирована только западными державами. В правительстве, сформированном после свержения Гитлера, он собирался занять важный пост канцлера.

Среди заговорщиков-чиновников были граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург, бывший посол в Москве; Ульрих фон Хассель, бывший посол в Риме (оба были уволены из министерства иностранных дел за несогласие с политикой фюрера в отношении СССР и Италии); Ганс Попиц, бывший министр финансов Пруссии; бывший статс-президент Вюртемберга Ойген Больц и многие другие, игравшие значимую роль в политической жизни рейха. Большинство этих людей разделяло консервативную идеологию Герделера. Они надеялись уничтожить национал-социализм, установить защищающую интересы капитала парламентскую демократию наподобие Великобритании и Соединенных Штатов Америки, были готовы пойти на компромисс с не слишком требовательными социалистами.

Тех, кто решил отказаться от национал-социалистских идеалов после первых крупных военных поражений, привлекли к заговору как полезных помощников в расколе солидарности нацистов и контроле за некоторыми формированиями берлинской полиции в день выступления. Эти ренегаты переходили в тайную оппозицию не по идеологическим мотивам, а из-за опасений за собственную безопасность или неприкрашенного авантюризма. Среди заметных представителей этой группы были Артур Небе, начальник криминальной полиции Берлина, Ганс Бернд Гизевиус и Йенс Йессен, профессор экономики из Берлинского университета.

Составить некое подобие оппозиции гитлеровскому режиму неизбежно должны были остатки левого крыла социал-демократов и коммунистов. Сознавая стойкость этой оппозиции, нацисты сосредоточили на ней свои главные усилия. Распустив все левые партии, разгромив профсоюзы, запретив забастовки, арестовав почти всех выдающихся социал-демократов и профсоюзных лидеров, не выпуская из-под неусыпного наблюдения гестапо все рабочие организации, нацисты с успехом свели левую оппозицию к местным и заводским ячейкам, совершенно не связанным между собой. Левая оппозиция потеряла возможность планировать какие-либо независимые акции и сосредоточила все свои усилия на выживании. У нее осталась одна цель: постараться дожить до тех времен, когда какая-то внутренняя или внешняя сила ослабит фашистскую диктатуру настолько, что можно будет возобновить социал-демократическую и коммунистическую деятельность.

Состав и цели консервативной группы формировали гражданские чиновники, бывшие нацисты и армейские офицеры, не склонные привлекать сподвижников с левыми взглядами. Однако, сознавая, что такое могущественное полицейское государство, как гитлеровский рейх, не допустит общенационального восстания, некоторые из наиболее консервативных представителей левого крыла решили присоединиться к заговору, который (из-за участия в нем военных) казался им единственной силой, способной справиться с эсэсовскими армиями. Лидеры социалистов стали принимать активное участие в заговоре только с 1942 года, когда согласились сотрудничать такие люди, как Вильгельм Лойшнер, бывший министр внутренних дел земли Гессен.

Многие лидеры социал-демократов не желали входить в такую активную оппозицию Гитлеру, поскольку не считали целесообразной замену национал-социалистского правительства консервативным военным правительством. Никто не горел желанием привлекать к заговору коммунистов, а они не стремились его поддержать. Попытка заручиться поддержкой коммунистов в июне и июле 1944 года закончилась арестом социалистических и коммунистических лидеров, участвовавших в переговорах. Многие представители левого крыла, знавшие о заговоре, предпочитали оставаться в стороне, поскольку не доверяли лидерам заговорщиков не меньше, чем ненавидели Гитлера. Они приготовились выйти на национальную арену и провести независимые политические действия, когда мятеж будет завершен.

Церковь находилась в идеологическом конфликте с нацистским тоталитаризмом с самого воцарения нового порядка, поэтому неудивительно, что некоторые священнослужители вошли в круг заговорщиков, замышлявших убийство Гитлера 20 июля. Католический кардинал и архиепископ Мюнхена Фаульхабер, католический епископ Берлина Прейсинг, протестантский епископ Берлина Дибелиус, епископ Штутгарта Вурм сочувствовали антинацистскому движению, хотя не все они были информированы о плане покушения 20 июля.

Интеллектуальную оппозицию представляли ученые, невосприимчивые к псевдофилософским обличительным речам Геббельса и Розенберга и сохранившиеся в университетских кругах. Среди арестованных за антинацистские письма были историк Герхард Риттер, экономисты Константин фон Дитце и Адольф Лампе – профессора Фрайбургского университета в Бадене. Как и священнослужители, с которыми они тесно сотрудничали, интеллектуалы представляли этическое и нравственное сопротивление нацистскому режиму, чего не хватало большинству других групп – участниц заговора.

Еще одной группой, не входящей ни в одну упомянутую категорию, был кружок Крейсау, участники которого встречались в поместье графа Хельмута фон Мольтке (правнучатого племянника немецкого военного героя 1871 года) в Крейсау в Силезии. Главным образом социалистическая, с налетом прусского мистицизма и христианства, эта группа включала и большое число консерваторов: госслужащих, военных и священников. Руководителями кружка Крейсау были доктор Карл Мирендорф и доктор Юлиус Лебер, бывшие социал-демократические лидеры догитлеровского рейхстага. В кружок входили и молодые аристократы: сам Мольтке, граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, который впоследствии совершил покушение, граф Петер Йорк фон Вартенбург; Адам фон Тротт цу Зольц из дипломатического ведомства; иезуит отец Алоис Делп и протестантский священник Ойген Герстенмайер; социалисты Теодор Хаубах и Адольф Рейхвейн.

В 1942-м и 1943 годах члены кружка Крейсау встречались несколько раз и обсуждали главным образом вопрос, какой быть посленацистской Германии. Из-за различий во взглядах они не могли найти конкретные решения и рассматривали такие расплывчатые философские концепции, как нравственное и религиозное возрождение, отказ от государственного контроля над церковью и образованием. Заговорщики не могли прийти к согласию и по поводу использования насилия в освобождении от Гитлера. Сам Мольтке пылко возражал против убийства как политического метода; его философия ненасилия мешала членам кружка тесно сотрудничать с соратниками Герделера и генерал-полковника Бека, которые вынужденно признали, что убийство Гитлера – непременное условие свержения нацистской тирании. Но социалистические принципы не устраивали Герделера, сподвижниками которого были такие промышленные магнаты, как Вильгельм цур Ниден, такие крупные землевладельцы, как граф Генрих фон Лендорф-Штайнер. В конце концов с большим трудом Герделер и левые достигли компромисса: левые согласились предоставить Герделеру пост канцлера при условии, что он сразу же после захвата власти примет программу национализации народного хозяйства и сформирует правительство провосточной ориентации. Это было главной причиной разногласий между правыми и левыми партиями заговорщиков и плохим предзнаменованием для будущего правительства, но, несмотря на глубокие различия, заговорщиков объединяло желание уничтожить национал-социалистское правительство Адольфа Гитлера.

Единственной группой сопротивления, без которой об успехе заговора нечего было и думать, являлся офицерский корпус немецкой армии. Только офицерский корпус обладал необходимыми средствами для захвата власти, а потому был необходимой движущей силой заговора. Постоянные посягательства Гитлера на политическую независимость армии оставили раны, не залеченные даже военными победами. За увольнениями фон Фрича и фон Бломберга, позволившими Гитлеру узурпировать контроль над вермахтом, последовали протесты Генерального штаба против планов оккупации Чехословакии. Этот инцидент повлек за собой отставку генерал-полковника Людвига Бека, начальника Генерального штаба армии, и практически полное подавление Гитлером офицерского корпуса. Однако в отличие от фон Фрича и фон Бломберга Бек не желал мириться с потерей армией независимости. Еще в 1938 году он начал сплачивать вокруг себя старших офицеров, недовольных нацистским режимом и желавших оказать ему активное сопротивление. Именно с Беком заговорщики 20 июля связывали свои надежды и честолюбивые мечты.

Бек, выходец не из военной среды, а из семьи бизнесменов и интеллектуалов, прекрасно подходил на роль связующего звена между гражданскими и военными участниками заговора. Будучи начальником Генерального штаба сухопутных войск, честный и неутомимый Бек завоевал глубокое уважение и доверие офицерского корпуса, что позволило ему вовлечь в заговор высших офицеров. Бек придерживался консервативных взглядов, но ортодоксом не был. Нацистов он возненавидел, потому что, по его мнению, они подорвали репутацию и авторитет армии, чем причинили немецкому народу колоссальный ущерб, неминуемо ведущий к катастрофе.

У остальных высших офицеров-участников заговора были различные личные или идеологические мотивы. Например, генерал-полковник барон Курт фон Хаммерштейн, до 1934 года командовавший сухопутными силами, был предшественником фон Фрича и возмущался обращением Гитлера с прусской военной кастой. Он умер в 1943 году, что спасло его от виселицы. Фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, уволенного с поста главнокомандующего армиями на западе в 1942 году, в ряды заговорщиков привело честолюбие. Генерал-полковником Эрихом Гепнером двигало чувство мести: в 1942 году он был предан военному суду и с позором уволен из армии за нарушение приказа фюрера. Он отступил со своими войсками под натиском Красной армии. Генерал Фридрих Ольбрихт присоединился к оппозиции, осознав безнадежность военного положения Германии. Будучи начальником штаба армии резерва, он отвечал за снабжение и обучение пополнений и своими глазами видел, как поражения на фронтах истощают людские ресурсы Германии. Он пользовался молчаливой поддержкой генерал-полковника Фромма, командовавшего армией резерва. Берлинская штаб-квартира армии резерва часто использовалась для встреч Бека, Вицлебена и других.

Один из самых ранних заговоров против Гитлера был составлен генералом Куртом фон Хаммерштейном в 1939 году вскоре после начала войны. Фон Хаммерштейна, бывшего главнокомандующего сухопутными силами вермахта, с объявлением войны вызвали из длительной отставки. Он намеревался арестовать Гитлера, когда тот прибудет в его штаб-квартиру в Кельне. Фон Хаммерштейн полагал, что развязанная Гитлером война приведет рейх к катастрофе, и единственным способом предотвращения трагедии считал уничтожение Гитлера.

Так и осталось неясным, что фон Хаммерштейн собирался делать с Гитлером после ареста. Однако бывший главнокомандующий, несомненно, пытался заманить Гитлера в Кельн под предлогом безотлагательной необходимости проинспектировать оборонительные укрепления на западе. Гитлер не клюнул на приманку. Вскоре, когда пала Польша и много старших офицеров высвободилось для командных постов на западе, со стариной фон Хаммерштейном распрощались окончательно. Многие участники сопротивления были убеждены в том, что, если бы фон Хаммерштейну представилась возможность, он, несомненно, выполнил бы свою задачу смело и решительно.

Следует отметить, что в победные дни 1940-го и 1941 годов мало кто из упомянутых генералов готов был присоединиться к заговору. Только после поражений под Москвой, Сталинградом и Эль-Аламейном, когда Гитлер проявлял все большую жестокость и деспотизм, значительная группа офицеров выразила готовность оказать помощь в свержении режима. Другими словами, призрак надвигающегося поражения, а не неожиданный прилив нравственного неприятия агрессии побудил этих людей к конкретным действиям против Гитлера.

По мере возрастания угрозы поражения число военных участников заговора росло, правда, оно не достигло масштабов, которых можно было ожидать, учитывая катастрофическое положение Германии и безумную решимость Гитлера поставить на исторической сцене «Гибель богов» Вагнера. Ошеломляющие потери в СССР и Северной Африке привели в ряды заговорщиков генерала Генриха фон Штюльпнагеля, военного губернатора Франции, и генерала Александра фон Фалькенхаузена, военного губернатора Бельгии.

Еще в 1942 году фельдмаршал фон Клюге, командовавший тогда группой армий «Центр» в СССР, а впоследствии преемник фон Рундштедта на посту главнокомандующего на западе, тайно встретился с Герделером под Смоленском и намекнул, что сочувствует антинацистскому движению. С того момента заговорщики играли с фон Клюге в кошки-мышки, поскольку фельдмаршал с потрясающей непредсказуемостью менял свое отношение к сотрудничеству с ними.

Гитлера, без сомнения, пытались убить в марте 1943 года после разгрома под Сталинградом. Фюрер должен был прилететь в штаб-квартиру фон Клюге в Смоленске, и начальник штаба генерал-майор фон Тресков предложил фельдмаршалу приказать преданным офицерам уничтожить фюрера вместе с его охраной. Однако в последний момент фон Клюге отказался отдать такой приказ.

Без содействия фон Клюге сорвался и план убийства фюрера на одном из оперативных совещаний. Тогда фон Тресков и полковник фон Шлабрендорф решили уничтожить Гитлера, подложив бомбу с часовым механизмом в самолет, на котором фюреру предстояло возвращаться из Смоленска в Растенбург. Фон Тресков попросил одного из офицеров, сопровождавших Гитлера, передать несколько бутылок коньяка своему другу в Растенбурге. Посылку, действительно похожую на упакованные бутылки, предварительно установив таймер бомбы, вручил офицеру фон Шлабрендорф. Через полчаса бомба должна была взорваться и покончить с фюрером. Бек, адмирал Канарис и другие заговорщики с нетерпением ожидали в Берлине важную новость. Но Гитлеру снова улыбнулась удача. Через два с половиной часа невредимый самолет фюрера приземлился в Растенбурге. Бомба не взорвалась. Фон Шлабрендорф проявил завидное мужество: немедленно позвонил знакомому фон Трескова и попросил не передавать посылку, так как произошла ошибка, а на следующий день примчался в Растенбург и заменил злополучную бомбу на настоящие бутылки с коньяком.

Позднее, осенью 1943 года, встретившись с Беком, Герделером, Ольбрихтом и фон Тресковом, фельдмаршал фон Клюге опять изменил свое отношение к заговору и согласился отдать своим войскам приказ выступить против нацистов и эсэсовцев сразу после убийства Гитлера. Однако автокатастрофа, случившаяся вскоре после этой встречи, вывела фон Клюге из строя на много месяцев. Когда в июле 1944 года фон Клюге сменил фон Рундштедта на посту главнокомандующего на западе, он известил заговорщиков о том, что перейдет на их сторону, как только Гитлер будет мертв. Самоубийство фельдмаршала после провала покушения 20 июля стало неизбежным результатом его робких заигрываний с людьми более решительными и отважными, чем он сам.

Еще более удивительным участником заговора был фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «Б»; пожалуй, самая блистательная и разрекламированная звезда вермахта. Только перспектива поражения могла заставить этого простого швабского солдата признать, что для спасения Германии осталось единственное средство: свержение Гитлера. Роммеля, как командующего группой армий «Б», окружали офицеры, уже вовлеченные в движение сопротивления: фон Фалькенхаузен, фон Штюльпнагель, Шпейдель и Эдвард Вагнер. От них он впервые узнал о реальной оппозиции фюреру в высшем эшелоне вермахта. В феврале 1944 года после разговора со старым другом доктором Карлом Штрелином, сподвижником Герделера, Роммель вскользь упомянул о своем согласии с тем, что только устранение Гитлера спасет Германию.

Однако Роммель выступал против убийства Гитлера, так как считал, что это сделает из фюрера мученика. Он хотел арестовать Гитлера, как планировал в 1939 году фон Хаммерштейн, а затем предать его суду за преступления против Германии и человечества.

Новичок в политике, Роммель верил, что как-нибудь сможет остановить сражения на западе прежде, чем его солдаты изопьют чашу страданий до дна. Хотя существуют предположения о том, что некоторые заговорщики надеялись заставить Роммеля возглавить новый режим после смерти Гитлера, сам Роммель вряд ли знал об этих планах или поддерживал их. 15 июля 1944 года, с согласия фон Клюге, он доложил Гитлеру о том, что немецкая армия на западе погибает. «По моему мнению, необходимо разрешить эту проблему немедленно, – написал он. – Как главнокомандующий, я считаю своим долгом открыто выразить личное мнение».

Через два дня, но до того, как отрицательный ответ фюрера на докладную вернулся к Роммелю, фельдмаршал был тяжело ранен при налете британского истребителя на его штабной автомобиль. Тяжесть ранений не позволила ему принять участие в событиях 20 июля, однако за осознание (пусть и запоздалое) того факта, что Гитлер ведет Германию к хаосу и поражению, ему пришлось дорого заплатить. Снова мы должны напомнить, что не идеологическое неприятие нацизма, а призрак неизбежного поражения побуждал к мятежу таких людей, как фон Клюге и Роммель. Им хватило смелости – или то было разочарование? – сделать выбор лишь в последний момент.

Была еще одна маленькая военная группа, чью деятельность необходимо принять во внимание, говоря о 20 июля: управление военной разведки верховного командования – абвер – под руководством адмирала Вильгельма Канариса. Канарис, талантливый и умный человек, начал плести интриги против Гитлера еще в период кровавой чистки партийных рядов в 1934 году. Его отношение к политике нацистов строилось на твердой убежденности в том, что Германия недостаточно сильна для ведения глобальной войны, которая поэтому приведет к катастрофе. Собирая вокруг себя людей типа генерал-майора Ганса Остера, начальника центрального разведывательного отдела и своего преемника на посту шефа абвера после отставки в январе 1944 года, Канарис подстрекал высших армейских офицеров противостоять политическим и военным планам Гитлера. Например, в 1939 году эта группа приготовила отчеты, в которых доказывалось, что нападение на Польшу непременно приведет к конфликту с Англией и Францией. А зимой 1939/40 года она же играла ведущую роль в установлении контакта с Ватиканом, надеясь инициировать мирные переговоры с западными государствами сразу после свержения Гитлера.

Из-за военных побед Германии в 1940 году дальнейшие усилия такого рода на некоторое время стали невозможными. Однако фиаско в Сталинграде создало предпосылки для покушения в штаб-квартире фон Клюге в Смоленске, о котором мы рассказывали. Абвер, руководимый Канарисом и Остером, был среди главных зачинщиков этого неудавшегося заговора. По плану, все командующие Восточного фронта одновременно должны были отречься от присяги на верность Гитлеру. В последний момент несколько командующих, в первую очередь фон Клюге и фон Манштейн, отказались сотрудничать, и план провалился. Фельдмаршал Кейтель замял начатое Гиммлером расследование, поскольку был уверен в том, что Гиммлер копает лично под него. Так, персонал абвера избежал наказания, однако подозрения были столь сильны, что в июле 1943 года Остеру пришлось подать в отставку. Гиммлер не успокоился и еще упорнее стал пытаться напрямую подчинить себе военную разведку. Постоянный приток пронацистски настроенных офицеров и эсэсовцев подрывал сопротивление группы Канариса. Однако до сих пор не обнаружено ничего, что позволило бы предположить, будто большое количество промахов немецкой военной разведки во Второй мировой войне объясняется антинацистскими настроениями высших офицеров абвера. Группу Канариса больше волновали различные политические проблемы, созданные Гитлером, чем мелкая фальсификация донесений военной разведки. Кроме того, в абвере было достаточно нацистов, чтобы сделать жонглирование фактами чрезвычайно опасным. Можно с уверенностью сказать, что неудачи немецкой военной разведки были вызваны не преднамеренным умыслом, а косностью тевтонского разума.

Для координирования усилий широкого круга заговорщиков, готовивших покушение в июле, их лидеры часто встречались в берлинской штаб-квартире армии резерва, сельских поместьях и других местах. Был составлен список временного правительства; хотя состав кабинета неоднократно изменялся, в него старались включить представителей всех групп. Бек должен был стать главой государства; националист Герделер – канцлером; социал-демократ Лойшнер – вице-канцлером; центрист Больц – министром образования; Вицлебен – командующим вооруженными силами и т. д.

Временному правительству предстояло взять власть через три дня военного положения, введенного после убийства Гитлера. За этот срок армия должна была справиться с нацистами. Дальнейшая политика правительства виделась смутно, поскольку все сознавали отсутствие общего фундамента для сохранения коалиции консерваторов, промышленников, социалистов и почти коммунистов. Зато ближайшие планы группы были весьма конкретными: нацистских лидеров заключить в тюрьму, а партию распустить. Предполагалось по радио предложить врагам Германии опустить оружие и отойти к границам рейха, установленным до 1938 года. Германия гарантировала бы возмещение нанесенного ею ущерба и наказание военных преступников, а вопрос об оккупации Германии предложили бы решить в ходе всесторонней дискуссии.

Сначала надеялись свергнуть нацистский режим, не прибегая к убийству Гитлера, однако неудача с привлечением к заговору высших военачальников, не пожелавших нарушить присягу, данную верховному главнокомандующему, убедила лидеров заговорщиков в том, что физическое устранение фюрера – единственный способ достижения их целей.

Эту ответственную миссию взял на себя сравнительно молодой для Генерального штаба полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, член социалистического кружка Крейсау, баварский католик с левыми, просоветскими взглядами, а потому не очень популярный среди заговорщиков-консерваторов. Не возникает сомнений в его личной храбрости и искренности, благодаря которым интрига обрела динамичность. Барон Готтфрид фон Крамм, известный немецкий теннисист, и многие другие клялись, что фон Штауффенберг был душой заговора, хотя номинальное лидерство отводилось авторитетному Беку.

После потери руки и глаза в тунисской кампании фон Штауффенберг был назначен офицером связи между ставкой Гитлера и армией резерва. Это назначение устроил генерал Ольбрихт, начальник штаба резервной армии; он же предоставлял фон Штауффенбергу предлоги для посещения фюрера каждые несколько дней. Хотя предпочтительнее было бы Гитлера застрелить, но это было невозможно, поскольку вместо одной руки у фон Штауффенберга был протез, а на другой осталось всего два пальца. Единственная альтернатива – портфель со взрывчаткой.

Из-за успехов союзного десанта и яростного несогласия большинства высших офицеров с тактикой Гитлера в Нормандии июль представлялся самым удобным временем для нового покушения. Фон Штауффенберг приносил свой портфель на совещания, проводимые Гитлером, 6, 12 и 16 июля, однако каждый раз обстоятельства не казались ему идеальными. После третьей попытки стало ясно, что медлить больше нельзя, невзирая на риск. 16 июля войска практически двинулись на Берлин. Когда покушение не состоялось, эту деятельность представили как учения. 20 июля, в тот роковой день, войска начали движение лишь после взрыва бомбы. В результате они не успели вовремя подойти к военному министерству и воспрепятствовать контрмерам нацистов. Еще одной причиной спешки был тот факт, что 12 июля гестапо арестовало Лебера и Рейхвейна, двух заговорщиков-социалистов, пытавшихся заручиться поддержкой коммунистов. Стало ясно, что нацистским властям уже известно о заговоре.

Планы событий решающего дня разрабатывались с присущей немцам тщательностью. В Растенбурге, в Восточной Пруссии, Гитлер проводил смотр четырех итальянских дивизий. Фон Штауффенбергу предстояло появиться на совещании в бункере и поставить портфель с бомбой под стол рядом с Гитлером. Затем он должен был покинуть бункер и ждать взрыва. Убедившись, что все прошло согласно плану, фон Штауффенберг должен был вылететь в Берлин на самолете, которым прилетел в Растенбург. Приземлившись, он позвонил бы Беку, ожидавшему в военном министерстве в ставке армии резерва вместе с генералами Ольбрихтом, Гепнером и другими.

Одновременно с взрывом генерал Эрих Фельгибель, начальник службы связи при ОКВ, должен был вывести из строя центральную информационную систему, включая коммуникационные средства Растенбурга. Тогда Гитлер и его помощники не смогли бы связаться со своими сторонниками в Берлине и других местах. Даже если бы Гитлер не был убит, заговорщики надеялись взять ситуацию под контроль до того, как о покушении станет известно.

После доклада фон Штауффенберга Беку в Берлин об успешном выполнении миссии планировалось сообщить по телетайпу всем генералам армии резерва о том, что Гитлер мертв, армия берет власть в свои руки, а все нацисты в регионах должны быть арестованы. Подобный приказ от имени фельдмаршала фон Вицлебена предстояло разослать всем полевым командирам вне Германии.

В самом Берлине генерал Карл фон Хазе, начальник берлинской комендатуры, должен был обеспечить охрану штаба армии резерва в военном министерстве силами берлинского гарнизона до прибытия полков регулярной армии из пехотного училища в Деберице. Сразу после ликвидации нацистского сопротивления Бек и Герделер должны были сформировать новое правительство и издать свои первые указы.

Сочетание опрометчивости фон Штауффенберга, нервозности и некомпетентности Фельгибеля плюс тотальное невезение свели на нет эти тщательно разработанные планы. Гитлер назначил совещание не в подземном бункере, а в деревянном наземном строении. Поэтому взрывная волна не сосредоточилась в маленьком замкнутом пространстве, а пробила легкую крышу, ослабив эффект. Гитлер, в момент взрыва находившийся у настенной карты, получил серьезные ранения, повлекшие частичную глухоту и частичный паралич правой руки и ноги, от которых он не оправился. Тем не менее, через несколько часов он уже выполнял свои обычные обязанности и даже выступил по радио. Четверо участников совещания (двое из них генералы) погибли, а остальные офицеры, включая генерал-полковника Йодля, также получили серьезные ранения.

Фон Штауффенберг, услышав взрыв, не стал выяснять последствия и немедленно отправился в Берлин. Прибыв в аэропорт, он позвонил в военное министерство на Бендлерштрассе, где ждали заговорщики, и доложил, что ситуация под контролем и можно двигаться дальше. По телетайпу, как и планировалось, передали приказы полевым и внутренним войскам, а полкам в Деберице приказали выступить на Берлин. Когда фон Штауффенберг, наконец, прибыл к заговорщикам, то признал, что не уверен в смерти Гитлера, поскольку не дождался результатов. На это Бек ответил: «Для нас он мертв» – и продолжил претворять в жизнь свой план, надеясь, что генерал Фельгибель в Растенбурге не допустит распространения слухов о покушении. Однако его надежды рассеялись, когда фельдмаршал Кейтель, не знавший, кто вовлечен в заговор, позвонил в штаб армии резерва и сообщил, что отданные по телетайпу приказы – фальшивка, а Гитлер жив. Новости о неудавшемся покушении достигли Берлина так быстро, потому что в последний момент генерал Фельгибель растерялся и не уничтожил радиопередатчик и систему телефонной связи в Растенбурге.

В самом Берлине генерал фон Хазе приказал командиру отборного отряда охраны Ремеру окружить военное министерство и защищать его от эсэсовцев. Ремер, встревоженный слухами о том, что Гитлер не погиб, отказался повиноваться и направился к Геббельсу, которому доложил, что Гитлер мертв, а он получил приказ арестовать Геббельса. Геббельс тут же позвонил Гитлеру в Растенбург и пригласил к телефону Ремера. Фюрер лично приказал Ремеру арестовать всех генералов, находившихся в военном министерстве, не обращая внимания на приказы его непосредственного начальника генерала фон Хазе. Ремер со своим полком к шести часам вечера арестовал всех заговорщиков, находившихся в пределах досягаемости и еще не успевших совершить самоубийство.

Следующие несколько дней превратились в безумный калейдоскоп арестов, предательств, самоубийств и убийств. Бек и трое других офицеров покончили с собой до ареста отрядом Ремера. Генерал-полковник Фриц Фромм, командующий армией резерва, разрешивший генералу Ольбрихту и другим заговорщикам пользоваться штабом своей армии, отчаянно пытался уничтожить всех свидетелей, которые могли бы уличить его в участии в заговоре. Фромм арестовал Ольбрихта, фон Штауффенберга и еще двоих и без долгих церемоний расстрелял их вечером 20 июля. Однако уничтожить следы своего предательства Фромму не удалось, и он был казнен эсэсовцами несколько недель спустя. Вицлебен, Канарис, Остер и другие были арестованы к утру 21 июля, а большинство остальных заговорщиков гестапо арестовало в течение нескольких недель. Герделеру удавалось скрываться до конца августа. Заговорщиков судили и вешали на рояльных струнах, накинутых на мясницкие крюки, чтобы продлить их страдания.

Генерал Генрих фон Штюльпнагель после получения первого телетайпного сообщения арестовал весь состав СС и СД в Париже, но на следующее утро фельдмаршал фон Клюге вынудил его всех отпустить. Штюльпнагель, вызванный в Берлин для объяснений, по дороге попытался совершить самоубийство, но лишь прострелил себе глаз. Впоследствии он был казнен. В конце августа самого фон Клюге вызвали в Берлин для разъяснения некоторых обстоятельств, выплывших в ходе расследования Гиммлером заговора, и он принял яд. Роммелю и некоторым другим пришлось расплачиваться с Гитлером несколько позже. Нацисты лихорадочно уничтожали всех, даже отдаленно связанных с покушением, пользуясь случаем избавиться от многих, в ком подозревали врагов режима. В кровавой вакханалии погибло, по подтвержденным данным, 4980 человек.

Реакция офицеров, не участвовавших в заговоре, на эту оргию убийств оказалась вполне предсказуемой. Когда заговор провалился, они в первую очередь пытались спасти свою честь. Стараясь сохранить стремительно таявший авторитет офицерского корпуса, такие высшие военачальники, как фон Рундштедт, Кейтель, Йодль и Гудериан, настояли на том, чтобы судить армейских заговорщиков военным трибуналом прежде, чем передавать их народному суду. Спектакль, устроенный Геббельсом из суда над Вицлебеном, Гепнером, Хазе и еще пятью высшими офицерами 7 – 8 августа, хорошо известен миру. Жуткие фотографии болтающихся на мясницких крюках тел заговорщиков – шокирующее напоминание о терроре, развязанном Гитлером.

После подавления всяческой оппозиции нацисты с отчаянной решимостью вцепились в ускользающую от них политическую и военную власть в рейхе. 25 июля Гитлер объявил тотальную мобилизацию в интересах армии и промышленности, назначив главными исполнителями Геринга и Геббельса. Гиммлера назначили командующим армией резерва вместо генерал-полковника Фромма, напрямую подчинив ему обучение и усиление войсковых резервов. Решающий удар по армии нанес приказ, датированный 29 июля и подписанный генерал-полковником Хейнцем Гудерианом, который совсем недавно заменил генерал-полковника Курта Цейцлера на посту начальника Генерального штаба:

«Штаб-квартира главнокомандующего армией,

29 июля 1944 года

Всем офицерам Генерального штаба.

Каждый офицер Генерального штаба должен быть опытным национал-социалистским лидером, то есть не только обладать знаниями в области тактики и стратегии, но также хорошо разбираться в политических вопросах и активно участвовать в политическом воспитании младших командиров в духе учения фюрера...

В оценке качеств и отборе офицеров для службы в Генеральном штабе следует прежде всего руководствоваться чертами их характера и стойкостью духа и только после этого умственными способностями. Бесчестный тип может быть хитрым и умным, но в час испытаний он непременно подведет, так как бесчестен.

Каждый офицер Генерального штаба должен немедленно и публично объявить, разделяет ли он мои взгляды. Любой, кто этого не сделает, должен немедленно подать заявление о переводе из Генштаба...

Гудериан».

Генеральному штабу германской армии предстояло пройти через последнее унижение, которое он навлек на себя сам. Теперь о сопротивлении нацизму не могло быть и речи. Генштаб стал марионеткой в руках кукловода, дергающего за ниточки из Берлина, и к этому позору его привели собственные слабость и честолюбие. Офицерский корпус съежился от страха, ведь кое-кто из его рядов попытался, пусть тщетно, сделать то, что все они считали необходимым. Высшие офицеры так часто терпели поражения на внешних и внутренних фронтах, что слишком устали; теперь им осталось смириться с судьбой и без возражений играть свою роль до горького конца.

Глава 19 ПОРАЖЕНИЕ В НОРМАНДИИ

Был ли фельдмаршал фон Клюге замешан в заговоре 20 июля или нет, он использовал все свои знания и решимость, чтобы успешно выполнять обязанности главнокомандующего на западе. Нет никаких доказательств того, что он потерпел поражение в Нормандии из-за своих изменнических настроений, хотя, вероятно, стал бы сотрудничать с заговорщиками, если бы они убили Гитлера. Ответственность фон Клюге за падение Франции относительно невелика. Главную вину за немецкое поражение следует разделить между блестящим руководством союзных командующих и нелепой интуицией Гитлера.

Июньская стратегия союзников, сдерживавших основную массу немецких бронетанковых войск на левом фланге, в то время как американцы готовились к наступлению на западе, оказалась столь успешной, что было решено продолжать наступление в июле. Победные атаки британцев в Кане 8 июля, в Мальто 10 июля, в Эвреси 12 июля и в Бургебусе 18 июля постоянно связывали на немецких позициях шесть танковых дивизий.

Блюментрит, сохранивший должность начальника штаба, несмотря на увольнение своего босса фон Рундштедта, вспоминал:

«Фельдмаршал фон Клюге прибыл в Нормандию, излучая энергию и оптимизм. Он был полон решимости выполнить полученный в Берлине приказ сбросить противника в море. Он тщательно проинспектировал фронт, пытаясь разобраться в происходящем, и энтузиазм его заметно ослаб. Он осознал, что ситуация не так проста, как казалось из Берлина. Необходимо было разработать новый план. Фельдмаршал послал подробный и чрезвычайно пессимистичный доклад Гитлеру, указав, что невозможно помешать союзникам наращивать силы на плацдарме; либо ему пришлют подкрепления, либо придется отступать. Четыре дня фон Клюге ждал ответа из ставки фюрера, а затем пришло телетайпное сообщение: «Позиций не сдавать. Ни шагу назад».

Политика Гитлера, требовавшего цепляться за каждую пядь земли, несмотря на необходимость стратегического отступления, привела к глубоким разногласиям с его бывшим любимчиком фельдмаршалом Эрвином Роммелем. К концу июня Роммель уже видел опасность пустой траты времени в Нормандии, так как мощь союзников на плацдарме росла с каждым часом. Он поддержал фон Рундштедта на совещании с фюрером в Суасоне и рекомендовал перевести часть бездельничавшей в Па-де-Кале 19-й пехотной дивизии в Нормандию или отступить за Орн или Сену. Оба предложения были отвергнуты. Интуиция Гитлера все еще нашептывала ему о возможности второго союзного десанта. Убежденности фюрера способствовала его вера в разрушительную силу направленного на Англию «оружия возмездия» и в необходимость обороны огневых рубежей вдоль Ла-Манша севернее реки Соммы. Возможно, спор в Суасоне привел к тому, что Роммеля обошли при выборе преемника фон Рундштедта.

Отчет фон Клюге об уязвимости немецких войск в Нормандии отослали в Берлин вместе с докладной запиской Роммеля, подтверждавшей мнение фон Клюге. 9 июля после падения Кана между Гитлером и Роммелем состоялся бурный разговор, во время которого фельдмаршал снова запросил разрешение на отступление, а Гитлер снова ответил отказом. Вскоре после этого разговора Роммель сказал некоторым своим подчиненным, что теперь единственная надежда Германии – уничтожение Гитлера. Точно известно, что через несколько дней он связался с полковником фон Хофбакером из штаба фон Штюльпнагеля в Париже и объявил о своей поддержке любых действий, которые покончат с безнадежной войной во Франции. Однако 17 июля, за три дня до покушения, самолет союзников на бреющем полете атаковал машину Роммеля у маленькой нормандской деревушки, по иронии судьбы носившей название Сент-Фуа-де-Монтгомери. Автомобиль перевернулся. Роммель был тяжело ранен в голову. После лечения в госпитале его отправили домой в южную Германию, где он быстро выздоравливал; вдруг в середине октября объявили о смерти фельдмаршала Роммеля. Были организованы государственные похороны с воинскими почестями. Приводим выдержку из приказа от 18 октября 1944 года его преемника на посту командующего группой армий «Б» фельдмаршала Моделя:

«Наш бывший главнокомандующий фельдмаршал Эрвин Роммель, кавалер Рыцарского Железного креста и Железного креста с мечами, дубовыми листьями и бриллиантами, кавалер ордена «За заслуги», скончался 13 октября от ран, полученных 17 июля.

В его лице мы потеряли блестящего, решительного командира, доблестного и беспримерно отважного полководца... Он всегда был на передовой, своим примером вдохновляя своих солдат на новые подвиги.

Он командовал нашей группой армий в течение года. Его деятельность во славу фюрера и фатерланда была прервана в разгар решающих сражений. Он войдет в историю как один из величайших полководцев нации.

Скорбя о потере героя, докажем, что мы достойны его памяти, и сделаем все, что в наших силах, ради победы.

Да здравствуют фюрер и наш великий германский рейх, объединенные идеей национал-социализма.

Модель, фельдмаршал».

За показным блеском пытались скрыть неприглядную правду. Семнадцатилетний сын фельдмаршала Роммеля гораздо менее выспренне и более трогательно рассказал о страшной судьбе, постигшей его отца, «величайшего полководца нации»:

«Мой отец, фельдмаршал Эрвин Роммель, умер 14 октября 1944 года в Херрлингене неестественной смертью после получения приказа канцлера рейха Адольфа Гитлера.

Мой отец был серьезно ранен в голову (четыре трещины в черепе и множественные осколки в лице) при взрыве бомбы во время налета американцев 17 июля 1944 года во Франции близ Ливаро (Кальвадос). Первые перевязки были сделаны в госпитале под Парижем, откуда отца перевезли в Херрлинген-бай-Ульм, где находился в то время его дом. Прямой угрозы его жизни не было. Раны зажили, и отец уже выходил на прогулки. Я был откомандирован в распоряжение местной зенитной батареи и назначен помощником отца, который страдал от паралича левого глаза. Лечили его профессора Альберт и Шток из Тюбингенского университета.

7 октября мне пришлось вернуться на батарею, а 14 октября я заехал домой, получив краткий отпуск. Я прибыл утренним шестичасовым поездом. Отец уже проснулся, и мы вместе позавтракали, затем я гулял с ним до одиннадцати часов. Во время прогулки он рассказал мне, что должны приехать два генерала – Майзель и Бургсдорф, оба из управления кадров вермахта.

Отец сказал, что обсуждение его дальнейшей службы как объявленная цель встречи, возможно, всего лишь предлог, чтобы избавиться от него.

В двенадцать часов отец принял обоих генералов и попросил меня покинуть комнату. Через сорок пять минут я встретил отца, выходившего из комнаты матери. Он сказал мне, что Адольф Гитлер предоставил ему выбор: отравиться или предстать перед трибуналом. Более того, Адольф Гитлер заявил, что в случае самоубийства с семьей не только ничего не случится, а, наоборот, она будет полностью обеспечена. Мы увидели, что дом окружен четырьмя или пятью бронемашинами с вооруженными людьми, так что восемь охранников дома, имевшие всего два автомата, ничего не могли поделать. Попрощавшись со мной и ординарцем, отец вышел из дома. Он был в кожаной куртке, форме корпуса «Африка», в фуражке и с маршальским жезлом в руке. Мы проводили его до автомобиля. Генералы приветствовали его нацистским жестом и возгласом «Хайль Гитлер». За рулем сидел эсэсовец. Отец первым сел в машину на заднее сиденье, за ним последовали генералы.

Автомобиль направился в сторону Блаубойрена. Через пятнадцать минут нам позвонили из госпиталя резерва Вагнер-Шуле в Ульме и сообщили, что два генерала привезли моего отца, вероятно скончавшегося от кровоизлияния в мозг.

Во время последнего разговора отец сообщил мне следующие факты.

Его подозревали в причастности к заговору 20 июля 1944 года. Его бывший начальник штаба – генерал-лейтенант Шпейдель, арестованный несколькими неделями ранее, заявил, что отец был лично заинтересован в покушении, только ранение помешало ему принять в нем непосредственное участие. Генерал фон Штюльпнагель перед отъездом в Германию сказал то же самое фельдмаршалу фон Клюге. По дороге фон Штюльпнагель пытался застрелиться, но только потерял зрение. Эсэсовцы сделали ему переливание крови, чтобы он мог дать показания. Впоследствии он был повешен. Кроме того, мой отец значился в списке обер-бургомистра Герделера как премьер-министр.

Фюрер не хотел позорить моего отца перед немецким народом и предоставил ему шанс добровольно уйти из жизни. По дороге один из генералов передал ему яд. Смерть наступила в течение трех секунд. В случае отказа принять яд отца должны были тут же арестовать и отвезти в верховный суд в Берлин. Отец предпочел уйти из жизни».

Так умер Роммель. Его карьера была типичной для честолюбцев, пришедших к власти на волне национал-социализма: головокружительный взлет из безвестности, крушение иллюзий в период поражений и падение в пропасть. Его смерть стала эпилогом к событиям 20 июля и грозным предупреждением тем, кто шел следом, но не успел добраться до критического поворота.

Когда фюрер отказался вывести войска из Нормандии, фельдмаршалу фон Клюге оставалось лишь ожесточенно сражаться до тех пор, пока союзники или Гитлер не заставят его сменить тактику. Первыми взялись за дело союзники. На третьей неделе июля должна была начаться третья фаза операции «Оверлорд» – выход на оперативный простор. По плану генералов Эйзенхауэра, Монтгомери и Брэдли 17 июля предстояло наступление в районе Эвреси, а затем британцы должны были атаковать к югу и юго-востоку от Кана, нанести двойной удар на левом фланге и разметать немецкие бронетанковые войска. 19 июля на правом фланге американцы должны были атаковать в узком секторе к западу от Сен-Ло, продвигаясь на запад к Кутансу и далее на юг к Авраншу. Этим последним маневром рассчитывали взломать немецкие позиции в основании Шербурского полуострова, чтобы бронетанковые войска генерала Брэдли ворвались в Бретань и захватили очень важные порты западной Франции. Для облегчения наступления сухопутных войск авиация должна была предварительно провести ковровые бомбардировки.

Пытаясь отражать непрерывные атаки, немецкие танки метались из сектора в сектор, как неугомонные лондонские пожарники под сыпавшимися на Лондон зажигательными бомбами. Как только на передовой начиналось новое сражение, какую-нибудь танковую дивизию полностью или частично выдергивали из района отдыха, куда она едва успела добраться. 17 июля в первый отвлекающий бой в районе Эвреси втянули 9-ю танковую дивизию СС, пытавшуюся восстановить силы к югу от Кана, и около сорока танков из 1-й танковой дивизии СС, удерживавшей позиции восточнее реки Орн.

Затем 18 июля главные британские силы прорвались к востоку от Кана. Противостоявшие им две немецкие дивизии – 16-я полевая дивизия люфтваффе и 21-я танковая дивизия, уже сильно ослабленные в боях за Кан 8 июля, не смогли удержать фронт. И снова 1-й танковой дивизии СС пришлось срочно выделять им в помощь свои уцелевшие восемьдесят танков. На этот раз «пожарной бригаде» удалось погасить пожар. Бригаденфюрер (генерал-майор) Теодор Виш, командир 1-й танковой дивизии СС «Адольф Гитлер» (еще один молодой генерал-фанатик, получивший звание благодаря прежним связям с личным охранником Гитлера), так обрисовал участие своего отряда в отражении этого наступления британцев:

«Когда британцы перешли в наступление к югу от Кана, мою дивизию сразу снова бросили в бой. Мои «пантеры» уже сражались вокруг Френувиля, а более легкие танки еще не прошли Роканкур. Вечером 18 июля я проводил рекогносцировку, когда случилось то, что случается с солдатом только один раз в жизни. Около сотни британских танков, выполнивших дневное задание, расположились на ночь на открытой местности. Мои танкисты могли бросить камень и попасть в эту груду вражеской бронетехники. Я немедленно приказал «пантерам» атаковать с востока, а легким танкам – с запада. Условия для стрельбы были идеальными. С моей точки зрения, маневр удался. Я своими глазами видел, как во время стычки загорелись четыре десятка танков. На следующее утро на рассвете мы снова вступили в бой и уничтожили еще танков сорок. Мои потери: двенадцать «пантер» и один легкий танк»[12].

Если бы не вмешалась погода, этот бой не смог бы надолго задержать наступление, поскольку танков у союзников было множество, потери возмещались быстро. Непрерывные проливные дожди превратили дороги и поля в болота, эффективно прервав танковые операции. Дожди отсрочили и начало наступления американцев в Сен-Ло, назначенное на 19 июля, так как самолеты прикрытия не могли подняться в воздух. Только шесть дней спустя, 25 июля, погода прояснилась и позволила сгоравшим от нетерпения войскам генерала Брэдли перейти в наступление.

Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло немцам. В результате непогоды около сотни танков 2-й танковой дивизии в секторе, примыкавшем к сектору наступления американцев, перевели в резерв к югу от Кана. 20 июля это соединение сменила 326-я пехотная дивизия, одна из первых пехотных дивизий, которой разрешили покинуть Па-де-Кале. Это был авангард пехоты, хлынувшей к местам боев в следующие несколько недель, когда Гитлер наконец пришел к выводу, что второе вторжение через Ла-Манш не предвидится. Мощную танковую дивизию отвели с линии наступления американцев, благодаря еще одной из неверных оценок немецких командующих. Командир 2-й танковой дивизии генерал Генрих фон Лютвиц, чье красное лицо, пухлая фигура, острый нос и очки в роговой оправе мешали разглядеть силу его личности, рассказывал о перемещениях своей дивизии в тот период:

«Когда 20 июля 2-ю танковую дивизию, сражавшуюся на передовой с 12 июня, наконец вывели из сектора Комона, это не означало, что нам дали передышку. Британцев остановили в районе Кана 19 июля; ожидалось, что они скоро возобновят наступление. Для отражения этой атаки мою дивизию 24 июля перебросили к Бретвилю, а прибывшую от Па-де-Кале 116-ю танковую дивизию послали к Рувру. Мы ждали новой атаки милях в пяти от передовой в Кане. В обеих дивизиях – 2-й и 116-й танковых – было около двухсот танков, это довольно много. Однако вместо британцев 25 июля неожиданно атаковали американцы около Сен-Ло, откуда нас только что вывели. Нас одурачили. Мы понапрасну разместили огромный бронетанковый резерв к югу от Кана и ослабили фронт к западу от реки Орн. Сильно раздосадованное верховное командование быстро перебросило нас обратно к Сен-Ло 26 июля, но к тому моменту уже невозможно было воспрепятствовать прорыву американцев».

Ошибка немецких командующих создала благоприятные условия, столь необходимые генералу Брэдли. К началу наступления в Сен-Ло семь из десяти немецких танковых дивизий толклись в узком полукруге к югу от Кана, так и не дождавшись наступления британцев[13].

Это позволило американцам пересечь шоссе Перье – Сен-Ло и двинуться на восток, практически не встречая серьезного сопротивления немецкой пехоты. Когда 28 июля после стремительной гонки в бой вступили 2-я и 116-я танковые дивизии, Кутанс уже был взят, а к северу от города в окружении оказались три пехотные и три бронетанковые дивизии. Кое-кому удалось выскользнуть из клещей, но к 31 июля в Авранше было захвачено более 8000 немецких пленных. Настал звездный час для броска в Бретань 3-й армии генерала Паттона.

Воцарившиеся в результате этих событий хаос и смятение отчетливо отражены в записях телефонных переговоров фельдмаршала фон Клюге 31 июля 1944 года. Никто не заменил раненого Роммеля на посту командующего группой армий «Б», и приказы фон Клюге выполнял его начальник штаба генерал Шпейдель, пока еще не арестованный за участие в заговоре 20 июля. 7-я армия, защищавшая нормандский фронт вместе с танковой группой «Запад», быстро таяла под усиливавшимся натиском американцев.

В час ночи 31 июля Шпейдель по телефону доложил фельдмаршалу фон Клюге, что «левый фланг рухнул». Сорок пять минут спустя генерал Фармбахер, командовавший корпусом в Бретани, объявил о своих трудностях во взаимодействии с военно-морскими и военно-воздушными частями, дислоцированными в портах и на аэродромах Бретани. Сепаратное командование тремя родами войск всегда было головной болью военачальников. Поскольку люфтваффе подчинялись только Герингу, а военный флот – только Деницу, ни один офицер сухопутных сил не мог заставить формирования других родов войск выполнять его приказы, какая бы критическая ситуация ни сложилась. Этот индивидуализм ревниво охранялся всеми тремя родами войск, а также войсками СС, которые напрямую подчинялись Гиммлеру. Фон Рундштедту и фон Клюге постоянно приходилось добиваться личного согласия Гитлера на любой приказ, который они собирались отдать несухопутным соединениям[14].

Типичным примером проблем, создаваемых косной системой независимого командования, был тот факт, что Фармбахер так и не добился крупных морских и воздушных соединений, которые помогли бы ему сдержать натиск американцев.

В девять часов утра Шпейдель доложил о дальнейшем ухудшении ситуации. Он заявил, что положение 7-й армии «абсолютно неясно»; критическое положение сложилось отчасти из-за решения 7-й армии пробиваться к Авраншу вместо того, чтобы стоять на позициях севернее города. Похоже, Шпейдель верил в то, что, удерживая фронт, окруженная после падения Авранша 7-я армия имела бы больше возможностей для восстановления положения. Фон Клюге, разделявший это мнение, отдал контрприказ, отменявший приказ 7-й армии на прорыв. Это произошло из-за недооценки сил союзников и их способности обеспечить успех такого дерзкого маневра, как прорыв к Авраншу.

31 июля, пообщавшись со всеми полевыми командирами, фон Клюге позвонил в ставку верховного главнокомандующего и побеседовал с генералом Вальтером Варлимонтом, принявшим звонок, как представитель Гитлера. Отчет об этом разговоре проясняет влияние американского прорыва в Сен-Ло на 7-ю немецкую армию.

«10.45.

Беседа фельдмаршала фон Клюге с генералом Варлимонтом.

Главнокомандующий на западе... докладывает, что враг находится в Авранше и, возможно, в Вильдье. Эти ключевые для будущих операций позиции требуется удержать любой ценой... Для решающего сражения абсолютно необходимы свободные военно-морские и воздушные соединения... без них проблему не решить. Генерал Варлимонт соглашается доложить фюреру. Главнокомандующий на западе настаивает на серьезности ситуации. Пока не ясно, возможно ли остановить противника на данной стадии операции. Противник господствует в воздухе и подавляет почти все наши передвижения, а все перемещения противника предваряются и прикрываются авианалетами. Потери людей и вооружения чрезвычайные. Под непрерывным смертоносным вражеским огнем падает боевой дух войск. К тому же все пехотные части распались на разрозненные группы, не координирующие свои действия. В тылах, чувствуя приближение развязки, наглеют террористы. Этот факт и потеря многих объектов связи необыкновенно затрудняет процесс командования... Часть ответственности за создавшуюся ситуацию лежит на приказе 7-й армии на северном фронте прорываться на юг и юго-восток. Как только главнокомандующий на западе был проинформирован, он отменил этот приказ и распорядился восстановить линию фронта имевшимися в наличии силами. Необходимо перевести свежие части из 15-й армии или откуда-нибудь еще. Главнокомандующий на западе вспоминает пример из Первой мировой войны, когда для перевозки войск воспользовались парижскими автобусами. Теперь, как и тогда, необходимо использовать все доступные средства. Однако пока невозможно определить, удастся ли остановить врага».

Чтобы сделать свой печальный доклад более убедительным, фон Клюге мог бы еще добавить, что из почти 700 тысяч немецких солдат, брошенных в бой с начала высадки союзного десанта, около 80 тысяч попали в плен, примерно столько же были убиты или ранены. Из почти 1400 танков, выставленных против плацдарма, уже потеряно около 750. Вероятно, стоит проанализировать это последнее число, так как недавно появилась жесткая критика тактики союзников в битве за Кан. На левом фланге союзников против британцев постоянно воевали 1-я СС, 9-я СС, 10-я СС, 12-я СС и 21-я танковые дивизии. Две танковые дивизии – 2-я СС и 17-я СС – сражались против американцев. Две другие – 2-я танковая и учебная танковая – метались между британским и американским секторами. Вновь прибывшая 116-я танковая дивизия вступила в бой только в конце июля. Приведя в соответствие заявления немецких командиров дивизий и трофейные документы, можно смело сказать, что по меньшей мере 550 из 750 танков, потерянных в Нормандии к тому моменту, были уничтожены на Канском фронте. Найдется ли лучшее подтверждение правоты союзных стратегов, которые приманили к наковальне Кана ядро немецкой бронетехники и методично его размолотили!

Глава 20 МОРТЕН

Мрачный доклад, отправленный фон Клюге Гитлеру 30 июля, имел одно важное последствие: фюрер решил послать личного офицера связи для проверки сообщения фельдмаршала. Он выбрал генерала Вальтера Варлимонта, и 31 июля Варлимонт выехал из Берхтесгадена в Нормандию. Перед отъездом Гитлер предупредил своего представителя, чтобы тот не вселял в фон Клюге надежду на отступление. Варлимонт рассказывал:

«Если бы фон Клюге спросил меня о рубежах обороны, я должен был ответить, что верховное командование позаботится о необходимых запасных рубежах в тылу. Гитлер закончил инструктаж едким замечанием: «Не успеешь построить линию обороны за передовой, как мои генералы только и думают, как бы до них отступить».

Однако Гитлер пошел на одну уступку главнокомандующему на западе. Он разрешил ему понемногу переводить пехотные дивизии из Па-де-Кале в Нормандию. Почти через семь недель после вторжения интуиция Гитлера шепнула ему, что второй союзный десант в Дувре вряд ли состоится. Чтобы укрепиться в этом решении, фюреру понадобилось на четыре недели больше, чем любому из его полевых командиров. К концу июля две пехотные дивизии почти в полном составе покинули уютные бункеры Па-де-Кале и заняли позиции в Нормандии. Еще больше войск находилось в пути. Однако Гитлер не собирался давать отдых танковым дивизиям, которые впервые после дня «Д» смог отвести с передовой, поскольку мечтал о танковом контрнаступлении.

Из Берлина Гитлеру казалось, что бросок танковых формирований генерала Паттона в Бретань предоставляет Германии отличный шанс. По его мнению, если собрать все имеющиеся в наличии немецкие танки в Мортене, то можно разгромить уязвимый фланг, защищавший американские танки, мчащиеся на восток и юг. Когда американские войска, вырвавшиеся с плацдарма, достигнут моря у Авранша, нужно отрезать их от основных сил. План казался очень простым, и в начале августа Гитлер приказал фон Клюге привести его в исполнение.

Вернемся к свидетельству генерала Блюментрита:

«В штабе главнокомандующего на западе получили детальнейший план. В нем было расписано, какие дивизии использовать, куда их отводить. Был точно определен сектор, в котором предполагалась атака; дороги, по которым должны были пройти войска; и деревни на их пути. Все это планировалось в Берлине по крупномасштабным картам, а совета генералов, воевавших во Франции, никто не спрашивал».

Получив инструкции, фон Клюге понял, что следовать им невозможно: кроме проведения контрнаступления, Гитлер приказал восстановить рубеж от Авранша до Сен-Ло. Цель этого приказа была ясна: восстановление левого фланга воспрепятствовало бы потоку пополнения и снаряжения американским войскам в Бретани, приближавшимся к Ле-Ману. У фон Клюге не хватало войск для выполнения обеих задач, о чем он заявил генералу Варлимонту, проводившему инспекционную поездку от имени фюрера. Но отступать запретили, и выбора не было; главнокомандующий на западе приступил к подготовке наступления. Это означало значительную реорганизацию всей системы командования в Нормандии, однако немецкие штабисты были мастерами по спешной перегруппировке войск. Танковое наступление намечалось провести шестью танковыми дивизиями, собранными в формирование, названное танковой группой «Эбербах» по фамилии ее командира генерала Ганса Эбербаха. 7-я армия под командованием генерал-полковника Пауля Хауссера должна была поддержать и прикрыть правый фланг в Вире. Хауссер был первым офицером СС, которому поручили командовать соединением масштаба армии. Фронт в Кане предстояло защищать только что сформированной 5-й танковой армии, которой командовал еще один эсэсовец и любимчик Гитлера генерал-полковник Дитрих. Обеими армиями в Нормандии теперь командовали проверенные нацисты, сделавшие карьеру в СС. Гитлер перестал доверять немецкому Генеральному штабу.

Первая и самая трудная проблема, стоявшая перед фон Клюге: как без потерь перебросить эти танковые дивизии к передовой? Он сказал Зеппу Дитриху, что для одновременного контрнаступления и защиты правого фланга от британцев ему необходимы по меньшей мере три танковые дивизии из сектора Кан – Фалез. Дитрих пришел в ужас. Он вспоминал:

«Я битый час объяснял фон Клюге неосуществимость подобной операции. Я использовал все возможные аргументы: не хватает горючего; если отослать на запад три танковые дивизии, мы не сможем удержать Фалез; невозможно сконцентрировать столько танков, не подвергнув их опасности разгрома авиацией; американцы на юге слишком сильны, и такая атака вовлечет нас в мышеловку, а не поможет выбраться из нее. На каждый мой аргумент у фон Клюге был один ответ: «Это приказ Гитлера». Он загнал меня в угол, и пришлось дать ему то, что он требовал».

Когда бронетехника была собрана, осталось выбрать благоприятный для начала наступления день. Хотя Гитлер раньше приказал фон Клюге поспешить с атакой, теперь он изменил свое мнение. Следя за американцами, хлынувшими на юг через брешь в Авранше, он решил повременить с контрнаступлением, чтобы заманить в ловушку как можно больше врагов. Гитлер был так уверен в успехе своего плана, что приказал фон Клюге начать атаку лишь после самой тщательной подготовки. Он намечал контрнаступление на 8 августа, однако фон Клюге, с тревогой наблюдавший за бурным потоком американской пехоты и бронетехники, несущимся в Бретань и южную Нормандию, заявил генералу Варлимонту, что из-за серьезной опасности окружения медлить больше нельзя. Вопреки желанию фюрера, фон Клюге приказал начать контрнаступление за двадцать четыре часа до срока, намеченного интуицией Гитлера. Но и это было слишком поздно.

Собрав шесть танковых дивизий общим счетом около 400 танков около городка Мортен и используя две другие для поддержки 7-й армии, прикрывавшей главный удар с правого фланга, немцы начали первое важное танковое наступление в Нормандии ранним утром 7 августа[15].

Генерал Пауль Хауссер, командир 7-й армии, мелодраматично выразил надежды немецкого верховного командования следующим приказом, объявляющим о наступлении:

«Фюрер приказал прорваться к побережью, чтобы создать основу для решающей операции против фронта вторжения союзников. Для этой цели в армию подтягиваются новые резервы.

От успешного выполнения операции, спланированной фюрером, зависит исход войны на западе, а может быть, и войны в целом. Командиры всех рангов должны четко уяснить значение этой операции. Командиры корпусов и дивизий должны довести уникальный смысл общей ситуации до всех офицеров.

Все зависит от одного: непреклонной воли к победе.

За фюрера, народ и рейх,

Хауссер».

Однако вдохновляющих слов было явно недостаточно. Генерал Брэдли, предвидевший такой шаг со стороны немцев, развернул свои войска им навстречу. Единственной немецкой дивизией, добившейся скромного успеха и добравшейся до моря, была 2-я танковая. Вот как описывает роль своей дивизии в битве за Мортен ее командир генерал фон Лютвиц:

«Мы быстро продвинулись почти на десять миль, потеряв всего три танка. Наш сосед слева, 116-я танковая дивизия, прошла значительно меньше. Утро 7 августа было ясным. Прекрасная летная погода. Неожиданно налетели истребители-бомбардировщики союзников. Они сотнями сбрасывали бомбы на сосредоточение наших танков и бронетехники. Мы ничего не могли противопоставить им и не могли двигаться дальше. На следующий день самолеты атаковали снова. Нам пришлось отступить, и к 9 августа дивизия вернулась на исходные позиции к северу от Мортена, потеряв тридцать танков и 800 человек».

Журнал телефонных переговоров 7-й армии услужливо подсказывает, что судьбу дивизии Лютвица разделили и другие формирования, участвовавшие в контрнаступлении. Без десяти десять вечера 7 августа фон Клюге связался по телефону с Хауссером. «Какова ситуация в вашем секторе на данный момент?» – спросил фельдмаршал. На что командующий 7-й армией ответил: «Без особых изменений. Страшные авианалеты и значительные потери танков...» После обсуждения задачи одной из танковых дивизий фон Клюге отметил: «...все командиры сознают важность этой операции. Каждый солдат должен сражаться в полную меру своих сил. Если к ночи или завтрашнему утру мы значительно не продвинемся, операция обречена на неудачу».

Глава 21 ФАЛЕЗСКИЙ АД

Тем временем в секторе Кана сбывалось предсказание Дитриха об опасности ослабления обороны Фалеза. После отвода большинства немецких танков к Авраншу с целью контрнаступления и для того, чтобы не дать британцам форсировать Орн около Тюри-Аркура с вновь завоеванного плацдарма, немцам приходилось удерживать свои позиции лишь силами необстрелянной 89-й пехотной дивизии, прибывшей из Норвегии, и жалкими остатками когда-то мощной 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд». В этой дивизии, воевавшей на передовой с самого начала союзного вторжения, осталось всего сорок танков из первоначальных двухсот четырнадцати. Воспользовавшись в первой важной наступательной операции поддержкой 1500 тяжелых бомбардировщиков, 1-я канадская армия, состоявшая из двух пехотных и двух бронетанковых дивизий, прорвала рубежи 89-й пехотной дивизии южнее Кана. Генерал-майор Курт Мейер, молодой фанатичный командир 12-й танковой дивизии СС, поспешно выехал к линии фронта ранним утром 8 августа, чтобы своими глазами увидеть результаты наступления канадцев. Зрелище было не для слабонервных. Если не брать в расчет склонность Мейера к театральности и переоценке роли собственной дивизии, он оставил интересное описание чувств, охвативших его на дороге Кан – Фалез:

«Я выскочил из машины, и у меня задрожали колени, на лбу выступила испарина, одежда взмокла от пота. И не потому, что я испугался за себя; опыт последних пяти лет приучил меня к страху смерти. Я с ужасом осознал, что если не сумею сейчас развернуть дивизию, союзники прорвутся к Фалезу, и немецкие армии на западе окажутся в ловушке. Я пережил худшие моменты своей жизни. Передо мной беспорядочной толпой бежала по дороге Кан – Фалез охваченная паникой 89-я пехотная дивизия, и я знал, как она слаба. Необходимо было любой ценой заставить этих людей вернуться на линию фронта и сражаться. Я встал посреди дороги, закурил сигару и громко спросил, не собираются ли они оставить меня одного воевать с врагом. Услышав такое обращение командира дивизии, беглецы остановились и после некоторых колебаний вернулись на свои позиции».

К вечеру 8 августа фельдмаршал фон Клюге понял, что наступление канадцев на Кан представляет серьезную угрозу его тылам. К тому моменту уже было ясно, что немецкое наступление на Мортен окончательно захлебнулось; а поскольку американцы захватили Ле-Ман, необходимы экстраординарные меры. В тот вечер фон Клюге сказал Хауссеру, командиру 7-й армии:

«Нам пришлось рискнуть всем. Прорыва, подобного канскому, мы никогда прежде не видели... Назавтра первым делом следует реорганизоваться для атаки. Весь день уйдет на подготовку; наступать мы сможем не раньше 10 августа».

Однако ситуация под Каном не была столь безнадежной, как казалось вначале. Фанатичность эсэсовцев, которые, по свидетельству их командира Курта Мейера, без колебаний бросались на союзные танки, обвязавшись взрывчаткой, и неожиданное появление большого количества 88-миллиметровых орудий резко остановили польские и канадские танковые части на краю долины реки Льезон. Присутствие этого разрушительного оружия в секторе Кана объяснил высокий, моложавый генерал-майор парашютно-десантных войск Герман Плохер, начальник штаба военно-воздушных сил на западе.

«Сразу же после высадки десанта в Нормандии мы отправили из сектора восточнее Сены девяносто шесть тяжелых зенитных орудий в район боев. В начале августа мы послали еще сорок 88-миллиметровых орудий генерал-полковнику Зеппу Дитриху в 5-ю танковую армию. Поскольку эти орудия принадлежали люфтваффе, их должен был контролировать генерал-лейтенант военно-воздушных сил Пикерт, а не кто-то из армейских офицеров. Мы настаивали на нашем контроле, поскольку в армии не умели обращаться с таким оружием. По поводу размещения 88-миллиметровых орудий было много споров, однако фельдмаршал фон Рундштедт в конце концов разрешил нам выбрать позиции на наше усмотрение. Это было необходимо, чтобы уберечь армию от безрассудного разбазаривания людей и снаряжения. Мы стали поговаривать, что немецкая пехота будет драться до последнего зенитчика».

Другое мнение по тому же вопросу пылко высказал Зепп Дитрих:

«Я постоянно приказывал выдвигать эти орудия вперед и использовать как противотанковое оружие. На каждый мой приказ Пикерт издавал контрприказ и отводил орудия защищать тылы. Я снова просил перевести эти орудия под мое командование, и каждый раз верховное командование отвечало, что это невозможно».

Несмотря на громоздкую систему подчинения, дальнобойные и мощные 88-миллиметровые орудия сыграли важную роль в боях 8 и 9 августа. Хорошо замаскированные, имея отличные цели – наступающие союзные танки, они добились сокрушительных результатов. Не прошло и сорока восьми часов, как сто пятьдесят подбитых «шерманов» застыли на холмистых пшеничных полях к северу от реки Льезон. Пройдя около пятнадцати миль, канадцы остановились и стали ждать танкового подкрепления. Однако эта пауза оказалась роковой для немецких войск к западу от Орна, ибо уняла тревогу фон Клюге, боявшегося попасть в окружение. Вместо организации отступления, он решил предпринять еще одну атаку на Авранш. В журнале телефонных переговоров в 15.30 9 августа отмечено обращение фон Клюге к начальнику штаба армии:

«Я только что провел важное совещание с верховным командованием. Ситуация к югу от Кана стабилизировалась и не привела к последствиям, которых мы опасались. Я предлагаю не отказываться от мысли о наступлении. Однако это наступление должно быть тщательно и без спешки подготовлено. Танковые части генерала Эбербаха подчиняются вам... Мы должны бросить в наступление все войска, которые у нас есть. Я считаю невозможным начать операцию раньше чем послезавтра...»

Утром 10 августа в том же журнале записано еще одно обращение фон Клюге к начальнику штаба 7-й армии:

«Согласно директивам верховного главнокомандования, подготовку не следует проводить наспех. Сейчас невозможно назвать дату подхода подкреплений... Я сообщу детали плана, когда приеду к вам завтра в полдень...»

Таким образом сложилась невероятная ситуация: мощная военная сила из почти двадцати дивизий блаженно планирует наступление в то время, когда враг деловито вьет петлю для ее удушения. Когда генерал Эйзенхауэр понял, что фон Клюге не намерен отступать, хотя американские танки 9 августа захватили Ле-Ман милях в пятидесяти к востоку от немецких позиций, следующий шаг стал очевиден. Войска генерала Брэдли, продвигавшиеся к Сене, остановили и приказали им повернуть на север к Аржантану, соединиться там с канадцами, наступающими к югу от Фалеза, и замкнуть кольцо вокруг попусту тративших время немцев. Большинство немецких командующих разглядели опасность этого маневра союзников. Когда 10 августа фон Клюге приказал Дитриху, командиру 5-й танковой армии, продолжить наступление на Авранш, Дитрих яростно запротестовал:

«Я предупреждал фельдмаршала, что канадцев остановили на реке Льезон ненадолго. Как только они возобновят наступление, мы не сможем удерживать Фалез больше одного-двух дней. Хауссер из 7-й армии и Эбербах, командир танковой группы, также убеждали фон Клюге отменить наступление и отступить. Но фельдмаршал уже получил новый приказ из Берлина, требовавший наступать. Только одного человека следует винить за этот идиотский, невыполнимый приказ, и этот безумец – Адольф Гитлер. Мы не могли не выполнить приказ фюрера. Выбора у нас не было».

Вместо наступления немцев последовало наступление союзников. Страницы журнала телефонных переговоров 7-й армии за 11 и 12 августа пестрят новостями о собственных отступлениях и просачиваниях противника. Такие записи: «Враг атаковал по всему фронту... наши войска слишком слабы... враг наступает крупными силами... враг прорвал линию фронта» – возвестили о полном развале немецкой линии фронта. Генерал Варлимонт, увидев собственными глазами неудачи первых боев, вернулся в ставку Гитлера, расположенную теперь в Восточной Пруссии, с дурными новостями.

Варлимонт рассказал:

«Гитлер слушал меня почти час. Когда я попытался объяснить, что были приложены все усилия для достижения успеха, он сказал: «Фон Клюге сделал это нарочно. Он хотел доказать мне, что все мои приказы невыполнимы!»

13 августа немецкие войска в Нормандии получили наконец разрешение отойти за Сену. Слишком поздно! 14 августа канадцы возобновили наступление на Фалез, а американцы вышли к окраинам Аржантана. Союзникам необходимо было пройти 25 миль, чтобы захлопнуть мышеловку, а немцам предстояло преодолеть 35 миль, чтобы избежать окружения. Гонка началась.

Однако фельдмаршалу фон Клюге не простили поражения. В разгар его отчаянных усилий вывести войска из Фалезского «котла» из СССР ему на смену прибыл Модель. Он стал третьим главнокомандующим на западе всего за три месяца, прошедшие после высадки союзного десанта в Нормандии. Фон Клюге не выдержал нервного напряжения борьбы с Эйзенхауэром и Гитлером и унизительной отставки. К тому же он подозревал, что его вызвали в Берлин для допроса по заговору 20 июля. Видимо, это повлияло на его решение покончить с собой. Когда самолет, на котором фельдмаршал летел в Германию, прибыл в Мец, фон Клюге был уже мертв. 18 августа он написал письмо, в котором объяснял причины своего самоубийства. В этом документе отразились фатализм, беспомощность, мелочность, растерянность, страх и дисциплинированность, властвовавшие над типичным представителем немецкого офицерского корпуса. Приведем это письмо:

«Мой фюрер,

фельдмаршал Модель вручил мне вчера ваш приказ, отстраняющий меня от командования войсками на западе и группой армий «Б». Очевидно, моя отставка вызвана провалом танкового наступления на Авранш, что не позволило закрыть брешь и пробиться к морю. Таким образом подтверждается моя «вина» как главнокомандующего.

Позвольте мне, мой фюрер, со всем уважением к вам выразить мою точку зрения. Когда обергруппенфюрер (генерал-полковник) Зепп Дитрих, которого я за эти последние трудные недели хорошо узнал и стал уважать как смелого и неподкупного человека, передаст вам это письмо, я уже буду мертв. Я не могу вынести упрека в том, что проиграл сражение на западе из-за ошибочной стратегии, и мне нечем защищаться. Поэтому я решил остаться там, где уже лежат тысячи моих товарищей. Я никогда не боялся смерти. Жизнь больше ничего не значит для меня, к тому же я фигурирую в списке военных преступников.

Что касается моей вины, я могу сказать следующее:

1. Из-за предыдущих сражений танковые дивизии были слишком слабы для обеспечения победы. Даже если бы каким-то образом удалось увеличить их ударную силу, они никогда не дошли бы до моря, несмотря на некоторые промежуточные успехи. Единственной почти укомплектованной дивизией была 2-я танковая. Однако ее успехи ни в коей мере не могут быть мерилом для других танковых дивизий.

2. Даже если предположить, что можно было вовремя дойти до Авранша и закрыть брешь, все равно нельзя было устранить опасность, угрожавшую группе армий, только немного отсрочить ее. Дальнейшее (согласно приказу) проникновение наших танковых дивизий на север, их соединение с другими частями для контрнаступления и изменения сложившейся ситуации было абсолютно невозможно. Все, кто знал истинное состояние наших войск, особенно пехотных дивизий, без колебаний согласятся с тем, что я прав. Ваш приказ основывался на несуществующей ситуации. Когда я прочитал этот важнейший приказ, у меня сразу сложилось впечатление, что эта блестящая и дерзкая военная операция вошла бы в историю, но, к сожалению, осуществить ее не представлялось возможным, за что отвечать пришлось бы командующему армиями.

Я сделал все, что мог, чтобы выполнить ваш приказ. Я признаю, что было полезнее выждать еще один день, прежде чем начинать наступление. Но в корне это ничего бы не изменило. Я твердо убежден в том, и это убеждение я уношу с собой в могилу, что в сложившихся обстоятельствах ничего нельзя было изменить. На южном фланге группы армий союзники сосредоточили слишком мощные силы. Даже если бы мы окружили их под Авраншем, они легко снабжались бы с воздуха и получали подкрепления от войск, хлынувших в Бретань. Наша собственная линия обороны так ослабла, что долго удерживать ее мы не смогли бы; тем более, что англо-американские войска атаковали ее в лоб, а не через брешь у Авранша с юга. Когда я, вопреки собственному мнению, согласился с предложением командующих танковой группы и 7-й армии быстро нанести удар, то потому, что все мы знали положение северного фронта этой армии и больше не верили в его прочность. К тому же противник совершал окружной маневр на юге. Ситуация требовала немедленных действий. Что касается положения в воздухе, полностью исключавшего бои в дневное время, то и здесь надежды на успех были ничтожно малы. До сего момента погода оставалась ясной, и прогноз не предвещал изменений.

По этим причинам я твердо заявляю, что шансов на успех не было; напротив, все запланированные атаки лишь значительно ухудшили бы положение группы армий, что и произошло.

Армия на западе в конце концов оказалась практически отрезанной от людских и материальных ресурсов. К этому привело безнадежное положение на востоке. Быстрое уменьшение количества танков и противотанкового оружия, недостаточное поступление снарядов в так называемые позиционные дивизии привели к ситуации (усугубившейся из-за потерь в так называемом «котле»), которую мы видим сегодня.

Из-за напряженных отношений с новым начальником Генерального штаба (генерал-полковником Гудерианом), который считает меня своим личным врагом, я не мог обратиться к нему, а потому не имел возможности получить для запада танковую поддержку, жизненно важную для развития общей ситуации.

Мой фюрер, я считаю, что сделал все возможное в данных обстоятельствах. В моем сопроводительном письме к докладной записке фельдмаршала Роммеля я уже указывал на вероятный исход операции. Роммель, я и, может быть, все остальные командующие здесь, на западе, имеющие опыт сражений с англоамериканцами, превосходящими нас в численности и вооружении, предвидели подобное развитие событий. Нас не слушали. Наши предположения диктовались не пессимизмом, а объективной оценкой фактов. Я не знаю, сможет ли фельдмаршал Модель, прекрасно проявивший себя в различных сферах, овладеть ситуацией. Я искренне надеюсь на это. Если мои надежды не оправдаются, если не окажет долгожданного эффекта новое оружие, тогда, мой фюрер, примите решение закончить войну. Немецкий народ испытывает такие невыразимые страдания, что пора положить конец этому ужасу.

Должны найтись способы закончить войну, а главное, уберечь рейх от большевистского ига. Поведение некоторых офицеров, попавших в плен на востоке, так и осталось для меня загадкой. Мой фюрер, я всегда восхищался вашим величием, вашей исполинской борьбой и вашей железной волей к сохранению себя и национал-социализма. Если злой рок сильнее вашей воли и вашего гения, значит, это судьба. Вы вели благородную и великую битву. Будущее это докажет. Так проявите свое величие, закончив безнадежную борьбу, пока не поздно.

Я покидаю вас, мой фюрер, как человек, преданный вам больше, чем вы, возможно, полагали, и верю, что выполнил свой долг до конца.

Да здравствует мой фюрер.

18 августа 1944 года (Подпись) фон Клюге,

фельдмаршал».

Самое любопытное в этом длинном письме то, что оно написано человеком, стоявшим на пороге смерти. Поскольку смерть уводила его туда, где месть даже такого всемогущего тирана, как Адольф Гитлер, не могла его настигнуть, подробные объяснения не кажутся необходимыми. Особенно если учесть, что фон Клюге защищал не общее дело, не группу людей, а лишь самого себя. К чему выяснять, помогло бы или нет закрытие бреши в Авранше? К чему несущественные замечания о том, эффективнее ли было наступать днем позже? Зачем повторять хорошо известные факты об опасной слабости дивизий на западе? К чему ребяческая ссылка на личную ссору с Гудерианом? Зачем пресмыкаться перед человеком, который все это затеял? Может быть, фон Клюге написал это письмо, чтобы оправдаться перед историками будущего? Действительно ли фон Клюге был так беззаветно предан своему фюреру, что хотел взять его позор на себя? Или была какая-то другая причина?

Пожалуй, была. Пространные оправдания, заявления о добросовестности и лихорадочные выражения преданности Адольфу Гитлеру могли быть написаны для нейтрализации улик, связывавших фон Клюге с заговором 20 июля. Совершая самоубийство, сам фельдмаршал выскальзывал из рук нацистского палача, но оставалась его семья. Фон Клюге понимал, что доказательства его связи с заговорщиками навлекут страшную кару на всех его близких, и этим письмом, вероятно, надеялся спасти их. Когда Роммелю предложили отдать свою жизнь за жизни его родных, он сделал выбор без колебаний. Возможно, фон Клюге предвидел такую же альтернативу и сделал выбор, не дождавшись официального предложения.

Не только высшие офицеры немецкой армии на западе были подавлены результатами сражений в Нормандии. Гниль неверия в конечную победу Германии завелась и в рядовом составе. Новое секретное оружие не оправдало возложенных на него надежд, а более новое и разрушительное секретное оружие так и не появилось. По мере того как новости об отступлениях на востоке и западе достигали войск на передовой, немецких солдат начинали охватывать сомнения в непобедимости национал-социалистской Германии, но говорить о массовом пораженчестве еще было рано. Однако события 20 июля, неоспоримо растущая мощь союзников и осознание того, что победа Германии все больше зависит от технического или духовного чуда, подрывали веру, которую так долго внушал нации Геббельс. Когда в начале августа стало ясно, что союзников не удастся удержать в границах нормандского плацдарма, капитулянтские слухи – чума любой армии – стали с бешеной скоростью распространяться в войсках, дислоцированных во Франции. Возникшие вначале из-за реальных поражений, эти дикие слухи умело раздувались группами французского Сопротивления и пропагандой союзников. Распространяясь со скоростью лесного пожара среди измученных неделями бесплодных боев людей, они опаляли сомнениями умы дисциплинированных немецких солдат. Верховное командование быстро заметило деморализующий эффект этих слухов и принялось один за другим издавать приказы и предупреждения.

5 августа личному составу 276-й пехотной дивизии, сражавшейся в секторе Виллер – Бокаж, зачитали следующую выдержку из приказа их командира генерал-лейтенанта Курта Бадински:

«Вздорные слухи циркулируют в войсках, особенно в тыловых и интендантских службах. Я приравниваю безответственную болтовню к саботажу. Это преступление карается смертью. Соответствующие органы будут расследовать все ставшие известными им слухи и выслеживать распространителей этих слухов. Я должен защищать от предателей и паникеров передовые отряды, сражающиеся с врагом...»

С провалом наступления на Мортен и последующим отступлением паника усилилась. Даже самые закаленные войска пали жертвой слухов. Похоже, не устояла и одна из лучших в Нормандии 3-я парашютно-десантная дивизия, укомплектованная самыми молодыми и фанатичными бойцами. Вынужденный после нескольких недель ожесточенных боев сдать Сен-Ло и отступить к Сене, ее командир, толстый и словоохотливый генерал-лейтенант Рихард Шимпф, счел необходимым издать следующий стимулирующий приказ:

«Командующий,

3-я парашютно-десантная дивизия. 14 августа 1944 года.

Всему личному составу 3-й парашютно-десантной дивизии

Мерзкие слухи, как и мерзкие запахи, исходят из тыла. Пользуюсь случаем объявить, что в противовес слухам, поступающим в боевые части из тыла, нет причин тревожиться о сложившейся ситуации. Ходят сплетни о том, что дивизия окружена противником. Хотя я не могу вдаваться в детали, но хочу заявить, что все слухи подобного рода – лживые. Их следует классифицировать как вражескую пропаганду, предназначенную подорвать боевой дух наших парашютистов.

Армии, британской или американской, которая могла бы окружить или взять в плен нашу дивизию, не существует. Даже если врагу удастся на короткий период нарушить наши коммуникации, это не может подорвать боевой дух парашютистов, которые привыкли прыгать в гущу врагов...

Нет сомнений в том, что война закончится нашей победой. Это так же точно, как то, что славная 3-я парашютно-десантная дивизия будет сражаться и выполнять свой долг до победного конца.

Позор всякому, кто думает или говорит иначе. Я сам влеплю ему пощечину.

Шимпф».

Несмотря на энергичные заверения Шимпфа, 3-я парашютно-десантная дивизия все же попала в окружение. И не только она, но и основная масса 5-й танковой армии, 7-й армии и танковой группы «Эбербах». Немцы проиграли гонку за безопасность, так как 17 августа канадцы взяли Фалез, а американцы вошли в Аржантан. Менее пятнадцати миль разделяло две союзные армии, но к западу от бреши остатки четырнадцати немецких дивизий, почти 80 тысяч человек, не сумели выбраться из окружения.

До 18 августа немцы отступали сравнительно организованно, хотя несли колоссальные потери от артиллерийских обстрелов и авиабомбардировок. Однако отступление шло слишком медленно. В тот день генерал Пауль Хауссер сообщил в приказе, что ему «поручено единоличное командование отступлением частей 5-й танковой армии, 7-й армии и танковой группы «Эбербах», оказавшихся в излучине Орна, за реку Див». В приказе также указывалось, что необходимо контрнаступлением выбить врага, глубоко проникшего в район к северо-западу от городка Трюн на Диве. После выполнения этой задачи следовало удерживать рубеж к юго-востоку от Фалеза и северо-востоку от Аржантана, а затем «отвести формирования, находящиеся к юго-западу от Дива, за реку за две-три ночи». Контрнаступление на северном фланге следовало провести силами двух танковых дивизий СС, сумевших выбраться из окружения. Одновременно с контрнаступлением окруженные немецкие войска должны были пробиться через коридор, обеспеченный им на несколько следующих дней.

Однако коридор удержать не удалось. Контрнаступление смягчило ситуацию всего на несколько часов, и для выхода из окружения остался проход шириной меньше пяти миль через три крохотные деревушки – Трюн, Сен-Ламбер-сюр-Див и Шамбуа. Здесь, в холмистых лесах долины Дива, немцы понесли потери, сравнимые с потерями под Сталинградом, Москвой и Эль-Аламейном. О кровавом хаосе, царившем в фалезском «котле» с 19 по 22 августа, лучше всего могут рассказать люди, побывавшие в нем. Организованное отступление, начавшееся вечером 19 августа, к утру 20 августа стало неуправляемым. Теперь каждый боролся за себя. Отдельными группами танки и люди пытались прорваться сквозь завесу огня, изрыгаемого артиллерией союзников. Генерал Генрих фон Лютвиц, чья 2-я танковая дивизия находилась в центре «котла», представил относительно сдержанный отчет о своих попытках выбраться из окружения:

«Вечером 19 августа большое количество наших войск сгрудилось в ограниченном секторе Фурше – Трюн – Шамбуа – Монтабор. Некоторые уже неоднократно предпринимали попытки прорваться на северо-запад на машинах и конных повозках. Кроме авианалетов, вся территория подвергалась вражескому артобстрелу, и наши потери росли с каждым часом. На дороге, ведущей в Сен-Ламбер-сюр-Див из Байеля, где сосредоточилась моя дивизия, смешались убитые лошади, подбитые машины и мертвые солдаты; эти огромные кучи ежечасно становились все выше и выше. В тот вечер был отдан приказ осуществить прорыв около Сен-Ламбера. Я распорядился, чтобы все мои уцелевшие танки (когда я прибыл в Нормандию, из ста двадцати танков оставалось пятнадцать) и другая бронетехника образовали головной отряд, вслед за которым мы намеревались прорваться из Байеля к Сен-Ламберу; это менее десяти километров. Однако наземная разведка установила, что в кромешной тьме техника проехать не сможет из-за огромного количества валявшихся повсюду разбитых машин. Мы смогли начать выход из района Байеля только в четыре часа утра, когда стало светать.

Я ожидал, что под сильным продольным огнем мы не сможем вывести из «котла» значительное количество солдат, однако по неизвестным причинам вечером 19 августа вражеский артиллерийский огонь практически прекратился, и до следующего утра все было спокойно. Воспользовавшись затишьем, мы начали движение в предрассветном тумане 20 августа. Поскольку было известно, что переправиться через Див можно еще около Сен-Ламбера, колонны всех окруженных частей стремились туда, некоторые машины шли по восемь в ряд. Вдруг в семь утра тишину разорвала артиллерийская канонада. Ничего подобного я прежде не видел. По всему берегу реки бесчисленные автоколонны, попав под прямой огонь противника, повернули назад, а в некоторых случаях двигались кругами, пока их не подбивали, и блокировали дороги. Столбы дыма взвивались над горящими бензозаправщиками, взрывались снаряды, вставали на дыбы сбросившие всадников раненые или перепуганные кони. Об организованном движении уже не было речи, лишь малая толика моих танков и пехоты прорвалась к Сен-Ламберу. В десять часов утра они доложили мне, что расчистили путь и обеспечат прикрытие к югу и северу от дороги в Трюн и Шамбуа.

К полудню я умудрился добраться до Сен-Ламбера и из городской церкви руководил эвакуацией. Переход через Див был особенно ужасным. Раненные на мосту люди и лошади, подбитые машины и разное снаряжение с грохотом падали в глубокое ущелье реки. Весь день одни вражеские танки пытались пробиться в Сен-Ламбер со стороны Трюна, а другие непрерывно обстреливали дорогу, ведущую из Сен-Ламбера на северо-восток. Я формировал небольшие группы под командованием энергичных офицеров и отправлял их на северо-восток. В девять часов вечера 20 августа я вырвался сам, но к этому моменту вражеская пехота уже вошла в Сен-Ламбер, и фалезский капкан захлопнулся».

Письма и дневники солдат и офицеров, попавших в окружение, подтверждают рассказ генерала фон Лютвица. Эти простые свидетельства маленьких людей дают представление о чувствах, которые они испытывали в аду Фалеза. В дневнике сержанта медицинской службы мы читаем:

«17 авг. 1944 г. Мы неделями не видели ни одного немецкого истребителя... Хотел бы я знать, как закончится эта война. Никто не верит в перемены к лучшему. Ни сна ни отдыха ни днем ни ночью, только куча работы.

20 авг. 1944 г. Мы уже несколько дней в окружении. Вроде бы должны прорываться с боем. Две дивизии попытались, но за три километра до цели оказались между британскими танками. Наши товарищи из пехоты гибнут сотнями. Никакого руководства. Я больше не хочу ни с кем воевать, все это бесполезно. Господи, помоги нам выбраться отсюда живыми. Интересно, что делает сейчас моя жена».

Еще более сжатые записи из дневника одного ефрейтора:

«15 авг. 1944 г. Опять приходится отступать. Все дороги забиты транспортом. Похоже, пытаются первыми вывести из окружения моторизованные колонны.

16 авг. 1944 г. Британцы высадились в Тулоне. Говорят, что наши реактивные истребители сбили в самый первый день четыреста вражеских самолетов.

18 авг. 1944 г. Уже два дня никакой еды...

19 авг. 1944 г. Сегодня мы двигались на восток под обстрелом. Повсюду брошенное снаряжение. Дороги забиты транспортом. Осталась всего одна дорога из окружения. Союзники менее чем в пятидесяти километрах от Парижа».

В письмах домой те же чувства, хотя тон более осторожный. Один из военнопленных написал родителям:

«13 августа я потерял все, кроме своей жизни и лохмотьев, в которые одет. В ту ночь все, кто остался жив, двинулись маршем обратно. Правда, «марш» – неподходящее слово для нашего отступления. Через два дня мы оказались в окружении. Я питался только сырой репой. Большинство моих друзей из окружения не выбрались».

А вот выдержка из письма одного ефрейтора жене. Письмо датировано 18 августа.

«...Нам пришлось отступать в огромной спешке. Все другие части отходили без единого выстрела, а нас оставили прикрывать их... Не знаю, что будет с нами. Капкан почти захлопнулся, и враг уже в Руане. Не думаю, что когда-нибудь снова увижу свой дом. Но мы сражаемся за Германию и наших детей, а что случится с нами, не имеет значения. Заканчиваю письмо с надеждой на то, что произойдет чудо и я все же увижу тебя».

В другом письме от 18 августа отчетливее чувствуются пораженческие настроения. Обычно немецкие солдаты в письмах в Германию выражались осторожнее.

«...Наше будущее кажется безнадежным, и я считаю правильным написать тебе, так как, скорее всего, мы попадем в плен. Я знаю, тебе будет тяжело, но ничего не могу изменить. По меньшей мере ты узнаешь, как обстоят дела, а когда получишь извещение о том, что я пропал без вести, поймешь, что я в плену. Не думаю, что меня ранят...»

Карающий огонь союзников не различал званий. Генералы и рядовые одинаково рисковали жизнью, пытаясь выбраться из окружения. В плен попали командующий корпусом и два командира дивизий – генералы Эльфельд, Менни и Бадински. Тяжелые ранения получили генерал-полковник Хауссер, командующий 7-й армией; генерал-майор Виш, командующий 1-й танковой дивизией СС, и генерал-майор Детлинг, командир 363-й пехотной дивизии. Погиб генерал-лейтенант Вехтер, командир 326-й пехотной дивизии. Пешие солдаты и маленькие группы бронемашин отчаянно искали выход из мясорубки. Кое-кому удавалось выбраться без единой царапины, но далеко не всем. Когда с фалезским «котлом» было покончено, не менее 45 тысяч немцев оказались в плену. Общее число погибших и раненых, оросивших своей кровью зеленую долину Дива, так и осталось неизвестным. Приблизительное число – десять – пятнадцать тысяч.

Бегущие в беспорядке остатки 7-й и 5-й армий – вот и все, что осталось от войска, встретившего вторгнувшегося на континент противника. За это сокрушительное поражение немецкий солдат мог поблагодарить гениальную интуицию своего фюрера. А разделяли вину Адольфа Гитлера высокомерные, самоуверенные, дисциплинированные представители немецкого офицерского корпуса, которые слепо верили в то, что смогут успешно потакать капризам безумца. Нормандия опровергла их заблуждения.

Глава 22 ПАРИЖ И СЕНА

Кошмар фалезского «котла» – не единственное бедствие, обрушившееся на вермахт в Нормандии. К высочайшей цене глупости придется прибавить тысячи погибших и военнопленных. Такой была расплата за допущенные ошибки. Разбитым и дезорганизованным остаткам четырнадцати дивизий, вырвавшимся из фалезского капкана, не на что было надеяться. Оставалось бежать сломя голову к восточному берегу Сены. Забитые разномастным транспортом дороги представляли союзной авиации лучшие с самого начала вторжения цели.

Только на правом фланге немецкого фронта происходило что-то, отдаленно похожее на организованное отступление. Три пехотные дивизии (272-я, 346-я и 711-я), стоявшие севернее Фалеза, были еще не сильно потрепаны. Все свои силы британцы и канадцы направили на юго-восток от Кана, поэтому непосредственно на берегу Ла-Манша бои были не очень ожесточенными. После катастрофы Фалеза эти три дивизии благодарили звезды за то, что их не всосало в кровавый водоворот, и с оружием в руках начали пятиться к Сене.

Согласно свидетельству генерал-лейтенанта Дистеля, круглолицего, невзрачного, но знающего свое дело командира 346-й пехотной дивизии, одной из трех упомянутых дивизий, отступление началось 18 августа. На пути к Сене предстояло по очереди на достаточно длительные сроки удерживать рубежи на реках Див, Туке и Риль, однако на деле это вылилось в два-три дня на каждый рубеж. Дистель сказал:

«Благополучно разместившись за рекой, мы сразу обнаружили, что наш левый фланг развален и мы рискуем попасть в окружение. Нам снова пришлось отступать. Союзники действовали организованно и систематично, не погоняя нас. Когда днем нас отбрасывали назад, мы всегда знали, что ночью будет пауза, необходимая противнику на перегруппировку для операций следующего дня. Эти несколько темных часов давали нам возможность отступить без значительных потерь. Если бы не отсутствие поддержки на левом фланге, мы смогли бы удерживать речные рубежи гораздо дольше».

После поражения в Фалезе левый фланг немецкого фронта действительно рухнул. 3-я американская армия генерала Паттона, мчавшаяся по южному краю немецких позиций, 19 августа в головокружительном броске захватила Мант – Гассикур. Это случилось в тот день, когда основная часть 7-й немецкой армии пыталась вырваться из фалезского «котла» в 70 милях к западу. Немцы должны были как-то заполнить зияющую в левом фланге брешь. Но где взять войска? 7-я и 5-я танковая армии задыхались в фалезском капкане. Ресурсы 1-й и 19-й армий, в июне и июле постоянно переводивших свои дивизии в Нормандию, были истощены. Когда ранним утром 15 августа французские и американские войска вторжения высадились между Тулоном и Каном, этой новой угрозе немцы могли противопоставить лишь семь из четырнадцати дивизий, первоначально предназначенных для охраны Средиземноморского побережья. 15-я армия в Па-де-Кале была единственным имевшимся под рукой источником пополнений для еще одной попытки отстоять Францию.

Однако 15-я армия уже не была таким мощным формированием, как в день вторжения. Когда Гитлер пришел к выводу, что второй десант через Па-де-Кале маловероятен, пехоту, изнывавшую от безделья восточнее Сены, стали непрерывным потоком переводить в Нормандию. Однако это решение слишком запоздало. Лишь к концу июля значительное количество дивизий покинуло позиции в Па-де-Кале и начало движение к зоне сражений. Самолеты союзников, ожидавшие этого исхода, набросились на шоссе и железные дороги, по которым пополнение продвигалось к Нормандии, и не позволили пехоте добраться до прямоугольника Сена – Луара в первые дни вторжения.

Приземистый, краснолицый генерал Ойген Феликс Швальбе, командир 344-й пехотной дивизии, рассказал о попытках своей дивизии добраться до Нормандии в августе 1944 года. Генерал оглох на одно ухо и поэтому объяснял причины задержки своей дивизии весьма громогласно. Его опыт был типичным для всех дивизий, пытавшихся совершить это относительно короткое путешествие до западного берега Сены:

«3 августа, после двух месяцев тщетного ожидания второго союзного десанта к северу от Соммы, моя дивизия численностью в 8 тысяч человек наконец получила приказ передислоцироваться в Нормандию к Фалезу! – кричал Швальбе. – Поскольку все решала скорость, я приказал отправить боевые части из Амьена в Руан по железной дороге, а части материально-технического снабжения – пешком по шоссе. Я ожидал, что боевые формирования дивизии преодолеют 120 километров до Руана часа за двадцать четыре, и отправился в Руан заранее, чтобы подготовить все к прибытию дивизии. Однако через три дня появились лишь мясники, пекари и санитары, а пехота будто сквозь землю провалилась. Кажется, первый из двадцати восьми эшелонов с моими войсками сошел с рельсов к югу от Амьена, и моих людей отправили в Руан кружным путем. Их возили по Франции туда-сюда, и на 120-мильную поездку ушло дней девять. Когда они прибыли, сражение за Фалез уже было проиграно, и началось отступление 7-й армии».

Не вызывало сомнений, что бесполезно посылать оставшуюся пехоту 15-й армии к Фалезу, и ее решили использовать для прикрытия отступления 7-й армии через Сену. Три свежие пехотные дивизии должны были создать защитный экран к северу от Парижа, а четыре другие необстрелянные дивизии 15-й армии послали на позиции к югу от Парижа.

Однако в немецких войсках царил такой хаос, что, по признанию Швальбе, он не понимал, чего ожидали от его дивизии на западном берегу Сены. Ему объяснили через четыре месяца после окончания войны в лагере для военнопленных.

«В то время мне сказали, что три дивизии – 331-я, 344-я и 17-я полевая дивизия люфтваффе – должны занять оборону примерно в десяти милях южнее Эвре. Я узнал, что мы должны были прикрывать отступление 7-й армии к Сене, только когда дознаватель союзников показал мне трофейный документ.

В любом случае не имело значения, знал я свою задачу или нет, поскольку дни моей дивизии были сочтены. Когда мы пытались форсировать Сену, авианалеты были столь жестокими, что я мог переправлять через реку лишь небольшие группы. В результате я так и не смог собрать свою дивизию. Добравшись до назначенных нам позиций, мы обнаружили, что они уже заняты союзниками. Мы попытались отступить, но, не зная обстановки, вызвали неразбериху. Транспорт создал пробки на всех дорогах, и нас постоянно атаковали самолеты противника. В один из этих налетов был уничтожен мой автомобиль: передвижение в машине стало опасным. Мне пришлось мотаться между частями на единственной уцелевшей транспортной единице – велосипеде. Командир моего корпуса так боялся авианалетов, что сажал двух наблюдателей на капот своей машины и одного на задний бампер.

Менее чем через неделю моя дивизия прекратила существование как боевая единица. Я потерял три пятых личного состава, а две трети оружия дивизии пришлось бросить. Две другие дивизии, форсировавшие Сену вместе со мной, постигла та же участь. Мы все были так ослаблены, что решили слить три дивизии в одну под руководством одного штаба, и этими силами охранять подступы к переправам в Руане. Я не знаю, по чьему приказу свежие дивизии бросали в «котел» к западу от Сены. Эти 30 – 35 тысяч человек могли бы принести больше пользы, организовав оборону Сены, вместо тщетных попыток исправить безнадежную ситуацию, на что зря потратили несколько дней. Мои солдаты были неопытными, а получаемые приказы расплывчатыми и невыполнимыми. Я никогда точно не знал, где находится моя дивизия, какова ее задача, что происходит вокруг меня. Это неизбежно должно было закончиться катастрофой».

Подавив сопротивление немцев на западном берегу Сены, союзники выиграли главный приз – Париж. К 19 августа американские войска вышли на рубежи южнее Мелене и севернее Мант-Гассикура, а с запада из Версаля угрожали немецкому гарнизону лобовой атакой. Париж избежал ужасов крупномасштабной атаки и уличных боев лишь благодаря ряду счастливых совпадений. Самой большой удачей было то, что в столице Франции находилась группа немецких офицеров, замешанных в заговоре 20 июля. Одним из самых активных заговорщиков был генерал Генрих фон Штюльпнагель, военный губернатор Франции, которому подчинялся комендант большого Парижа, немецкий аристократ генерал-лейтенант Вильгельм фон Бойнебург-Ленгсфельд, презиравший Гитлера не меньше, чем фон Штюльпнагель. Вдвоем они сумели внедрить в гарнизон Парижа большую группу тщательно подобранных антинацистов. Большинство этих офицеров были представителями немецкой аристократии, и верховное командование часто приказывало фон Бойнебург-Ленгсфельду, переведенному в Париж после Сталинграда, отчитаться за количество аристократов в его штабе.

Худой, жилистый, с вечным моноклем в глазу, уроженец Тюрингии фон Бойнебург-Ленгсфельд, похоже, родился с серебряной ложкой во рту и четырехлистником клевера в крохотных кулачках. Лишь невероятная удача могла провести его через испытания, которые свели в могилу его менее удачливых коллег. На востоке его переехал танк, переломав почти все кости. Он выжил. 20 июля 1944 года он арестовал всех сотрудников парижского отделения тайной полиции Гиммлера и гестапо. Его не повесили. За четыре недели до конца войны он предстал перед военным трибуналом, расследовавшим капитуляцию Парижа без боя. Заседание суда отложили на срок, позволивший ему уехать в Эрфурт и сдаться в плен наступавшим американцам. Своей удачливостью генерал-лейтенант Бойнебург-Ленгсфельд поделился с парижанами. В вермахте нашлись бы сотни других офицеров, которые выполнили бы приказ об уничтожении исторических памятников Парижа без колебаний и сожалений. Однако «госпожа Судьба» выступила против варваров, и Париж был спасен.

Вот что сказал фон Бойнебург-Ленгсфельд:

«После Сталинграда меня охватила глубокая депрессия. Я не радовался назначению комендантом Парижа, поскольку неизбежно оказался бы в центре внимания, чего всегда старался избежать. Однако вскоре я полюбил Париж и парижан, а потом и всех французов. Я принял решение предотвратить разрушение города, если это будет в моих силах. Я действительно разработал так называемую «линию Бойнебурга» для обороны Парижа, однако этот рубеж существовал лишь на бумаге. Это была моя страховка. Так я убедил Берлин, что в самом деле планирую защищать город.

20 июля генерал фон Штюльпнагель «приказал» мне арестовать генерала СС Оберга и всех сотрудников гестапо и тайной полиции в Париже. Произнося слово «приказ», фон Штюльпнагель улыбнулся. «Вы арестуете их под тем предлогом, что они участвовали в заговоре против Гитлера». Однако, когда стало ясно, что заговор провалился, генерал фон Штюльпнагель попытался покончить с собой, а мне пришлось освободить Оберга и его людей. От немедленных репрессий меня спас смехотворный «приказ» фон Штюльпнагеля.

В начале августа 1944 года я получил личный приказ Гитлера защищать Париж до последнего солдата и, кроме всего прочего, взорвать все мосты через Сену. Я проинформировал свой штаб о том, что не могу выполнить этот приказ, поскольку в моем распоряжении находятся только полицейские войска, не способные защитить город от американцев. Я также заявил, что разрушение мостов через Сену – вздор в военном отношении, так как Сена не является военным препятствием. Дней за десять до того, как союзники вошли в Париж, меня освободили от должности из-за моих действий 20 июля и в последующие дни. Когда прибыл мой преемник, генерал-лейтенант Дитрих фон Хольтиц, ничто не было готово для обороны Парижа и уничтожения мостов через Сену. Я умолял фон Хольтица спасти город, и, поскольку предпринимать что-либо было поздно, он согласился сотрудничать. Фон Хольтиц, приехавший прямо из ставки Гитлера, сообщил мне, что фюрер в ярости после событий 20 июля и ведет себя бесчеловечно. По словам фон Хольтица, когда фюрер сказал ему, как сильно ненавидит генералов, его глаза сверкали садистской местью».

Фон Хольтиц сдержал слово и не пытался уничтожить мосты через Сену или другие городские объекты. К середине августа деятельность французского движения Сопротивления приняла такие масштабы, что немцы спланировали военную операцию, однако 19 августа генерал фон Хольтиц неожиданно отменил ее. Примерно в то же время начались переговоры между немцами и подпольем через шведское дипломатическое представительство. Было заключено странное перемирие, по которому отдельные объекты Парижа, в том числе Отель де Виль, Дворец юстиции и Люксембургский дворец, считались территорией маки, а все члены Сопротивления в этом районе – солдатами. Остальные районы Парижа оставались свободными для немцев. Обе стороны не должны были мешать друг другу. Однако это соглашение не соблюдалось, и стычки продолжались, поскольку никто не знал точных границ. На улицах появились баррикады, изредка раздавались винтовочные выстрелы. Воцарилась странная ситуация – не война и не мир. 22 августа немецкий военный корреспондент доктор Тони Шилкопф так описывал Париж своим радиослушателям:

«К началу этой недели фронт неумолимо приблизился к Парижу, и появились известия о значительном ухудшении ситуации в городе. Во вторник (22 августа) мы снова попытались разобраться в ситуации. Мы знали, что гарнизоны опорных пунктов Парижа должны защищать каждую пядь земли, сражаясь как со сторонниками де Голля, так и с контролируемым большевиками Сопротивлением. Мы видели в переулках баррикады, построенные из столкнувшихся автомобилей, мебели и мешков с песком... Время от времени слышались пулеметные очереди... однако мы без помех миновали хорошо укрепленный немецкий опорный пункт и добрались до Елисейских Полей. Здесь перемены, произошедшие в городе, стали еще заметнее. Обычно после полудня Елисейские Поля запружены людьми и транспортом, но сейчас улица была пуста. Пройдя до Триумфальной арки, мы насчитали чуть более пятидесяти человек...»

Больше недели по всему городу время от времени вспыхивали перестрелки. Фон Хольтиц не мог организовать эффективную оборону, поскольку не имел времени; у войск не было желания оборонять город, но они не могли отступить из-за приказа Гитлера. В общем, войска не отступали, но и не сражались. Затаившись в отелях и общественных зданиях Парижа, они делали вид, что сопротивляются силам французского Сопротивления. Когда 25 августа 2-я бронетанковая французская дивизия под командованием генерала Леклерка вступила в столицу, фон Хольтиц капитулировал вместе с десятитысячным гарнизоном, оставленным ради выполнения безумного желания Гитлера удержать или уничтожить город, в который он вошел победителем четыре года тому назад.

В Берлине фон Хольтицу не простили невыполнение приказа фюрера и предъявили обвинение в измене. Генерал фон Бойнебург-Ленгсфельд сообщает, что в начале апреля 1945 года он получил вызов в Торгау в качестве свидетеля на судебное расследование действий фон Хольтица. Суд должен был установить вину фон Хольтица, хотя сам обвиняемый находился вне пределов досягаемости – в плену у союзников. Если бы фон Хольтица признали предателем, наказание понесла бы его семья, поскольку, по указу Гитлера, ответственность за дезертирство и предательство ложится и на родственников солдата. К счастью для фон Бойнебург-Ленгсфельда и семьи фон Хольтица, один из генералов, выступавший в роли судьи, был добрым другом фон Бойнебург-Ленгсфельда. К тому же главный свидетель не явился, и расследование пришлось отложить, а завершение войны положило ему конец.

К тому времени, как пал Париж, к западу от Сены у немцев осталось лишь несколько окруженных группировок, осажденных в крепостях Бретани гарнизонов, и тысячи унылых военнопленных. Поражение немецких армий в западной Франции было абсолютным и необратимым. Две армии – 7-я и 5-я – понесли страшные потери, а их жалкие остатки были обращены в бегство. Две другие армии – 1-я и 15-я – потеряли большую часть личного состава в Фалезе и на Сене в бесплодных попытках исправить неисправимое положение.

В бои в Нормандии бросили около пятидесяти дивизий вермахта – более миллиона человек. После форсирования Сены менее десяти этих дивизий еще можно было считать боевыми единицами. Из 2200 танков и противотанковых самоходных пушек, воевавших в Нормандии, почти 1800 остались обугленными остовами на холмистых полях к западу от Сены. С начала вторжения около 210 тысяч немцев попали в плен и еще 240 тысяч были убиты или ранены. Почти половина немецких войск, участвовавших в битве за Нормандию, пополнила список потерь.

Потери высшего командного состава были сопоставимы по масштабам с потерями рядовых. Кроме обычных военных опасностей, немецкие генералы несли потери из-за истерик и чутья фюрера. Гитлер отправлял в отставку своих высших офицеров почти с такой же скоростью, с какой союзники убивали, ранили или брали их в плен. К 25 августа армия лишилась трех фельдмаршалов: фон Рундштедта уволили, фон Клюге принял яд, а Роммель был тяжело ранен. Хауссер получил тяжелое ранение при прорыве из фалезского «котла», Гейра фон Швеппенбурга, генерал-инспектора танковой группы «Запад», отозвали в Берлин, а фон Зальмута заменил фон Цанген. Спускаясь по иерархической лестнице, замечаем, что не менее трех командующих корпусами и двадцати командиров дивизий погибли, попали в плен или были ранены. В битве за Нормандию германский вермахт потерял почти вдвое больше солдат, чем под Сталинградом, где русские окружили 250 тысяч человек. Еще больше союзные командующие были удовлетворены тем, что дошли до Сены на две недели раньше графика и провели стратегические сражения точно как планировалось.

Вермахт изучил тактику отступления еще в СССР. К концу августа 1944 года отступление вошло у немцев в привычку. Когда немецкий Генеральный штаб выторговывал себе полную свободу действий, обычно у него все получалось. Когда решение отступить за Сену было принято, почти полное отсутствие мостов ниже Парижа представляло относительно незначительную проблему. После того как немцев прогнали за Волгу, Дон и Днепр, штабисты стали специалистами в области форсирования рек при отступлении. После разрушения мостов через Сену в самом начале кампании возникла жизненная необходимость в организации системы паромных и понтонных переправ для снабжения и пополнения войск в Нормандии. Эти хорошо замаскированные переправы теперь безупречно выполняли обратную задачу перемещения разгромленных формирований в относительную безопасность восточного берега. Бдительная авиация союзников уничтожила или повредила около 300 барж за 7 дней до 23 августа, когда исход из окружения достиг кульминации. Хотя западный берег Сены был забит брошенным транспортом, подбитыми самоходками, танками и перепуганными лошадьми, тысячи немецких солдат умудрились форсировать Сену в Руане, Эльбефе, Кодбеке и Дюклэре, однако широкая долина Сены не стала для них надежным укрытием. К 20 августа союзники закрепились на плацдарме у реки, к 25 августа мосты невредимыми попали в их руки, и Сена больше не представляла оборонительный рубеж. Фельдмаршал Вальтер Модель, сменивший фон Клюге на постах главнокомандующего запада и командующего группой армий «Б», ломал себе голову, пытаясь навести порядок в хаосе, воцарившемся после поражения в Нормандии.

Коренастый, широкоплечий Вальтер Модель по убеждениям и происхождению был намного ближе к Гитлеру, чем большинство высших офицеров. Он получил фельдмаршальский жезл в пятьдесят четыре года – гораздо раньше, чем его современники. Как и Роммель, своему быстрому восхождению по военной карьерной лестнице он был обязан безжалостности, энергичности и тесным связям с нацистской партией. Но не в пример Роммелю, его преданность фюреру пережила 20 июля; после покушения он первым из офицеров Восточного фронта уверил Берлин в своей лояльности.

Командуя танковой дивизией в первых военных кампаниях и армией в СССР, Модель проявил безрассудную смелость и непреклонную волю к выполнению приказов любой ценой, являясь именно таким офицером, какой был необходим Гитлеру. В 1944 году, командуя армейской группировкой на востоке, он остановил летнее наступление Красной армии на Висле, после чего был переведен во Францию. Модель принадлежал к растущей по численности группе генералов – наряду с Роммелем, Дитрихом, Штудентом, Хауссером и другими, которых смело можно назвать «генералами Гитлера», поскольку они добились выдающегося положения, завоевав доверие фюрера, а не офицерского корпуса. Поэтому не вызывает удивления тот факт, что офицеры Генерального штаба не любили и не уважали Моделя. Но если низкое происхождение и грубые манеры фельдмаршала вызывали отвращение у лощеных представителей офицерского корпуса, многих его солдат привлекало в нем именно это.

Случай, о котором упоминает обожавший его шофер, прослуживший с ним два года, подтверждает эти слова.

2 января 1945 года в Арденнах автомобиль фельдмаршала среди прочих был застигнут снежной бурей. Офицеры спокойно сидели в уютных салонах застрявших впереди машин, пока рядовые расчищали дорогу. Вдруг Модель, потеряв терпение, в ярости завопил: «Черт побери! А если сейчас налетят союзники?» Он выскочил из машины и начал разгребать снег вместе с солдатами. Как только освободили первую машину, появился какой-то капитан и, не заметив Моделя, возмущенно поинтересовался, в чем дело. Фельдмаршал не замедлил рявкнуть на него: «А где вы были, пока мы разгребали снег?» Капитану пришлось ответить, что он сидел в автомобиле. «Ну, – заявил Модель, – раз ты спокойно сидишь в машине, пока фельдмаршал расчищает дорогу, с сегодняшнего дня, приятель, ты – рядовой». И с этими словами Модель сорвал с офицера знаки отличия.

Из-за своей вспыльчивости в сочетании с непоколебимой верностью он воевал очень неровно, проявляя то выдающиеся способности, то жалкую некомпетентность. Он требовал, чтобы его подчиненные в точности выполняли приказы Гитлера. Поскольку Гитлер главным образом требовал удерживать позиции до последнего солдата, это часто приводило к нежелательным осложнениям. Настаивая на полном подчинении распоряжениям фюрера, Модель без колебаний действовал вопреки приказам, которые шли вразрез с его собственным мнением. Так он умудрялся сохранять относительную свободу действий. Младшие офицеры не признавали его административных способностей. Безнадежную неразбериху они саркастически называли «по Моделю», а выражение «вопреки Моделю» означало наведение порядка.

К концу августа обстановка к востоку от Сены была должным образом «промоделирована». Союзные войска двигались так быстро, что не хватало времени навести порядок. Любое решение устаревало, не успев появиться на бумаге. Генерал Гюнтер Блюментрит, начальник штаба уже у третьего с начала вторжения союзников во Францию главнокомандующего на западе, с печалью описывает те злополучные дни вермахта:

«На этой стадии невозможно было спланировать организованное отступление с боями. Сначала надеялись остановиться за Сеной, но, поскольку американцы уже вышли к окраинам Парижа, от этого плана пришлось отказаться. Затем решили использовать Сену как промежуточный рубеж, задержать врага и дать возможность отступающим войскам построить оборону на Сомме. Сену хотели удержать дней на семь, а затем занять позиции на так называемой «линии Китцингера», которую генерал Китцингер должен был построить через всю Францию до швейцарской границы с опорными пунктами Абвиль – Амьен – Суасон – Эперне – Шалон – Сен-Дизье – Шомон – Лангр – Гре – Безансон. Эта линия обороны планировалась еще в 1943 году, но работы завершились лишь на правом фланге между Абвилем и Амьеном. Хотя этот рубеж существовал лишь в теории, тем не менее, нам приказали на нем закрепиться. Однако нам не хватало войск ни на Сене, ни на Сомме, и союзники врезались во Францию, как нож в масло».

Уже 28 августа Модель отдал детальные распоряжения по обороне Соммы. 7-й армии приказали сменить 5-ю танковую армию на рубеже Невшатель – Бове – Компьен в полдень 31 августа. «Приоритетная задача – в кратчайший срок создать оборонительный рубеж Сомма – Уаза». Эту промежуточную позицию между Сеной и Соммой надеялись удержать до того момента, как линия Китцингера на Сомме будет построена и укомплектована войсками. Однако надежда эта основывалась на абсолютно неверной оценке численности союзных войск на плацдарме, господствовавшем над Сеной, и на крайней слабости 7-й и 5-й танковых армий. Падение Бове 30 августа сделало этот рубеж бесполезным за день до того, как 7-я армия должна была занять позиции. Единственным природным барьером во Франции теперь оставалась Сомма. 31 августа, захватив Амьен, союзники форсировали величественную реку и обеспечили освобождение Франции. Неожиданная потеря позиций на Сомме произошла из-за бестолкового планирования. Высшие немецкие командующие недооценивали силы врага и переоценивали собственные силы – роковое сочетание.

Даже когда стало ясно, что Сену не удержать, 15-я армия продолжала стоять на берегах Па-де-Кале, не сводя глаз с английских портов. Истины ради необходимо отметить, что из дислоцированных там на 6 июня девятнадцати дивизий сейчас только шесть ожидали второго вторжения союзников, вероятность которого немецкие стратеги еще принимали всерьез. Об этом рассказал генерал Густав фон Цанген, которого вызвали из Италии заменить командующего 15-й армией генерала Ганса фон Зальмута. После Первой мировой войны фон Цанген пятнадцать лет служил в полиции, и его невыразительная внешность до сих пор хранила специфический отпечаток этой профессии. Отличавшийся неброской красотой, крепко сбитый фон Цанген был одним из «надежных» генералов, которых Гитлер теперь отправлял на запад на смену тем, кто не доказал своей преданности национал-социализму. Вот что говорил фон Цанген:

«Прибыв 25 августа во Францию, я обнаружил, что моя армия состоит из шести дивизий. Я должен был защищать побережье Ла-Манша в случае еще одного десанта. Сначала я думал, что придется защищать Сену, но эту задачу поставили перед 5-й танковой армией под командованием генерал-полковника Зеппа Дитриха. Кажется, 28 августа мне приказали покинуть все позиции, кроме крепостей к западу от Соммы, и занять оборону на Сомме между Абвилем и Амьеном. На моем левом фланге, включая Амьен, ожидалась 7-я армия под командованием генерала Эбербаха. Моя армия достигла назначенного сектора на Сомме, но 7-я армия слева от меня так и не появилась. Эбербах и большинство штабистов 7-й армии были захвачены врасплох и взяты в плен в Амьене, что оставило моих левых соседей без организованного руководства. Когда до фельдмаршала Моделя дошли новости об этой катастрофе, он поспешно приказал Зеппу Дитриху, командиру 5-й танковой армии, закрыть брешь фронта. Однако Модель не сознавал, как мало осталось к тому моменту от армии Зеппа Дитриха, а потому мой левый фланг так и остался оголенным. 31 августа без всякого сопротивления британцы взяли Амьен и на следующий день форсировали реку. С оголенным флангом я не мог держать оборону к северо-западу от Амьена и оставил позиции на Сомме».

С прорывом линии Китцингера не осталось ни одного шанса на оборону остатков вермахта во Франции. В симфонии коллапса зазвучало громовое крещендо отчаяния. По всей Франции немцы бежали, прятались, погибали. По дорогам и полям из последних сил стремились на восток охваченные паникой дезорганизованные толпы. В те первые дни сентября даже хваленая дисциплина вермахта не могла остановить развал армии. Там, где командиры проявляли твердость и компетентность, оставалось некое подобие сопротивления, но в целом по всей Франции отступали разобщенные группы, не знавшие ни общей ситуации, ни намерений собственных и союзных командующих.

«Во всем этом хаосе, – жаловался генерал Блюментрит, который как начальник штаба Моделя должен был собрать в один узор разбросанные кусочки мозаики, – мы только и слышали из Берлина: «Держитесь! Держитесь! Держитесь!» Поскольку выполнить этот приказ не было никакой возможности, мы советовали войскам докладывать об отступлении следующими словами: «Отброшены превосходящими силами противника или отошли с боями. Предпринимаем контрмеры». Только сообщения о вынужденном отступлении могли удовлетворить Берлин и спасти командира от сурового наказания за неподчинение приказам».

Союзные бронетанковые колонны расцвечивали картину отступления огнем и железом, часто обгоняя бредущих пешком или ползущих на конных повозках немцев. Города и поселки Франции и Бельгии бросались в объятия освободителей с пылкостью истосковавшихся в разлуке возлюбленных. В заголовках газет всего мира мелькали названия, знакомые по Первой мировой войне: Дьеп, Абвиль, Амьен, Альбер, Бапом, Аррас, Турне, Лилль, Суасон, Шато-Тьерри, Шарлеруа, Монс, Камбре, Валансьенн, Сен-Кантен, Седан, Реймс, Верден, Сен-Мийель. В ту первую неделю сентября всех охватило пьянящее чувство свободы. И с каждым населенным пунктом все больше немцев сдавалось в плен: слабость, медлительность, упрямство, фанатичность или разочарованность помешали им отойти к границам Германии, сохранив войска.

Военные власти союзников еле справлялись с нарастающим потоком военнопленных. В крепостях прибрежных городков Па-де-Кале и долины Соммы осталось более 40 тысяч солдат. Их взяли в плен британские и канадские пехотинцы. В «котле», протянувшемся от Монса до лесов Компьена, где введенные в заблуждение командиры предпочли сопротивление, 1-я американская армия за три дня пленила 25 тысяч немцев. На восточном берегу Меза между Намюром и Мезьером за одни сутки в плен попали еще 11 тысяч изнуренных немецких солдат. 7-я армия генерала Пэтча, наступавшая от Средиземноморья, к 4 сентября взяла Лион и могла похвастаться 50 тысячами пленных в наспех построенных лагерях. Менее чем за две недели после падения Парижа общее число немецких военнопленных на западе возросло с 210 тысяч до более 350 тысяч человек. И это еще не вся цена, заплаченная Германией за поражение в Нормандии.

Боевой дух бегущей армии быстро падал. В письмах домой сквозили те же покорность судьбе и беспомощность, что и в посланиях из фалезского «котла».

Из письма артиллериста: «У нас не осталось ни танков, ни пушек; те, кто еще жив, сражаются в пехоте. Но я не очень долго буду с ними. Я совсем не представляю, за что мы сражаемся. Очень скоро, если меня до того не убьют, я перебегу к томми (прозвище английских солдат. – Примеч. пер.)».

Другой солдат так описывал свой опыт сражений с американцами:

«Мы в дикой спешке отступили к Седану – гораздо быстрее, чем наступали четыре года назад. От нашего полка осталась одна пятая. Остальные погибли. Мы лишились транспорта. Невозможно описать словами все, что случилось с нами за последние пять дней».

Один немецкий солдат, не потерявший чувства юмора, написал домой:

«Мое имущество теперь помещается в маленьком мешочке, все остальное я потерял. Слова «горячая пища» звучат для меня как иностранная речь. Мы продвигаемся, но в обратном направлении».

Признавая серьезность положения – низкий боевой дух подчиненных ему войск и их неверие в конечную победу – фельдмаршал Модель 3 сентября издал следующее воззвание, по откровенности и дерзости, пожалуй, не имеющее себе равных:

«Солдатам западной армии.

С наступлением врага и нашим отступлением пришли в движение огромные массы войск. Отступает несколько сотен тысяч солдат: армия, авиация, танковые части. Эти войска мы должны собрать для обороны новых опорных пунктов и рубежей.

Сорванный с фронта поток не имеет ни ясной цели, ни решительных руководителей... Пока одни колонны сворачивают с дороги на перегруппировку, их подталкивают другие. Вместе с ними распространяются в тыловых и боевых частях пустая болтовня, слухи, спешка, беспорядок, близорукость и эгоизм. В этот момент величайшего напряжения мы должны принять строжайшие меры.

Как ваш новый главнокомандующий, я взываю к вашей воинской чести. Мы проиграли сражение, но уверяю вас, мы выиграем войну! Пока мне нечего больше сказать, хотя я знаю, что вам не терпится задать множество вопросов. Несмотря на все произошедшее, ни на миг не теряйте твердую веру в будущее Германии.

Однако я не могу скрывать от вас тяжести нашего нынешнего положения. Этот момент отсечет слабаков от настоящих солдат. Каждый воин теперь несет одну и ту же ответственность: если падет его командир, он должен занять его место и продолжать сражаться... (Затем следует ряд приказов: каждый немецкий солдат обязан явиться в ближайший штаб, покончить с депрессией, соблюдать безупречную дисциплину и поддерживать должный внешний вид, не верить слухам и не поддаваться пессимизму, не бросать оружие, снаряжение, не покидать укрепления.)

...Помните и верьте! Ваша твердость поможет фюреру выиграть время, необходимое для ввода в бой новых войск и нового оружия.

Солдаты, мы должны выиграть это время для фюрера!

Модель, фельдмаршал».

К тому времени даже самому бестолковому наблюдателю стало ясно, что Модель не годится в главнокомандующие. Для предотвращения вторжения в фатерланд требовался более опытный и проницательный человек. Оглядевшись в поисках подходящего на эту незавидную роль человека, Гитлер обнаружил, что запас высших офицеров заметно сократился. Талантливым командующим нельзя было доверять, а те, кто заслуживал доверия, не имели талантов. Виделся единственный выход из заколдованного круга: найти талантливого человека, которому хоть немного можно доверять. После того как вопрос был сформулирован, ответ напрашивался сам собой. Поступившись гордостью, Гитлер попросил фон Рундштедта вернуться на Западный фронт. Усталый старик, доказавший свою преданность режиму и даже не ведавший о заговоре 20 июля, скрепя сердце согласился. Он присутствовал на суде чести, когда судили армейских заговорщиков; по его словам, «это было необходимо армии». Похоже, подобные причины подтолкнули его к возвращению на фронт. Фельдмаршал Монтгомери, командующий 21-й группой армий, очень тонко и остроумно проанализировал возвращение фон Рундштедта на страницах «Интеллидженс ревью»:

«Поскольку фон Рундштедт никогда открыто не пренебрегал партией, политиканы не могли проигнорировать его компетентность (или репутацию). Если за время отставки состояние его здоровья улучшилось, то состояние армий ухудшилось значительно. Возвращение старой гвардии говорит об отчаянности ситуации, а поскольку старая гвардия мало что может изменить, то на нее можно возложить вину. Возвращение фон Рундштедта напоминает роль кавалерии в современной войне: «облагородить то, что иначе было бы вульгарной уличной дракой». Это повторное назначение интересно как демонстрация растерянности и отчаяния, однако (в отличие от кавалерии) оно не играет особой роли. Обязанности главнокомандующего на любом немецком театре военных действий свелись к обязанностям начальника штаба при Гитлере с риском отставки как за выполнение эксцентричных приказов, так и за неподчинение им. Как мы уже говорили, только Модель сумел найти оптимальное решение: не выполнять, не критиковать, но обещать».

Глава 23 ОТСТУПЛЕНИЕ

Самое эффектное и значительное наступление после форсирования Сены провела 2-я британская армия с плацдарма в Верноне. Менее чем за четыре дня ее танковые формирования в стремительном броске преодолели 250 миль и захватили Амьен, Аррас, Турне, Брюссель, Лувен и Антверпен. Неожиданное падение 4 сентября Антверпена с совершенно не поврежденным портом ошеломило союзных и немецких командующих. То, что этот огромный порт с колоссальной пропускной способностью, словно переспелый фрукт, упал в руки союзников, превзошло самые оптимистичные надежды союзных стратегов. Наслышанный о событиях во Франции и охваченный паникой гарнизон порта собрал вещички и исчез в неизвестном направлении, не потрудившись взорвать самую важную цель наступления.

Падение Антверпена знаменовало скорое решение проблем снабжения союзников, обострявшихся по мере увеличения расстояния между линией фронта и базами в Нормандии – в Шербуре и Арроманше. Еще один важный результат наступления: оно подстегнуло к выводу с побережья канала запертые там части 15-й армии фон Цангена. Как мы уже объясняли, после падения Амьена исчезла необходимость в защите правого фланга рубежа на Сомме 15-й армией. Амьен пал главным образом потому, что фельдмаршал Модель плохо представлял себе реальную ситуацию и все еще верил, будто 5-я танковая армия способна решать оперативные задачи. На самом деле после форсирования Сены 5-я танковая армия как боевая единица уже не существовала и через брешь на левом фланге 15-й армии мчались к Антверпену британские танки.

К шести дивизиям, полученным фон Цангеном 25 августа, когда он сменил 15-ю армию, в начале сентября добавили остатки пяти дивизий, бежавших из Нормандии. Теперь, окруженные с запада и севера морем, а с юга и востока войсками союзников, почти 100 тысяч человек начали осторожно отступать на северо-восток.

«Когда мы 1 сентября покинули Сомму, – рассказывал фон Цанген, – я планировал медленно отступить с боями к Брюсселю и Антверпену, а затем занять позиции в Голландии. Я не боялся захвата Антверпена союзниками, поскольку город находился далеко за линией фронта, а его обороной занимался специальный штаб. Полученное 4 сентября известие о падении Антверпена застигло меня врасплох. Мы потеряли Антверпен, потому что верховное командование не представляло, как сильно пострадали 5-я танковая армия и все наши войска. Вместо целой армии на моем левом фланге зияла брешь.

У моих войск не было достаточно сил, чтобы вовремя добраться до Антверпена и изменить ситуацию: мы потеряли весь транспорт, нас постоянно атаковали танковые колонны противника. Нам вообще еле-еле удалось отступить. Во время этого отступления одна из моих дивизий прошла за день пешком 90 километров. После того как Антверпен оказался в руках врага, у меня оставалось два пути: эвакуация морем или прорыв на северо-восток. Я остановился на последнем и 5 сентября приказал моим войскам собраться в окрестностях Оденарда, чтобы прорываться к Брюсселю. Однако 6 сентября, как раз перед началом операции, я получил приказ главнокомандующего на западе о ее отмене, поскольку между Брюсселем и Антверпеном противник сосредоточил слишком крупные силы. Мне приказали готовиться к эвакуации моей армии через Шельду на остров Валхерен и полуостров Зейд-Бевеланд».

В решении пойти на эвакуацию морем под налетами союзной авиации ясно видится твердая рука вновь назначенного главнокомандующего на западе фон Рундштедта. Это был шанс навести порядок в хаосе, царившем в Бельгии и Голландии. По новому плану предполагалось силами 15-й армии помешать противнику увеличить число баз во Франции и Бельгии и одновременно сковать как можно больше его войск, чтобы успеть подготовить линию Зигфрида к грядущим сражениям за Германию. Для этого необходимо было цепко держаться за крепости Гавра, Булони, Кале и Дюнкерка, а также за северный и южный берега дельты Шельды, перекрывая доступ к порту Антверпена. Не задействованный в операции остаток 15-й армии предстояло эвакуировать через Брескенс, лежавший на южном берегу Шельды, в порт Флашинг к северу от Шельды. Перебравшись на остров Валхерен, спасенные войска должны были двигаться на восток по узкой цепочке островов, пока не достигнут материка к северу от Антверпена. Здесь следовало занять позиции вдоль бесчисленных каналов и рек, избороздивших южную Голландию. Этот план был весьма реальным при условии, что дорога через Валхерен и Зейд-Бевеланд к материку останется в руках немцев. В противном случае пришлось бы придумать что-нибудь другое.

Фон Цанген энергично принялся за дело. Одну дивизию немедленно отправили в злополучную крепость Дюнкерка, где она закончит свое существование, а другие формирования должны были остаться в Гавре, Булони и Кале. Фон Цанген приказал построить вдоль канала между Брюгге и Гентом линию обороны и за нею начать подготовку к форсированию Шельды. К северу от Антверпена для защиты клочка суши, от которого зависел успех всей операции, поставили 719-ю пехотную дивизию из северной Голландии и остатки частей, собранные с близлежащих территорий. Ответственность за эвакуацию 15-й армии через Шельду фон Цанген возложил на вдумчивого, глухого генерала Ойгена Феликса Швальбе. Швальбе, потеряв свою дивизию в тщетной попытке прикрыть отступление 7-й армии через Сену, с тех пор сидел без дела. Теперь он получил задание, которое с гордостью назвал кульминацией своей военной карьеры.

«Когда мне объяснили, в чем состоит моя новая работа, я немедленно разместил свой штаб в Брескенсе, откуда мог контролировать ситуацию. Собрав всех офицеров, которых смог найти, я послал их на дороги, ведущие в Брескенс, организовывать сборные пункты для отступающих частей. Офицеры должны были сообщать мне по телефону, какая часть прибыла и готова к отправке, а я назначал бы точный час эвакуации. До момента эвакуации войска должны были замаскироваться и прятаться вдоль дорог.

Для форсирования Шельды я нашел два больших голландских гражданских судна, три больших плота, способных выдержать восемнадцать машин каждый, и шестнадцать маленьких речных судов, вмещавших по 250 человек. Переправляться следовало главным образом по ночам, хотя, поскольку время поджимало, иногда приходилось переправляться и в дневное время. Союзная авиация постоянно бомбила набитые войсками суда, и некоторые были потоплены. Однако за шестнадцать дней нам удалось эвакуировать остатки девяти потрепанных пехотных дивизий: 59-й, 70-й, 245-й, 331-й, 344-й, 17-й полевой дивизии люфтваффе, 346-й, 711-й и 712-й. Для защиты подступов к Антверпену мы оставили в Дюнкерке одну дивизию. В рамках этой операции мы спасли около 65 тысяч человек, 225 орудий, 750 единиц грузового транспорта и 1000 лошадей. К 21 сентября я выполнил свою задачу, выведя ядро 15-й армии из окружения.

Я все время боялся, что союзники перережут перешеек Бевеленда атакой севернее Антверпена и эвакуирующиеся войска окажутся в мышеловке. На этот случай существовал альтернативный план эвакуации войск морем через Голландские острова к Дордрехту и Роттердаму. Однако этот путь был бы медленным и опасным: двенадцать часов морского путешествия вместо сорока пяти минут переправы из Брескенса во Флашинг. Мы смогли бы спасти только войска, но не снаряжение».

Если и критиковать действия союзников на той стадии кампании, то только за то, что после захвата порта Антверпена они не продвинулись дальше. С 4 по 21 сентября не предпринималось серьезных попыток покрыть расстояние в 20 миль от Антверпена до основания Бевеландского перешейка и перекрыть единственный надежный выход из окружения 15-й армии. Конечно, небольшие передовые танковые отряды, достигшие Антверпена, устали после головокружительного броска от Сены, а из-за отдаленности нормандских баз для крупномасштабной операции явно не хватало горючего, продовольствия и снаряжения. Все же небольшой риск принес бы высокие дивиденды: ведь союзникам в Голландии противостояли наспех собранные пехотные части. Если бы союзники окружили эти 65 тысяч немцев на острове Валхерен или заставили их отправиться в рискованное морское путешествие к Роттердаму, немцы ни за что не смогли бы хорошо закрепиться на позициях к югу от реки Маас. Тогда результат воздушно-десантной операции в Арнеме был бы совсем другим. Вероятно, союзники даже не попытались перерезать дорогу из окружения 15-й армии, потому что их верховное главнокомандование было до глубины души потрясено известием о падении Антверпена.

Успешно эвакуировав 15-ю армию, построив рубеж к северу от Антверпена, удержав крепости на побережье Ла-Манша и обезопасив подступы к Антверпену, немцы выполнили свой план по нарушению снабжения союзных войск. Следующий шаг остался за союзниками. Генерал Эйзенхауэр в своем донесении объединенному комитету начальников штабов изложил план.

«Мы планировали наступать на северо-восток максимально возможными силами, – пишет верховный главнокомандующий союзными войсками. – Это направление было выбрано по ряду причин. Во-первых, там были сосредоточены огромные массы немецкой армии. Во-вторых, весьма желательно было захватить район размещения самолетов-снарядов не только для того, чтобы устранить угрозу Англии, но и помешать противнику использовать бомбардировки Лондона и разговоры о новом оружии, которое решит исход войны, в целях пропаганды. Третьей причиной наступления на северо-восток была настоятельная необходимость в большом порте Антверпена для материально-технического снабжения войск перед вторжением в Германию. В-четвертых, нам необходимы были аэродромы в Бельгии. Наконец, последнее и самое важное: я считал, что в конце лета и начале осени лучшее направление для вторжения в Германию – через Нижний Рейн; к тому же открывалась возможность создания сильного плацдарма в результате быстрого овладения линией Зигфрида и форсирования Рейна прежде, чем противник закрепится в районе Арнема».

К первой неделе сентября эти цели были достигнуты лишь частично. Среди достижений можно назвать уничтожение крупных немецких сил на западе, уничтожение пусковых установок самолетов-снарядов в северо-западной Франции и захват аэродромов в Бельгии. Однако еще предстояло освободить подступы к Антверпену и завоевать Рейнский плацдарм. Не имея достаточного количества войск и материальных ресурсов для одновременного выполнения этих задач, генерал Эйзенхауэр решил в первую очередь форсировать Рейн. Вот его слова: «Возможность быстрого разгрома немецкого северного фланга была так привлекательна, что я решил отсрочить освобождение жизненно важного порта Антверпена, подходы к которому со стороны моря все еще контролировали немцы». С целью захвата мостов через Маас, Ваал и Нижний Рейн в Граве, Неймегене и Арнеме был разработан план воздушно-десантной операции.

Тем временем разведотдел ставки главнокомандующего на западе пытался предугадать намерения союзников после форсирования Сены. Две их догадки оказались верными наполовину. В конце августа был представлен доклад, в котором отмечалось, что, скорее всего, союзники силами американской армии готовят прорыв через Трир к Мангейму и Дармштадту. Основанием для этого мнения послужили массированные бомбардировки городов, находящихся на этом пути: Франкфурта-на-Майне, Людвигсхафена и Майнца, а также информация о том, что южную Германию должны оккупировать американские войска.

Одновременно с прорывом союзников в южную Германию немецкая разведка предсказала воздушный десант в районе Ольденбурга. При традиционной склонности преувеличивать численность войск союзников эта оценка исходила из предположения о том, что в Британии к этой операции готовы пять или шесть воздушно-десантных дивизий. Поэтому были посланы войска в находящийся под угрозой район Арнема.

Дважды дав правильные оценки, разведотдел штаба фон Рундштедта решил подстраховаться и предложил еще одно возможное направление наступления союзников: прорыв к северу от Кельна с целью окружения Рура.

17 сентября союзники выбросили воздушный десант в Эйндховене, Неймегене и Арнеме, чем доказали, что если немецкая разведка дает широкий спектр оценок, то неизбежно натыкается на правильную.

Десант, к своему удивлению, столкнулся с 2-м танковым корпусом СС – 9-й и 10-й танковыми дивизиями, выполнявшими двойную задачу: реорганизация своих сильно потрепанных частей и охрана Нижнего Рейна. Эти закаленные в боях войска вместе с наспех собранными формированиями из восточной Голландии создали мощный кулак, который расстроил план быстрого продвижения в равнины северной Германии, составленный генералом Эйзенхауэром. Благодаря спасенным из Нормандии танкам и эффективной тактике, немцы заставили 1-ю воздушно-десантную британскую дивизию покинуть северный берег Нижнего Рейна через восемь дней самых жестоких сражений союзных войск на западе. С немецкой точки зрения с начала вторжения союзников во Францию битва при Арнеме была единственным лучом света, пробившимся сквозь быстро сгущавшиеся тучи неминуемого поражения. Пропагандисты охрипли, доказывая на примере Арнема, что Германия далека от разгрома. Следующие выдержки из отчетов о битве за Арнем немецкого военного корреспондента Эрвина Кирхофа заслуживают доверия, если отбросить явное приукрашивание многих фактов.

«В разгар воскресного дня 17 сентября кинотеатры маленького голландского городка медленно заполнялись зрителями, а улицы и дорожки вдоль каналов и узких речек были забиты юными велосипедистами. И вдруг в ясном небе зарокотали сотни вражеских истребителей-бомбардировщиков. В их задачу входили бомбардировка немецких позиций и обнаружение зенитных батарей. Едва они исчезли за горизонтом, с запада налетели самолеты и планеры с вражескими воздушно-десантными войсками... Первый парашютный десант выбросился в секторе шириной примерно 7 километров в 100 километрах за немецкой линией фронта. Парашютисты прыгали с очень низкой высоты, иногда доходящей до 60 метров. Сразу вслед за ними начали приземляться сотни планеров. В первые несколько минут казалось, что падающие с неба войска удушат все живое на земле...

Вскоре после десантирования британских и американских дивизий включилась в работу наша войсковая разведка. Обыскивая бесчисленные леса и большие парки, испещренные множеством речек, они определяли места концентрации врага. Только таким способом можно было создать основу для наших контратак. Телефонные провода были перерезаны. Машины разведки продвигались очень медленно. Некоторые парашютисты окопались вблизи мест приземления и привели в готовность оружие. Другие забаррикадировались в домах. Затем они пытались завладеть мостами и отражать наши контратаки. Некоторые голландцы помогали врагу...

Район высадки 1-й воздушно-десантной дивизии имел 10 километров в ширину и 12 километров в глубину. В холодную, дождливую ночь городок Арнем оказался отрезанным. Утром 18 сентября на усиление северо-западной дуги «котла» с севера подошли части СС...

На правом фланге между железнодорожными путями и Рейном на фешенебельных окраинах Остербека часами шли бои за каждый дом. На узких улочках взрывались ручные гранаты. Ниже по течению на северном берегу Рейна бой за здания, из которых противник обстреливал мост, не утихал с самого рассвета. Внутри домов в борьбе за каждый этаж вспыхивали рукопашные. На Ост-Страт в здании электростанции бойцы из дивизии люфтваффе перебрасывались ручными гранатами с британцами, засевшими этажом выше.

Вечером перехватили радиосообщение британцев, в котором командир батальона, забаррикадировавшийся с четырьмя сотнями своих парашютистов в зданиях у моста через Рейн, просил сбросить ему строительные инструменты и цемент. Он хотел построить стену вокруг своих позиций.

Бои продолжались всю дождливую ночь.

19 сентября. Британская воздушно-десантная дивизия уже окружена на территории в несколько квадратных километров между железной дорогой и Рейном... Артиллерия и минометные батареи обстреливают «котел». Около полудня два представителя британцев запросили часовое перемирие, чтобы отправить в немецкие госпитали более шестисот раненых. Их просьба была удовлетворена. За транспортировкой наблюдали британский врач и врач дивизии СС. Затем враг предпринял новые атаки. Число военнопленных возросло до 904. Среди них был командир дивизии...

20 сентября. Погода не улучшается. Между железнодорожными путями и Рейном продолжаются ожесточенные уличные бои...

21 сентября. Британская дивизия получила подкрепление в несколько сотен человек и совершила отчаянную попытку вырваться из окружения, но мы сжали клещи еще сильнее. Размеры «котла» теперь уже 1200 на 750 метров. Минометы, пушки и зенитки расстреливают леса и городские позиции британцев... Число погибших значительно возросло. Наши легкие и средние зенитки были вынуждены разрушить все здания на южном берегу Рейна...

Последние часы. В минувшие дни Эйзенхауэр продолжал посылать свежие парашютно-десантные батальоны и планерные части на помощь окруженным остаткам британской дивизии. На южном берегу Нижнего Рейна между Неймегеном и Арнемом приземлилась польская парашютно-десантная бригада с заданием разорвать кольцо. Ее атака захлебнулась... В Лондоне заговорили о кризисе на Нижнем Рейне, но надеялись, что Демпси сумеет спасти остатки дивизии. В ночь с 25 на 26 сентября 1-я британская воздушно-десантная дивизия, теперь насчитывавшая около 400 человек, попыталась под прикрытием американской артиллерии вырваться из Остербека и форсировать Рейн. Обмотав ступни тряпками, британцы крались по асфальту к берегу Рейна. Вдруг заговорили немецкие пулеметы. Только три или четыре десантных судна добрались до противоположного берега...»

Сквозь типично геббельсовский туман этого очерка с явным преувеличением потерь союзников сквозит невольное восхищение воинами 1-й британской воздушно-десантной дивизии. Страшная цена Арнема подтверждается личным докладом генерала Эйзенхауэра. Согласно его докладу, 2163 человека сумели вырваться из окружения или отступить за реку, но число убитых, раненых и пропавших без вести в этой операции составило «около 7000 человек».

Официальное объяснение поражения союзников в Арнеме содержится в разведсводке люфтваффе под заголовком «Воздушные десанты в Голландии», составленной в конце октября 1944 года.

В ней признается, что союзники планировали захватить главные переправы через Маас, Ваал и Нижний Рейн, и, если бы это удалось, было бы очень трудно помешать им вырваться на северную равнину Германии. Затем приводятся четыре главные причины поражения союзников в Арнеме. Во-первых, десант не был достаточно концентрированным: выброска продолжалась три дня, и немцы не столкнулись со всеми десантниками одновременно. Во-вторых, разведка союзников не знала, что 2-й танковый корпус СС переукомплектовывается к северу от Арнема, а если знала, то не предприняла необходимых мер предосторожности. Первое, по мнению немецкой разведки, более вероятно. В-третьих, Арнем находился слишком далеко от фронта; воздушно-десантные войска не могли продержаться до подхода основных войск с юга. И в-четвертых, нелетная погода мешала снабжению десанта с воздуха и поддержке наземной операции. Если бы удалось отсечь немецкие интендантские и транспортные части, союзники могли бы добиться успеха.

Однако несмотря на то, что союзные войска не сумели захватить Арнем, кое-какую пользу эта воздушно-десантная операция принесла. 1-я британская воздушно-десантная дивизия вбила клин в немецкий северный фронт, изолировав 15-ю армию, находившуюся к северу от Антверпена, от 1-й парашютно-десантной армии, которая теперь должна была полагаться на мосты ниже по течению Мааса и Ваала к западу от клина союзников. Плацдармы, завоеванные на Маасе и Ваале, послужили важной базой для последующих операций союзников на Рейне. «Потеря мостов в Граве и Неймегене усложнила наше положение, – сказал генерал фон Цанген, командир 15-й армии. – Когда союзники захватили мосты, возникла угроза расширения их плацдармов. Нам пришлось обороняться, но мы не смогли собрать достаточно войск для серьезного контрнаступления и возвращения Антверпена».

Глава 24 КРЕПОСТИ

Решение о воздушном десанте в Голландии и начало подготовки к очищению от немцев французских портов в Бретани и на побережье Ла-Манша совпали по времени. Хотя парашютно-десантная операция задержала открытие порта Антверпена как основной базы снабжения союзников, она не оказала большого влияния на освобождение вспомогательных портов северной Франции. Как мы уже упоминали, из этих портов задолго до вторжения немцы создали «крепости». Теоретически этот термин следует применять к изолированным пространствам с железобетонными укреплениями, вооружением, ресурсами и войсками, достаточными для ведения круговой обороны в течение значительного времени. На практике так назывался любой участок территории, который Гитлер требовал защищать «до последнего солдата». Некоторые из этих портов удовлетворяли предъявляемым к крепостям требованиям. Защищенные укреплениями орудия были направлены в сторону моря, однако для обороны тыла удалось только наспех построить полевые укрепления. Поэтому судьба этих крепостей была решена, как только союзники прорвались с плацдарма в Нормандию.

Самым интересным в сражениях за крепости во Франции была реакция офицеров и солдат, запертых в них. С рывком колонн союзных войск во Францию и неожиданным крушением всей немецкой обороны на Сене и Сомме, за спиной союзников в портах Сен-Назер, Лориан, Брест, Сен-Мало, Гавр, Булонь, Кале, Дюнкерк и на подступах к Антверпену осталось более 140 тысяч немецких воинов, обреченных на смерть или плен. Комендант каждого из этих гарнизонов дал клятву, чаще всего письменную, сражаться «до конца». Но «конец» в каждом случае зависел от личности командира. Некоторые под «концом» подразумевали конец запасов продовольствия, боеприпасов и оружия; другие – крушение надежд; третьи – тщетность сопротивления. Никто из них не собирался жертвовать своей жизнью, хотя именно это они требовали от своих подчиненных. Например, каждый офицер гарнизона Булони под командованием генерал-лейтенанта Фердинанда Хайма подписал следующую клятву:

«Штаб Булони,

2 сентября 1944 года.

2 сентября перед лицом генерал-лейтенанта Хайма, командира крепости Булонь, я клянусь защищать крепость или сектор под моим командованием, пока не погибну сам или последний мой подчиненный.

Я сознаю огромную важность моей задачи и клянусь защищать крепость или отведенный мне сектор до последней капли крови, моей или моего последнего солдата».

Однако, несмотря на дважды повторенную клятву умереть в Булони, практически все офицеры, подписавшие этот документ, попали в лагерь для военнопленных в полном здравии и с аккуратно упакованными в чемоданчики личными вещами! Они привели с собой более 9 тысяч солдат, которые, по их заверениям, должны были погибнуть вместе с ними.

Как бы будущие немецкие историки ни прославляли героические битвы Второй мировой войны, оборона французских портов подвигами не блистала. В донесениях брошенных в крепостях Европы и ожидавших смерти формирований не чувствуется ни тяги к подвигам, ни решимости, ни идеализма, которые так старательно вбивал в их головы доктор Геббельс. Скорее, это история забытых гарнизонов, ведущих заранее проигранное сражение и прекрасно это сознающих, а что еще более важно, не желающих играть роль мучеников и защитников навязанной им веры. Этих людей не обуревали национал-социалистский энтузиазм или тевтонская патриотическая лихорадка; они просто оказались не в том месте не в тот час. Поскольку самостоятельно думать они не умели, привыкнув слепо повиноваться, ожесточенность их сопротивления зависела от компетентности и фанатичности их командиров. Здесь необходимо отметить, что боевой дух комендантов обреченных крепостей был не очень высок; они либо случайно оказались под рукой, либо кому-то в Берлине захотелось от них избавиться; или считалось, что без них можно обойтись в более важных местах. Пожалуй, именно в личностях людей, назначенных умирать за фюрера и Германию, мы найдем некоторое объяснение слабой обороны так называемых крепостей. Давайте рассмотрим каждый случай в отдельности.

Упорнее и ожесточеннее других защищались гарнизоны Сен-Мало и Бреста. Атакованный вскоре после прорыва из Нормандии семитысячный гарнизон Сен-Мало вряд ли мог считать себя отрезанным от своих и осажденным. 14 августа значительные немецкие силы еще находились недалеко от порта и успели бы прийти на помощь; до катастрофы Фалеза оставалась целая неделя. Надежда еще не успела умереть, и длительная борьба была бы вполне естественной. Комендант Сен-Мало подкреплял эту надежду приказами, подобными приведенному ниже:

«9 августа 1944 года.

Всем солдатам гарнизона.

С этого момента будут лишь три типа наказания:

1. Любой, кто оставит помещение казармы неубранным; любой, кто неаккуратно пользуется ватерклозетом; любой, кто не заботится о своем оружии, получит двадцать пять ударов ниже спины.

2. Любой, не проявивший рвения в исполнении своих обязанностей и настроенный пессимистично, будет наказан следующим образом: его погонят среди бела дня без оружия в сторону врага.

3. Неповиновение и трусость будут караться смертью.

Ф. Аулок».

В лагере для военнопленных полковник Аулок не казался таким грозным, как можно было представить по его приказам. Высокий мужчина с явно выраженной семитской внешностью и с моноклем в глазу постоянно дурачился, считая войну и свои личные перспективы невероятно забавными. Можно с уверенностью сказать, что гарнизон Сен-Мало ожесточенно сражался четверо суток – с 14 по 17 августа – не благодаря, а вопреки действиям «сумасшедшего полковника из Сен-Мало», как называли его подчиненные.

История Бреста совсем иная. Атака союзников на Брест, начавшаяся в последнюю неделю августа, оказалась кровопролитной и длительной. Самый большой гарнизон, около 30 тысяч человек, вдохновлял генерал парашютно-десантных войск Герман Бернард Рамке. Как все старшие офицеры этого рода войск, Рамке был незаурядным тактиком и преданным сторонником фюрера. Он имел репутацию исключительно храброго командира и за личный героизм получил высочайшую награду «За заслуги» в Первой мировой войне и еще один орден с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами во Второй. Подстегиваемые Рамке солдаты сражались отчаянно. Он был готов на все, не гнушался самых жестоких мер в достижении своих целей. Только 18 сентября после трех недель уличных боев союзники наконец овладели Брестом. Однако сооружения порта были сильно разрушены, и с надеждами использовать Брест как главную базу снабжения пришлось распрощаться. Но даже для такого решительного и фанатичного человека, как Рамке, клятва сражаться до конца не означала на деле «до конца своей жизни». Вместе с остатками своего тридцатитысячного гарнизона он в конце концов оказался в лагере для военнопленных. Рамке оказался таким безразличным к своей клятве, что попал в руки союзников со всем необходимым для безбедной жизни, без сомнения подготовившись к плену задолго до фактической капитуляции. Рамке явился в лагерь для военнопленных с восемью до отказа набитыми чемоданами, сервизом из тонкого фарфора, ящиком с дорогими рыболовными принадлежностями и четырьмя длинными удочками, а также с породистым сеттером. Странный набор для героя, решившего умереть за свою страну. Пожалуй, для реалистичного Рамке «конец» означал не смерть, а конец военной целесообразности и личных амбиций.

До форсирования Сены у гарнизонов крепостей во Франции еще сохранялась призрачная надежда на помощь, но с отступлением немцев к границам рейха надежды на возрождение немецкого могущества во Франции в обозримом будущем растаяли. Боевой дух гарнизонов Гавра, Булони и Кале, загнанных союзниками в бетонные бункеры, был гораздо ниже, чем боевой дух защитников Сен-Мало и Бреста, а коменданты были явно не способны вдохновить своих подчиненных.

Если бы полковник Эберхард Вильдермут, комендант Гавра, нахлобучил на голову котелок, на длинные худые ноги натянул брюки в тонкую полоску и взял в руки сложенный зонтик, его невозможно было бы отличить от тысяч банкиров, брокеров и бизнесменов, ежедневно заполнявших улицы лондонского Сити. Этот пятидесятипятилетний высокий, похожий на скелет, лысеющий мужчина совершенно не походил на военного как внешне, так и характером. Производимое им впечатление гражданского человека не могли изменить ни сшитая по фигуре серо-зеленая военная форма, ни что-то другое. Между войнами, оставаясь в списке офицеров резерва, он посвятил себя бизнесу и к 1939 году заседал в совете директоров одного из крупнейших берлинских банков. После ряда должностей на Восточном и Западном фронтах, после жестоких сражений во Франции, СССР и Италии он получил назначение в безобидный прибрежный сектор Италии близ Венеции. И вдруг 4 августа без всяких известных ему причин (может быть, вспомнили о том, что до войны он был социал-демократом, или о четырехмесячном отпуске, когда он восстанавливался после психической травмы, полученной в ходе боевых действий, а потому не представляли, что с ним делать дальше) его отправили во Францию. Вильдермут принял командование крепостью 14 августа, всего за две недели до осады Гавра.

Если верховное командование искало фанатичного, ревностного молодого нациста, способного заставить войска сражаться до последней капли крови, трудно было найти более неподходящую кандидатуру, чем полковник Эберхард Вильдермут. Он не был молод, он не мог вселить в войска веру, он не был солдатом, и – что самое важное – он не был нацистом. Тем не менее, этот вежливый, усталый, квалифицированный директор банка был неожиданно переведен из Италии в крепость Франции и получил приказ сражаться до последнего солдата во славу фатерланда. Вряд ли стоит удивляться, что он не собирался примерять на свою голову мученический венец, а как только представилась возможность, с радостью ускользнул в плен.

Союзная авиация сбросила на Гавр около 11 тысяч тонн бомб, и 10 сентября две британские дивизии начали атаку. К полудню 12 сентября, сорок восемь часов спустя, порт был захвачен, 11 300 немецких солдат и офицеров сложили оружие. И это несмотря на то, что укрепления Гавра считались самыми мощными в Европе, снарядов для 115 орудий было в избытке, а запасов продовольствия четырнадцати тысячам солдат хватило бы еще на восемьдесят девять дней. Объяснение этого скоропалительного коллапса опять следует искать в том, что понимал под «концом» комендант крепости. «По моему мнению, было бесполезно сражаться против танков голыми руками, – сказал полковник Вильдермут. – Еще 9 сентября я приказал своим офицерам отражать атаки союзной пехоты личным оружием, но в случае танковой атаки на опорные пункты, потерявшие противотанковое оружие, разрешил капитулировать».

Таким образом, приказ верховного командования «сражаться до последнего солдата» полковник трансформировал в «сражаться до последнего противотанкового орудия». Разница принципиальная. Именно она отличает гражданского человека от солдата. И Вильдермут с его банкирским умом оставался солдатом лишь до тех пор, пока это было разумно. Когда цена, выраженная в крови и страданиях, стала слишком высокой, он почувствовал, что пора возвращаться в гражданское состояние. Он использовал свои способности и знания в бою так же, как использовал бы их для составления балансового отчета. Он не был морально готов пожертвовать жизнями своих людей ради философии, к которой относился весьма равнодушно. Именно свойствами личности коменданта Гавра во многом объясняется падение этой грозной крепости менее чем через сорок восемь часов после начала атаки.

Освободив Гавр, 1-я канадская армия, получившая задание очистить северное побережье Франции от очагов немецкого сопротивления, обратила свое внимание на порт Булони. И здесь гарнизон поклялся сражаться до последнего человека. Вдохновителем обороны был кадровый офицер Генерального штаба генерал-лейтенант Фердинанд Хайм, который в свой пятьдесят лет выглядел лет на десять моложе. Заостренными чертами худого лица и голубыми глазами навыкате он напоминал несколько увеличенного Геббельса.

Тот факт, что высокопоставленный офицер Хайм оказался на посту коменданта отдаленной крепости, прекрасно демонстрирует, как Гитлер обходился с неугодными офицерами. Хайм был осмотрительным и методичным штабистом, в пору расцвета своей карьеры хладнокровным и продуктивным, как хорошо смазанный механизм. Будучи начальником штаба у генерала фон Рейхенау, он играл важную роль в разработке плана вторжения в СССР. Хайм блестяще командовал танковой дивизией в боях за Харьков и Ростов и 1 ноября 1942 года получил повышение, став командиром 48-го танкового корпуса, входившего в 6-ю немецкую армию фельдмаршала Паулюса, впоследствии окруженную под Сталинградом.

Через несколько дней после его назначения корпус был выведен из-под командования Паулюса и передан 3-й румынской армии, которой поручили оборону сектора в районе Калача-на-Дону. Для выполнения этой задачи Хайму передали две румынские и одну немецкую дивизии. Румынские формирования имели устаревшее оружие и мало боеприпасов. Особенно плохо обстояло дело с противотанковым оружием, и в результате советские танки прорвались через сектор Хайма на юг и окружили всю 6-ю немецкую армию, блокировавшую Сталинград. Вермахт так и не оправился от этой военной катастрофы; неизбежно понадобилось найти козла отпущения, на которого можно было бы возложить вину. В январе 1943 года Хайм был арестован и пять месяцев провел в следственной тюрьме.

«За все то время, – вспоминал генерал, – мне не предъявили официальных обвинений, не провели расследование, не вынесли приговор и не объяснили причин моего тюремного заключения. Единственный документ, который я видел, – приказ фюрера о моем заключении в тюрьму, а о причинах я узнал впоследствии из бесед со своими высокопоставленными друзьями. Несомненно, Антонеску, глава румынского государства, еще до Сталинграда предупреждал Гитлера о слабости румынских дивизий и опасности их размещения на уязвимом участке фронта. Помня об этом, Гитлер не мог обвинить Антонеску и решил переложить вину за катастрофу на какого-нибудь немецкого старшего офицера и устроить показательную «порку». Поскольку командовавших дивизиями румын нельзя было трогать, а компетентных командующих армиями и группами армий было мало, верховное командование не могло позволить себе роскошь бросить их в тюрьму. Единственный, кто оставался, – командир корпуса, и это был я».

После пятимесячного тюремного заключения генерала неожиданно освободили – опять без каких-либо объяснений – и отправили в Ульм, где, несмотря на относительную молодость, он вел жизнь отставника, получая полную генерал-лейтенантскую пенсию. В Ульме он прожил с мая 1943-го по август 1944 года, а затем его грубо выдернули из мирной жизни и поручили командовать гарнизоном крепости Булонь. Поскольку это назначение подразумевало «оборону до последней капли крови», в Берлине явно кто-то помнил Фердинанда Хайма.

Хайм прибыл в Булонь в конце августа, как и Вильдермут, всего за несколько недель до окружения своего гарнизона и сразу понял, что крепость практически не готова к отражению атак со стороны суши. При назначении на новый пост он получил приказ командующего 15-й армией построить вокруг города оборонительный рубеж глубиной 10 километров, взорвать на этой территории все мосты, сровнять с землей здания и установить минные поля. Для такой грандиозной работы требовались сотни квалифицированных инженеров, коих у Хайма, естественно, не было. «Чтобы продемонстрировать, что задача выполнена, я очертил на карте большой красный круг», – цинично заметил Хайм.

Люди, окруженные в бетонных бункерах, явно смирились со своей судьбой. Многие из них понимали бесполезность сопротивления, когда тех же результатов можно было достичь, просто взорвав портовые сооружения. Неспособные на борьбу, они выражали охватившие их горечь и безысходность, тихо жалуясь друг другу на судьбу, посылая полные отчаяния письма домой или доверяясь личным дневникам. Выдержки из дневника одного из немецких офицеров в период осады Булони дают представление об этой атмосфере подавленности и фатализма:

« 7 сентября 1944 г. Окружены в Булони. Я давно знаю, что нам отсюда не выбраться. Очень тяжело привыкать к мысли, что жизнь подходит к концу и нам никогда не увидеть своих жен и детей. Если судьба будет благосклонна, может быть, я попаду в плен...

9 сентября 1944 г. Ночь прошла сравнительно спокойно. Вчера поздно вечером вражеские бомбардировщики атаковали передовые укрепления Булони. Господи, когда же целью станет сам город? Выживет ли кто-нибудь в ковровых бомбардировках? Неудивительно дойти до крайней степени отчаяния, когда находишься во власти британских ВВС, не имея никакого укрытия. Кажется, что всякая борьба бесполезна и все жертвы тщетны...

11 сентября 1944 г. Сегодня опять чудесная погода, небо безоблачное, ярко светит солнце. Как прекрасна могла бы быть жизнь, если бы не было войны. Наступит ли когда-нибудь мир? Весь день наши опорные пункты расстреливала дальнобойная артиллерия, а в промежутках налетали бомбардировщики. Французы эвакуируют население с окраин. Означает ли это, что главное представление начнется сегодня ночью? Боевой дух войск низок, и это неудивительно. Наши солдаты – главным образом пожилые семейные люди, а положение наше совершенно безнадежно.

12 сентября 1944 г. Дорогой дневник, как я рад, что ты у меня есть. Я записываю мысли, предназначенные семье и стране, и это меня успокаивает. Неумолимый враг стоит на границах фатерланда. Сможем ли мы удержать его там? Горе моей стране, если мы проиграем эту войну. Тогда жизнь не имеет смысла. Что станется с нашими детьми?

13 сентября 1944 г. Алкоголь – единственное спасение в нашем положении... Днем враг бомбил наши укрепления в Булони еще интенсивнее. Большинство гражданских уходят куда глаза глядят с жалкими пожитками. Какое трагическое зрелище. Когда же измученное человечество снова обретет мир?..

14 сентября 1944 г. Защитники порта истерично веселятся и пытаются утопить все тревоги в алкоголе. И эти похабные, совершенно не смешные шуточки! Я был бы счастлив убраться отсюда...

15 сентября 1944 г. Прошлой ночью я навестил лейтенанта Гауптмана, старого знакомого. У него такое же настроение – глубокая депрессия...

17 сентября 1944 г. Сегодня исполнилось ровно девять месяцев, как я в последний раз был в отпуске. Как же хорошо было дома. Какой контраст по сравнению с настоящим. Я только собрался позавтракать, как пришлось бежать в укрытие, и до сих пор мы сидим там. Вражеская артиллерия и бомбардировщики неистовствуют. Уже четыре часа дня. Я смотрю на ваши фотографии, мои любимые. Я уже успокоился и смирился со своей судьбой. Что будет, то будет. Молю Бога защитить и направить вас. ...Весь день по нашим позициям ведется артиллерийский огонь. Мы не можем пошевелиться. Потом услышали, как приближаются танки; пришлось капитулировать. Удивительно, что мы до сих пор живы...»

Таково было настроение одного из доблестных защитников Булони, поклявшихся генералу Хайму удерживать свой опорный пункт «до последней капли крови». В приведенных выдержках из дневника не чувствуется ни решимости, ни воли к борьбе до конца, чего требовал от своих последователей Гитлер; лишь робкая надежда на то, что судьба будет добра и сохранит автору тех строк жизнь в лагере для военнопленных. Учитывая пессимизм, охвативший гарнизон Булони, не стоит удивляться, что, когда 23 сентября после шестидневной осады крепость сдалась канадцам, более 9500 немецких солдат и офицеров предпочли жизнь в плену ореолу мучеников. И они приняли это решение, несмотря на то что, по словам генерала Хайма, число погибших и раненых в крепости было «на удивление невелико». Хайм пылко уверял, что приказ «обороняться до конца» означал оборону не «до последнего солдата», а «до последней пули». Неужели он забыл о клятве, которую сам же заставил подписать своих подчиненных: «до последней капли крови»? «Когда я понял, что с военной точки зрения ситуация безнадежна, – сказал комендант Булони, – я почувствовал, что могу капитулировать с чистой совестью». Хайм также забыл упомянуть о своих личных претензиях к национал-социализму. Вряд ли он горел желанием умирать за эту идеологию.

Хайм часто думал о несовместимости своей клятвы умереть в бою со своим решением остаться в живых. «Нам, продуктам западной цивилизации, трудно жертвовать жизнью в безнадежной ситуации, – сказал он. – Это главная причина, по которой мои войска предпочли плен смерти в бункерах. Чем дальше на Восток, тем менее важной считается смерть. Японцы вовсе не боятся смерти, и русские почти так же неустрашимы. В Англии и Америке жизнь ценится высоко; и в военное время все делается для того, чтобы сохранить жизнь и избежать бессмысленных потерь. Мы, немцы, находимся посередине».

Теперь предстояло выкурить немцев из порта Кале. Эта крепость с ее огромными 21-сантиметровыми и 38-сантиметровыми морскими орудиями сильно докучала жителям южной Англии. После падения Франции эти чудовищные орудия обстреливали союзные конвои, снующие в узком проливе Па-де-Кале, и поливали огнем английский город Дувр. Пора было положить этому конец. Канадцы методично брали порт за портом, тщательно готовя каждую атаку, и стали экспертами в технике выбивания немцев из бетонных бункеров. В Кале и соседнем опорном пункте на мысе Гри-Нэ находилось около 9 тысяч немецких солдат и офицеров под командованием подполковника Людвига Шредера.

Если генерал-лейтенант Хайм считал защиту Булони безнадежным делом, то комендант Кале просто не обладал достаточной квалификацией для организации обороны. Если бы Кале считали важным опорным пунктом, то никогда не назначили бы командующим гарнизоном такую серую личность, как Людвиг Шредер. Его звание было сравнительно низким для этого значительного идеологического поста; он получил назначение, потому что случайно попался под руку, а не обладая необходимыми качествами. В свои сорок три года он неизменно выглядел усталым и смиренным. После невыразительной военной карьеры на востоке его назначили в 59-ю пехотную дивизию в Па-де-Кале. Когда 30 августа дивизия эвакуировалась из Кале, Шредера оставили оборонять последний рубеж.

История Кале почти в точности повторяет истории Булони и Гавра. Союзники перехватили целый мешок писем, отправленный защитниками Кале в Германию. В письмах из Кале ощущаются те же апатия и покорность судьбе, как и в остальных крепостях. Следующее письмо немецкого ефрейтора родителям вполне типично.

«4 сентября 1944 г. Я еще жив. Возможно, это мое последнее письмо всем вам. Мы в порту Кале и очень скоро попадем в окружение. Кольцо сжимается. Чем все это закончится – смертью или пленом, – я не знаю. Как в панике бросали наши опорные пункты, рассказать невозможно. Днем и ночью обстрелы и бомбежки, город похож на Сталинград. Да! «Атлантического вала» больше нет. И не солдаты виноваты в этой неразберихе. Я и представить не мог, что все так обернется. Я дорого дал бы за то, чтобы не видеть смерть вокруг. Я видел такое, что вряд ли вы сможете себе представить...»

В общем, когда 25 сентября канадцы атаковали Кале, они встретили врага, жаждавшего погибнуть за фатерланд не больше, чем защитники Булони. Пять дней боев и 9100 сильных, здоровых, слегка потрясенных немцев затосковали за колючей проволокой лагеря для военнопленных.

Как и коменданты Гавра и Булони, Шредер не воспринял свою клятву «сражаться до конца» дословно. «Возможно, подразумевалось, что я должен сопротивляться до последнего солдата, – сказал Шредер, пытаясь спрятаться за формальностями, – но лично я не видел такой письменный приказ. Признаю, что я сдал порт, не понеся особых потерь, и меня могли отдать под суд за невыполнение приказа. Но у меня было мало боеприпасов, а боевой дух моих войск был слишком низким; они не могли бы долго сопротивляться». Говоря о низком боевом духе гарнизона Кале, подполковник Лювиг Шредер забыл упомянуть, что вряд ли он был лидером, способным вдохновить своих солдат на подвиг самопожертвования.

С падением Кале в оборонном рубеже прибрежной Франции осталось всего четыре опорных пункта: Лориан, Сен-Назер, Киброн и Дюнкерк. Ожесточенное сопротивление немцев и до основания разрушенные портовые сооружения Бреста убедили генерала Эйзенхауэра в том, что не стоит зря тратить людские и материальные ресурсы. Хотя в письмах и показаниях пленных двенадцатитысячного гарнизона Дюнкерка сквозила все та же депрессия, верховный главнокомандующий союзными войсками решил не бросать крупные формирования на захват оставшихся маленьких гаваней на северном побережье Франции. От амбициозного гитлеровского плана остались жалкие воспоминания. Эйзенхауэр решил выделить войска, необходимые для окружения «крепостей», и запереть еще 50 тысяч немецких солдат в бетонных бункерах. Это было не менее эффективно, чем их захват. До конца войны они слушали призывы своих командиров не дезертировать; читали в листовках союзников о том, как хорошо дезертировать и укрыться от постоянных авианалетов и артиллерийских обстрелов; периодически пытались пополнить иссякающие запасы продовольствия и с тревогой ждали крупномасштабного наступления противника. В общем, им жилось бы гораздо счастливее в лагере для военнопленных.

Маленькие порты Франции были так сильно разрушены, что пришлось бы восстанавливать их долгими неделями, прежде чем они на что-либо сгодились бы. Овладение ими не решило бы колоссальных проблем снабжения, с которыми союзники столкнулись в конце сентября 1944 года. Единственной гаванью, способной поддерживать сражавшиеся войска численностью более двух миллионов человек, был Антверпен. Зависимость от переброски продовольствия, вооружения и горючего с баз Шербура и побережья Нормандии по железной дороге уже начала замедлять широкое наступление союзных армий. Решение о воздушно-десантной операции в Голландии отсрочило открытие порта Антверпена, и теперь генерал Эйзенхауэр приказал Северной группе армий «в первую очередь» заняться Антверпеном.

Поскольку для немецкого верховного командования на западе неожиданный захват союзниками Антверпена стал неприятной неожиданностью, портовые сооружения остались практически невредимыми, и их можно было быстро привести в рабочее состояние. Немцы успели вывести через дельту Шельды 15-ю армию и оставили на подступах к порту две пехотные дивизии. Не отказываясь от своей маниакальной идеи заставлять солдат сражаться до последней капли крови, Гитлер приказал защищать подступы к Антверпену как крепости. Разумеется, все начиная с командиров дивизий и до рядовых должны были поклясться защищать свои позиции до конца. В реальности клятва, принесенная на острове Валхерен к северу от Шельды, была еще более специфичной и детальной, чем обычно. Один из ее пунктов гласил: «Я торжественно клянусь защищать этот укрепленный сектор до конца ценой своей собственной жизни. Даже если враг прорвется справа и слева от меня, я не имею права покинуть позиции или вступить в переговоры с врагом». Таким образом, становилось труднее трактовать в свою пользу слова «до конца».

Невероятно сложную задачу прорыва к Антверпену поручили 1-й канадской армии. Это было еще более суровое испытание, чем захват портов-крепостей на побережье Ла-Манша, ибо вся территория была покрыта сетью бесчисленных каналов и речушек, сильно затруднявших применение бронетехники. Вдобавок обе стороны применяли обширное затопление, как только того требовала тактическая ситуация. Южнее Шельды со стороны моря причиной затопления были взорванные немцами дамбы, а с севера на острове Валхерен союзники разрушали дамбы интенсивными авиабомбардировками, пытаясь выдавить немцев из грозных прибрежных бункеров. В результате солдаты сражались чуть ли не по пояс в воде.

Немецкое командование прекрасно сознавало важную роль Антверпена в будущих операциях союзников. 7 октября 1944 года, через день после первой попытки канадцев очистить южный берег Шельды, генерал фон Цанген из 15-й армии издал приказ, в котором четко объяснил своим войскам значение порта Антверпена. То, что подобное воззвание сочли необходимым, говорит о степени пораженческих настроений в задействованных частях.

«Командующий 15-й армией.

Штаб-квартира армии,

7 октября 1944 года.

ДИРЕКТИВЫ

Защита подступов к Антверпену имеет решающее значение для дальнейшего хода войны. Поэтому каждому защитнику крепости необходимо знать, почему он должен исполнять свои обязанности с напряжением всех своих сил. Приказ отдан самим фюрером. Я знаю, что так называемые «эксперты» из числа местных жителей пытаются сбить с толку немецких солдат.

Я не знаю, замешаны ли в этих действиях всезнайки из штабов, однако имею опасения на этот счет. Я приказываю командирам и преданным национал-социалистам четко и обоснованно разъяснить войскам следующее: после Гамбурга Антверпен – самый крупный порт Европы...

Захватив укрепления на Шельде, англичане получат возможность выгружать огромные количества вооружения в большой и полностью защищенной гавани, что позволит им нанести смертельный удар по равнинам северной Германии и Берлину до начала зимы.

Пытаясь принизить значение битвы за Антверпен и подорвать боевой дух его защитников, вражеская пропаганда утверждает, что англо-американские войска уже обладают достаточным количеством неповрежденных портов и не зависят от порта Антверпена. Это наглая ложь. Например, порт Остенде, часто упоминаемый во вражеских радиопередачах, полностью разрушен. Вражеское наступление замедлилось главным образом из-за того, что все снабжение идет через наспех подремонтированные причалы Шербура. Врагу даже пришлось проложить нефтепровод из Шербура в глубь Франции...

В своей последней речи Черчилль опять заявил: «До зимних штормов мы должны собрать урожай в Европе». Враг знает, что нужно захватить европейские крепости как можно скорее, прежде чем мы построим внутренние рубежи и укомплектуем их свежими дивизиями. По этой причине враг нуждается в гавани Антверпена. И по этой же причине мы должны удерживать укрепления Шельды до последней капли крови. Весь немецкий народ смотрит на нас. В этот час укрепления Шельды решают будущее нашей нации. Жизненно важен каждый день, который вы отвоюете у врага, защищая подступы к Антверпену.

(Подпись) Фон Цанген,

пехотный генерал».

Вдохновленные этим воззванием, ведомые в бой компетентным и безжалостным генерал-лейтенантом Эбердингом, немецкие войска к югу от Шельды отчаянно сражались с канадцами, пытающимися оттеснить их к морю. Эти солдаты решительно отличались от тех, что были заперты в крепостях на берегу Ла-Манша. 65-я пехотная дивизия была одним из формирований, поспешно собранных в Германии и брошенных во Францию, чтобы залатать рушившийся в Нормандии Западный фронт. Она была известна как дивизия «отпускников»; ее ядро состояло из ветеранов восточного, итальянского и норвежского театров военных действий, оказавшихся дома в отпуске в конце июля 1944 года. Имея богатый боевой опыт, они обращали себе на пользу неудобства затопленных территорий и загоняли канадцев на узкие дороги и дамбы. Боевой дух немецких солдат рос с каждым днем, отыгранным у врага; именно генералу Эбердингу удалось возродить в своих войсках ту волю к победе, которой так не хватало гарнизонам осажденных «крепостей». Разумеется, ему не удалось буквально выполнить свою клятву, ибо за время ожесточенного, изнурительного сражения 13 тысяч немцев попали в плен, но он серьезно нарушил планы союзников и нанес значительный урон нападавшим. Ни один разумный человек не мог бы желать большего, но о благоразумии немецкого верховного командования речь уже не шла.

Севернее Шельды на Валхерене и Зейд-Бевеланде готовилось к решительному сражению самое странное сборище людей, когда-либо называемое боевым соединением. Невозможно понять, как 7-й пехотной дивизии поручили самую важную роль на Западном фронте, ибо почти все 10 тысяч солдат этой дивизии страдали желудочными болезнями. После пяти лет нервного напряжения, плохого питания и тяжелых жизненных условий многие солдаты вермахта оказались жертвами желудочных заболеваний. Некоторые действительно были больны, другие симулировали, но проверить это было трудно.

По мере того как поражение становилось неминуемым, а жизнь на фронте все более опасной, число солдат, обращавшихся с жалобами на хронические боли в желудке, резко увеличивалось, пока не превратилось в серьезную проблему. После огромных потерь в СССР и Франции невозможно было освобождать от военной службы этот бурный поток стонущей людской массы. С другой стороны, их присутствие среди здоровых солдат неизменно вызывало недовольство и волнения, так как им требовалось особое питание, они постоянно просились в отпуск, обращались к врачам и жаловались на свою горькую долю. В конце концов, верховное командование решило сконцентрировать всех этих несчастных в отдельных «желудочных» батальонах, где следить за их питанием и службой было намного легче. Поначалу намеревались использовать эти формирования только в тылу, но, когда необходимость в резервах возросла до критической отметки, их стали посылать на передовую.

После вторжения союзников было принято решение заменить обычную пехотную дивизию, стоявшую на острове Валхерен, дивизией, сформированной из «желудочных» батальонов. Передислокация закончилась к началу августа. Поклявшись выполнять свой воинский долг до последней капли крови, в защищенных дамбами бункерах острова Валхерен засели вояки с хроническими язвами желудка, затянувшимися ранами желудка, расстройствами желудка на нервной почве, острыми гастритами, расстройствами пищеварения, воспалениями желудка, то есть с полным набором желудочных заболеваний. Здесь, в богатых сельских районах Голландии, где белого хлеба, свежих овощей, яиц и молока было в избытке, солдаты 70-й пехотной дивизии, которую вскоре прозвали «Дивизией белого хлеба», разрывались между нервным ожиданием вражеских атак и своими внутренними проблемами.

Командовать этими горемыками назначили снисходительного, пожилого генерал-лейтенанта Вильгельма Дазера. Остроносый, сверкающий розовой лысиной и очками в роговой оправе, он совсем не был похож на военного. Выдавал его уверенный и громкий «командный» голос. Как и других командующих гарнизонами «крепостей», Дазера выбрали на роль «последнего героя», потому что его не было жалко. Никакими другими необходимыми качествами он не обладал. Столько старших офицеров вермахта погибло в СССР и Северной Африке, что в феврале 1944 года Дазера выдернули из то ли отставки, то ли отпуска и назначили командовать дивизией, дислоцированной на побережье Голландии. В 1941 году он воевал полевым командиром, но затем был отослан в Германию из-за болезни сердца. Годы между двумя назначениями он провел на посту военного администратора гражданских властей на оккупированной территории. К концу войны шестидесятилетний Дазер не обладал ни энтузиазмом, ни решимостью, ни способностями для того, чтобы вписать Валхерен в героическую историю немецкого оружия; но в те осенние месяцы 1944 года подобными качествами не могло похвастаться большинство генералов вермахта.

Стойко выдерживая затопления, одновременные атаки с суши на перешеек Бевеланда и с моря на Флашинг и Весткапель, а также боли в собственных животах, бойцы «Дивизии белого хлеба» сражались с 24 октября до 9 ноября. Если бы на этих идеальных для обороны островах (подойти к ним можно было только через узкий перешеек, или с моря, или по узким проходам между затопленными участками) стояли боеспособные и фанатичные войска, то они держались бы куда дольше. В сложившейся ситуации береговые батареи острова наносили огромный урон десантным судам британских командос и морских пехотинцев, а многочисленные немецкие опорные пункты Валхерена и Бевеланда поливали интенсивным продольным огнем сухопутные подступы к своим позициям. Когда через две недели сражение закончилось, еще 10 тысяч немецких солдат отправились в лагеря для военнопленных, распростившись с лапшой, белым хлебом и молоком.

Так закончилась решающая битва за «крепости» Бельгии и Франции. 26 ноября, после того как устье Шельды очистили от мин, первые союзные корабли начали разгрузку в доках Антверпена и в Северо-Западную Европу хлынул непрерывный поток вооружения и продовольствия. Чтобы воспрепятствовать снабжению союзников, немецкое верховное командование принесло в жертву более 165 тысяч человек, включая 25 тысяч, оставленных на Нормандских островах. Такой ценой немцам удалось задержать наступление союзников почти на два месяца. Остается вопрос: стоил ли достигнутый результат этих жертв? Фон Рундштедт, Блюментрит, Хайм и многие другие немецкие командующие полагают, что тех же результатов можно было добиться гораздо меньшей ценой: до основания разрушить сооружения малых портов, эвакуировать гарнизоны прибрежных крепостей и сосредоточиться на защите одного Антверпена. Трудно с ними не согласиться.

Глава 25 ОБОРОНА ЛИНИИ ЗИГФРИДА

Несмотря на огромные жертвы, немецкому командованию на западе удалось к концу сентября застопорить стремительное наступление союзных армий. На севере благополучно спасенная 15-я армия и свежесформированная 1-я парашютно-десантная армия окружили выступ, образовавшийся в результате воздушно-десантных операций союзников в Голландии, и предотвратили дальнейшее продвижение британских и канадских армий на север и восток. В центре спешно усиленная в результате последней предпринятой нацистами всеобщей мобилизации 7-я армия заняла давно опустевшие бункеры линии Зигфрида и сдерживала 1-ю американскую армию, которая пересекла границу Германии в районе Трира 11 сентября и близ Ахена 23 сентября. В южном секторе наспех собранное из частей 1-й и 19-й немецких армий формирование, используя природные препятствия – реку Мозель и горы Вогезы, закрепилось на рубеже от 30 до 60 миль западнее немецкой границы. Хотя им вскоре пришлось оставить позиции на Мозеле южнее Меца, они сумели остановить наступление на восток 3-й американской, 7-й американской и 1-й французской армий, которые соединились 21 сентября западнее Эпиналя.

Для немцев ситуация стала самой стабильной с тех пор, как американцы в июле прорвались в Сен-Ло. Однако на пути к стабилизации фронта немецкие армии на западе потеряли пленными в сентябре 345 тысяч человек, почти по 11 500 (целую дивизию) в день в течение этого месяца. Невероятное количество! Общее число военнопленных за период со дня «Д» достигло более полумиллиона. Если прибавить к этой цифре число убитых и раненных во Франции немецких солдат, то интуитивная стратегия Гитлера обошлась немецкому рейху почти в миллион годных к военной службе мужчин менее чем за четыре месяца.

Немецким армиям на западе удалось прийти в себя после почти полного разгрома благодаря нескольким факторам. Первая и главная причина – несомненные трудности союзников со снабжением, и эту проблему пока не разрешил даже захват порта Антверпена. Союзники не смогли осуществить одновременное наступление всех моторизованных формирований, растянутых от швейцарской до голландской границы, поскольку горючего и боеприпасов хватало лишь для одной из ударных групп. В результате наступление союзных армий в сентябре и октябре представляло серию отдельных ударов в тех секторах фронта, где удавалось сосредоточить достаточно ресурсов для тактического наступления. Именно в эти сектора, как на тушение пожара, немецкое командование бросало имеющиеся резервы. Тактика пожарных бригад, принесшая хорошие результаты еще в Нормандии, не подвела и сейчас, позволив добиться локальных успехов.

Вторая причина спасения немецких армий на западе осенью 1944 года – линия Зигфрида. Строительство этой разрекламированной системы укреплений началось в 1936 году сразу после оккупации демилитаризованной Рейнской зоны и лихорадочно продолжалось до падения Франции в 1940 году. Практически повторяя границы Германии 1939 года, этот рубеж протянулся почти на 350 миль от швейцарской границы напротив Базеля до скрещения бельгийской, голландской и немецкой границ в Менхенгладбахе. Севернее до Клеве почти не было глубоких бетонных укрытий; в этой части рубеж превращался в ряд изолированных бункеров и полевых укреплений.

Линия Зигфрида была неоднородной по глубине обороны и мощности укреплений. В районе Саара, самом надежном ее секторе, глубина обороны достигала почти трех миль и на каждую тысячу квадратных ярдов приходилось до сорока укрепленных узлов. Вдоль Рейна от Карлсруэ до Базеля глубина обороны составляла всего полмили и имела лишь два ряда укрепленных узлов. А в районе Ахена, где союзники впервые приблизились к линии Зигфрида, она состояла из двух тоненьких цепочек далеко отстоящих друг от друга узлов обороны и практически не была эшелонирована.

Сами укрепленные узлы различались по конструкции, но обычно были оснащены восемью пулеметами или противотанковыми орудиями, способными вести перекрестный огонь. Бетонные крыши и стены достигали пяти футов в толщину, а средняя площадь бункеров составляла от тридцати пяти до сорока пяти квадратных футов. Жилые помещения площадью около десяти квадратных футов были холодными и сырыми. В разгар сражения союзные орудия и минометы вели прицельный огонь по входам, и покидать бункеры было чистым самоубийством. Поскольку орудийные расчеты не осмеливались выходить даже для отправления естественных надобностей, санитарное состояние бункеров становилось невыносимым.

С мая 1940 года дополнительное строительство не велось, колючую проволоку срезали, подходы разминировали, но к осени 1944 года демонтированная линия Зигфрида все еще представляла грозную систему укреплений. После форсирования Сены союзными войсками для модернизации заброшенных укреплений к немецкой границе срочно были переброшены инженерные и строительные войска. Чтобы не пропустить союзников в фатерланд, в бетонные бункеры пригнали из Германии всех способных носить оружие, призвав их сражаться до конца. Линия Зигфрида стала последней надеждой Германии. 15 сентября фельдмаршал фон Рундштедт издал следующий четкий приказ:

«1. Линия Зигфрида играет жизненно важную роль в битве за Германию.

2. Я приказываю: удерживать линию Зигфрида и каждый из ее узлов обороны до последнего патрона и полного разрушения.

3. Передать этот приказ всем штабам, полевым командирам и солдатам».

Отметим, что слова «до последнего солдата» здесь заменены более реалистичными «до последнего патрона». Укрывшись в наспех оборудованных бетонных укрытиях, свежие войска, сражаясь на родной земле, сумели остановить неминуемое вторжение в фатерланд. Однако вряд ли они смогли бы оказать достойное сопротивление бронетанковым колоннам, когда союзники наладят снабжение.

Третья причина, позволившая Германии затянуть войну на западе еще на одну зиму, – умелое командование фон Рундштедта. Получив карт-бланш, старик начал отводить немецкие войска к границам рейха с хладнокровием и сноровкой человека, прекрасно знающего свое дело. Понимая, что Маас на севере, линия Зигфрида в центре и Мозель с Вогезами на юге являются самыми надежными препятствиями, он приказал своим армиям занять оборонительные рубежи как можно быстрее. Непосредственно за этими позициями он принялся пополнять и реорганизовывать разгромленные в Нормандии дивизии. Как только часть начинала приходить в себя, ее направляли на «Западный вал», где она продолжала тренироваться и восстанавливаться. К концу сентября передовой рубеж мог бы сдать экзамен в академии Генерального штаба.

Но фельдмаршал не питал иллюзий относительно возможностей оборонительного рубежа и понимал, что стабилизация – дело временное. «Я сознавал всю серьезность ситуации, когда в сентябре принял командование, – сказал фон Рундштедт после окончания войны представителям союзников. – Я объявил своему окружению, что, если мне не будут мешать и предоставят необходимое количество войск, я на некоторое время смогу удержать врага на границе рейха. Я знал, что длительная позиционная война невозможна: с вашим превосходством в вооружении и численности вы сможете совершить прорыв в любой точке, где сконцентрируете свои силы. Я понимал, что у нас нет ни одного шанса выиграть войну, но надеялся продержаться достаточно долго, пока некий поворот в политике предотвратит полный крах Германии. О военной победе речь не шла».

Фон Рундштедт был так же откровенен и в оценке военных действий союзников после вторжения в Нормандию. Учитывая частую послевоенную критику союзной стратегии на той стадии операции, его замечания представляют значительный интерес.

«Любое предположение о том, что союзники могли бы наступать быстрее, чем они наступали в сентябре, вздор. Наоборот, они продвигались гораздо быстрее, чем можно было ожидать. Я лично не думал, что вы вторгнетесь в рейх в сентябре или октябре. Только одно могло бы ускорить ваше наступление: второй десант, причем на севере, а не в Средиземноморье».

Однако вполне резонно задать вопрос: а где же немцы брали солдат на замену погибшим, раненым и попавшим в плен? Советские войска, начавшие летнее наступление 23 июня, через две недели после вторжения союзников во Францию, к началу августа прошли 300 миль от Витебска до окраин Варшавы. Слегка передохнув, Красная армия возобновила наступление в октябре, хотя на этот раз сосредоточила усилия на финском и балканском фронтах. Одновременно она теснила немцев к их восточной границе, что привело к дезертирству трех бывших сателлитов Германии: Финляндии, Румынии и Болгарии. Попутно были разгромлены почти пятьдесят немецких дивизий.

События на итальянском театре военных действий также не могли утешить немецкое верховное командование. Оставив Рим 4 июня, фельдмаршал Кессельринг все силы бросил на отвод своих войск к следующему оборонительному рубежу – Готской линии севернее Флоренции. Флоренция пала 22 августа, а в начале октября Кессельринг поставил все свои боеспособные войска на пути союзников к Болонье. В сентябре он умудрился выделить фон Рундштедту две или три дивизии, но дальнейшая помощь серьезно ослабила бы его собственные позиции.

Таким образом, советский и итальянский фронты требовали не меньше, а больше немецких солдат; следовательно, черпать войска для линии Зигфрида можно было только в самом фатерланде. Как ни странно, людских ресурсов внутри страны оставалось еще немало. Очередная мобилизация, объявленная Геббельсом 24 августа 1944 года, показала, что отчаянно борющийся за свою жизнь рейх не задействовал целые слои населения. До сих пор не призвали к исполнению воинского долга женщин, как, например, в Великобритании. Следующие выдержки из воззвания Геббельса показывают, какие человеческие ресурсы еще не были востребованы в Германии:

«В Германии даже на пятом году войны сохранялась культурная жизнь, какой другие воюющие государства не знали и в мирное время. Тотальная война немецкого народа настоятельно требует серьезных ограничений в этой и других сферах... Все театры, мюзик-холлы, кабаре, художественные школы и выставки должны быть закрыты. Издавать только научную, техническую и военную литературу, учебники и основополагающие политические труды; публикование всей остальной литературы временно приостановить.

Закрыть все ремесленные училища невоенного направления, например школы домоводства и торгово-промышленные училища. Студентов университетов обоего пола, изучающих науки, не имеющие прямого отношения к войне, задействовать в военной индустрии. В целом эти меры позволят высвободить несколько сотен тысяч человек...

С целью оптимального использования всех трудовых ресурсов рабочие часы органов общественного управления, промышленных и торговых компаний довести минимум до шестидесяти часов в неделю...

Чтобы уравнять в правах гражданских лиц и солдат, незамедлительно ввести временный запрет на выходные. На женщин, достигших 50 лет, и мужчин, достигших 65 лет к 31 декабря, этот запрет не распространяется...»

С помощью тщательного прочесывания надеялись восстановить дивизии, уничтоженные на Восточном и Западном фронтах, а также сформировать двадцать – двадцать пять новых дивизий, мудро названных фольксгренадерскими (народными пехотными) дивизиями. Фольксгренадерские дивизии по 8 тысяч человек, по численности вдвое меньше довоенных пехотных дивизий, формировались из неквалифицированных заводских рабочих, мелких лавочников, унтер-офицеров, которых вынудили занять свои места в вермахте. А ведь им пять лет удавалось успешно убеждать нацистские власти в своей незаменимости в тылу. После нескольких недель начальной военной подготовки эти неопытные дивизии посылали в бункеры линии Зигфрида. Вряд ли с подобным войском полевые командиры могли предотвратить вторжение врага в Германию.

Наряду с формированием фольксгренадерских дивизий верховное командование предпринимало отчаянные попытки по реорганизации и усилению дивизий, вырвавшихся к границам Германии. Из бойни во Франции спаслось около 300 тысяч человек, но в большинстве своем они отступали группами, отрезанными от своих формирований, и теперь предстояло привести эти растерянные толпы в боеспособное состояние. В районы переформирования отправляли представителей дивизионных штабов, наделенных полномочиями вербовать в свои части любых неприкаянных немецких солдат. Штабной офицер 17-й танковой гренадерской дивизии СС представил великолепный отчет о своей деятельности. Прибыв в Нормандию всего за несколько дней до вторжения союзников, эта дивизия не раз терпела поражения. Союзники гнали 17-ю танковую гренадерскую дивизию СС от Сен-Ло до Меца, затем она получила приказ двигаться в Саар, в Мерциг на переформирование.

«В Мец прибыли лишь растерзанные остатки, – сообщал этот офицер. – Никакими словами невозможно описать страдания и лишения, которые перенесла эта дивизия. Ни один человек, переживший отступление, никогда не забудет тот кошмар: невыразимые страдания, трусость, отчаяние, разрушения и смерть. Каждая деревня, каждая дорога, даже каждый куст оставили в его памяти неизгладимый след... В районе переформирования предпринимаются все возможные усилия, чтобы поставить дивизию на ноги. Все офицеры штабов, включая дивизионных командиров, бросились в Мец собирать войска. Офицеры получили инструкции стоять на перекрестках и хватать каждого проходящего мимо солдата, который не может сразу сказать, куда направляется. Один пример: стоя на перекрестке, я направлял солдат в расположение дивизии. Армейцы, недовольные тем, что их включают в эсэсовскую часть, пробирались окольными путями к другой дороге и снова натыкались на меня на перекрестке. Я опять направлял их в расположение дивизии. Эта карусель меня забавляла. Когда возникала надобность в противотанковых орудиях, офицер с несколькими тягачами наготове устанавливал пост на перекрестке и поджидал орудия, расчеты которых не были уверены в пункте своего назначения или в принадлежности к определенной части. Лошадей распрягали, расчеты сажали в поджидающие тягачи, и караван следовал в район переформирования...»

Еще одним источником пополнения ослабленной немецкой армии были деморализованные и озлобленные немецкие военно-воздушные силы. Несмотря на все старания покровителя люфтваффе рейхсмаршала Германа Геринга, ему пришлось отдать в отчаявшуюся армию тысячи крепких, нетерпеливых парней, ожидавших появления новых немецких самолетов. Летные училища Германии молниеносно лишились будущих пилотов, летчиков-наблюдателей, штурманов, связистов. Всех их бросили на запад спасать фатерланд. Вливаясь в укомплектованные соединения или спешно организовываясь в боевые группы под командованием армейских офицеров, они рвались в бой с пылом и решимостью юности. Хотя они были совершенно не подготовлены к своей новой роли – один батальон из четырехсот человек бросили в сражение после единственной пехотной тренировки, и их командир погиб, они отлично дрались, возмещая недостаток опыта отвагой и волей к победе. Это были лучшие людские ресурсы Германии: они еще не прошли через кровавую мясорубку, не испытали разочарования простых пехотинцев. Пока это не случится с ними, они будут грозным врагом и заставят союзные армии перейти с галопа на прогулочный шаг.

Немецкому военному флоту тоже пришлось внести свою немалую лепту, пожертвовав огромной частью личного состава гарнизонов портов на берегу Ла-Манша. Используемые в качестве пехотинцев и артиллеристов моряки сумели облегчить жизнь регулярной армии. Из тех же гарнизонов доили бойцов для народных пехотных дивизий. Военные моряки, как и военные летчики, воевали на суше до подхода армейских дивизий.

Кроме фольксгренадерских дивизий, рекрутов из люфтваффе и военного флота, верховное командование направило на передовую все свободные военные и полувоенные формирования. У этих тыловых или выполнявших гражданские обязанности частей общее было одно: они все носили ту или иную военную форму и были последним оплотом Германии. Они были слишком юны, слишком стары или слишком больны для выполнения любых обязанностей в зоне боевых действий, однако верховное командование уже не могло привередничать. Чтобы выковать щит на границах рейха, на наковальню бросили и эти тела.

Последняя составляющая немецкого воинства была бесконечно разнообразна. Достаточно будет нескольких примеров. На линии Зигфрида ожидали своей горькой участи «желудочные» батальоны, подобные тем, что составили «Дивизию белого хлеба» на острове Валхерен. Однако не только их вермахт сдернул с больничных коек. Необходимо упомянуть «ушные» батальоны. Чтобы попасть в такой батальон, новобранец должен был доказать, что он глух, потерял или повредил одно или оба уха, имеет проблемы с одним ухом и еще какой-нибудь незначительной частью тела, например потерял палец или страдает ригидностью суставов.

Трудности таких формирований были практически непреодолимыми. Устные приказы они понимали только после долгого и отчаянного жестикулирования. Инспектирование ночных патрулей превращалось в нервирующее и опасное мероприятие. Поскольку часовые ничего не слышали, то, когда в темноте кто-то неожиданно появлялся перед ними, они сначала стреляли, а потом пытались выяснить, кто нарушил их покой. В одном из «ушных» батальонов два патрульных сержанта были убиты именно таким образом после того, как часть приступила к боевым действиям. Потери от артиллерийских обстрелов также были необычайно высоки, так как люди не слышали звука приближающихся снарядов и бросались в укрытие слишком поздно.

Среди брошенных на передовую полувоенных формирований были такие, в которых бойцы были слишком старыми или слишком юными, чего прежде не наблюдалось. Гражданские полицейские, в основном мужчины сорока с небольшим лет, несколько недель проходили подготовку и вводились в бой везде, где возникала необходимость. Использовали и формирования службы оповещения о воздушном нападении. В одной из таких групп, отправленных на фронт в сентябре, из сорока человек младшему было 48 лет, а нескольким под шестьдесят. Пацанам из немецкого трудового фронта от 17 лет и младше, обычно занятым на дорожных и строительных работах, выдавали винтовки с патронами и тоже отправляли на передовую.

То, что этому воинству удалось сдержать союзников на границе Германии, – поразительное свидетельство способности к выживанию немецкого Генерального штаба и силы духа народа, защищающего границы своей родины. Однако не приходится сомневаться в том, что этот рубеж невозможно было бы удержать, если бы не колоссальные снабженческие проблемы союзников, узлы обороны линии Зигфрида и погодные условия. По словам генерала Эйзенхауэра, «дожди не прекращались по всему фронту, проселки превращались в болота, ограничивая бронетанковые операции и движение транспорта».

Нельзя также забывать о том, что для формирования этих войск немецкому верховному командованию пришлось ослабить и без того истощенный немецкий военный флот, оставить всякую надежду на возрождение некогда могущественных люфтваффе и пожертвовать быстро сокращающимися людскими ресурсами военной промышленности. После этих мер остались только глубокие старики, мальчишки и квалифицированные рабочие.

Наплыв плохо обученных и больных людей неизбежно вел к серьезному упадку боевого духа немецких вооруженных сил на западе. Хотя дисциплина въелась слишком глубоко, неуклонно росли депрессия, недовольство и безнадежность. Будущее Германии виделось во все более мрачных тонах. Хотя стабилизация Западного фронта замедлила наступление союзников, остановить его не удалось. Вдоль всего фронта союзные армии наносили ограниченные удары, улучшая свое тактическое положение и лишая измученных немцев возможности отойти на отдых или переформирование.

Дневник сержанта 712-й пехотной дивизии, противостоящей британцам в Голландии, дает представление о том, что пришлось испытать немецким солдатам в тот относительно спокойный период:

«13 сентября 1944 г. Около Бата истребители-бомбардировщики расстреляли автоколонну. Мы перевязываем раненых и отправляем их обратно. Мертвецов пришлось оставить на улице, так как истребители-бомбардировщики стреляли по всему, что движется. Некоторые мертвецы так изуродованы, что опознать их невозможно. Один из наших повесился. Ночью британцы сбрасывают осветительные ракеты и атакуют истребителями-бомбардировщиками. Мы в аду...

25 сентября 1944 г. Прошли около сорока пяти километров. Все смертельно устали.

26 сентября 1944 г. На нас нет сухой нитки. Батальон шлепает по размокшей дороге.

27 сентября 1944 г. Все выдохлись. Бесцельные марши и контрмарши сводят с ума. Уже два дня нет еды. Три роты ходили в атаку. Вернулось несколько человек... Бедная Германия. Всем кажется, что человеческая жизнь уже ничего не стоит.

28 сентября 1944 г. Мы снова сражаемся против танков винтовками... Сообщаем командиру. Затевается новая атака – убийство!.. Я возвращаюсь в свой окоп.

29 сентября 1944 г. Наш батальон отступил на два километра и должен прикрывать отход дивизии. Вчера перед отправкой мы получили паек: два тюбика зубной пасты (ни у одного из нас, поросят, нет зубной щетки), банку гуталина (кто еще чистит здесь сапоги?)... Мне приказали подвести противотанковое отделение к дороге и прикрывать отступление. Самоубийственный приказ. Около пяти часов мы услышали грохот приближающихся танков. Одно из этих чудовищ подкралось с тыла. Я поднял свой фаустпатрон, но расстояние еще было слишком велико. Оставался единственный выход: сдаться. Только британцы не стали брать пленных, а открыли огонь. Четверых скосило сразу. Еще один танк надвинулся слева. Мы побежали по траншее. Оба танка стреляли из всех своих орудий. Я бежал быстро, пытаясь выбраться из-под огня, добежал до укрытия и залег, выбившись из сил. Танки прошли мимо... Не знаю, как долго все это продолжалось. Только удивлялся своему спокойствию. Теперь дождаться бы темноты; может, танки уйдут. Мы постоянно прижимаемся к стенкам траншеи. Танки уже подошли. От нашего батальона мало что останется. Как можно воевать против танков винтовками?..»

В другом дневнике мы читаем об отношении двадцатичетырехлетнего солдата к новобранцам:

«Сегодня меня перевели в 42-й пулеметный крепостной батальон посыльным. Место назначения – «Западный вал». Этот батальон состоит из фольксштурмовцев. Они почти все калеки. Многие – явно чокнутые; у некоторых ампутирована рука, у других одна нога короче другой и тому подобное – печальное зрелище. Они называют себя «Фау-2» и «Фау-3». Сборище идиотов».

Несмотря на колоссальные усилия геббельсовской пропагандистской машины, провозгласившей фольксгренадерские дивизии спасителями фатерланда, боевой дух этих формирований быстро падал. Брошенные в пекло сражений, недавние рабочие, выздоравливающие и разочарованные ветераны вызывали серьезное беспокойство своих командиров. Следующие выдержки из приказа генерал-майора Герхарда Франца, командира 256-й фольксгренадерской дивизии в Голландии, отчасти раскрывают настроения, превалирующие в этих «народных дивизиях».

«256 фолъксгренадерская дивизия, штаб.

11 октября 1944 года.

Некоторые события в частях вынуждают меня подчеркнуть, что дисциплину и боевой дух войск необходимо укрепить в кратчайший срок. Отныне командиры всех подразделений, ротные командиры в особенности, отвечают лично передо мной за моральное состояние своих подчиненных...

Недопустимо, чтобы командир напивался и шатался по лесам ночами, крича и стреляя из пистолета в часового...

Если во время спора о трофеях солдаты обзывают друг друга жуликами, это говорит о низком уровне дисциплины в роте...

Если солдат заявляет, что из-за болезни ног не может больше служить в артиллерии, поскольку не успеет сбежать, когда подойдут томми, это говорит о низком боевом духе солдата. Это пораженчество, и с ним будет разбираться полевой суд.

Если солдат во время чистки оружия по небрежности ранит четырех товарищей так, что они больше не могут выполнять свой долг, то это прискорбная халатность. Прежде чем чистить оружие, особенно новое, все должны получить полный инструктаж по его разборке и сборке...

За последние восемь дней поступили сообщения не менее чем об одиннадцати дезертирах, причем семеро из них перебежали к врагу... Сообщения о дезертирах в большинстве случаев приходят слишком поздно. В одном случае солдат дезертировал из своей части 29 сентября, а официальное сообщение поступило лишь 10 октября...

Франц».

Подобные настроения царили по всему немецкому фронту, что подтверждает следующий абзац из конфиденциального донесения военного репортера лейтенанта Франца Фрекмана в ноябре 1944 года. Документ озаглавлен «Наблюдения, сделанные в секторе 159-й пехотной дивизии, 161-й пехотной дивизии и 21-й танковой дивизии, дислоцированных в южной части немецкой линии обороны в районе гор Вогезы и Бельфорского прохода». В нем отмечается:

«Основная масса наших войск измучена продолжительными боями, не прекращающимися со дня вторжения союзников. Превратившись из-за постоянных перемещений в разношерстную толпу, солдаты физически не могут справляться с трудностями ведения боев в горах... Повсеместно солдаты считают, что мы не можем тягаться с врагом, превосходящим нас в численности и вооружении. Ротные и особенно батальонные командиры должны собрать в кулак все свое терпение и решимость, чтобы заставить своих безразличных солдат трудиться и сражаться на фронте. Патрулям часто не хватает мужества, необходимого для выполнения их миссии. Приблизившись к вражеским позициям, они лежат минут десять и возвращаются в свои части...»

Поражения на западе и востоке наконец начали разъедать железную дисциплину немецких войск. Она еще не сломалась, но достигла точки критического напряжения. В сентябре, октябре и ноябре 1944 года появились первые тревожные симптомы усталости военной машины, которая продолжала работать, потому что не умела выключаться. По всей Нормандии немецкие солдаты смиренно переносили разгромы, подобных которым не знала история. Они терпели, так как верили всему, что им внушали, а другого они не слышали. Однако во время отступления через Францию личный опыт потихоньку открывал им глаза на факты, которые Геббельсу так долго удавалось скрывать. С первыми проблесками истины пришли сомнения, а с сомнениями – дезертирство.

Причин дезертирства множество, но основа у них одна: потеря веры в то, за что сражаешься. Иногда для дезертирства требуется больше мужества, чем для того, чтобы остаться в строю: дезертир навлекает на себя риск погибнуть в случае неудачи, а в случае удачи – ненависть и презрение соотечественников. Единственная его награда – жалкое существование в лагере для военнопленных. Однако во время Второй мировой войны дезертиры из немецкого вермахта часто пробирались через минные поля, переплывали широкие реки, проходили сотни миль и даже убивали собственных часовых.

Самый большой вклад в дезертирство вносил иностранный контингент вермахта. Поляки, чехи, русские, азиаты и прочие постоянно искали случай перейти на сторону союзников. Их можно понять, ведь они мало или вовсе не верили в цели рейха. У немцев причины дезертирства были более сложными и зависели от индивидуума и его личного опыта. Неспособность смириться с жизнью на передовой, понимание того, что Германия проиграла войну; недовольство офицерами; страх оказаться в рядах СС; длительные боевые действия без отдыха; плохое вооружение; отсутствие новостей из дома; обида на какую-то несправедливость – вот некоторые из длинного списка причин дезертирства немцев осенью 1944 года. Мало кто дезертировал из-за несогласия с нацистской идеологией, вряд ли кто-то винил лично Гитлера, хотя СС, нацистская партия и вермахт получали свою долю проклятий.

Армия, прежде почти не встречавшаяся с этим явлением, теперь переживала массовое дезертирство, и в приказах часто появлялись строки, подобные приведенным ниже:

«Прилагается список дезертиров, осужденных полковыми и военными судами высшей инстанции и расстрелянных за трусость на 16.00 20 октября 1944 года. Рядовые и унтер-офицерский состав по номерам, офицеры поименно».

Чтобы предотвратить распространение гнили, в немыслимых масштабах поразившей вермахт, в срочном порядке приняли решительные меры. Командиры частей проявляли поразительную изобретательность в борьбе с потенциальными дезертирами. В формирования на передовых рубежах намеренно внедряли членов нацистской партии с заданием докладывать о настроениях бойцов. Один из немецких военнопленных заявил, что в его части всех двенадцать часовых по ночам соединяли проволокой, привязанной к их левым запястьям. Цель ясна: если бы кто-то из часовых раскрутил проволоку и ускользнул, не разбудив сержанта, значит, он дезертировал, а не был выкраден патрулем союзников. В другой части, стоявшей в Голландии, весь личный состав перед отправкой на передовую обыскивался на наличие белых носовых платков. Найденные платки конфисковывались, чтобы нечем было сигналить о желании капитулировать.

Однако перечисленных мер было недостаточно; верховное командование устраивало более масштабные мероприятия. В немецких солдат с такой силой вбивались страх и патриотизм, что многих удавалось отвлечь от мыслей о дезертирстве. Успеху способствовали три главных средства: увещевания, пропаганда и угрозы.

Увещевали офицеры, которым солдаты пока еще доверяли. Оперативные приказы, следовавшие один за другим, молили, приказывали, убеждали, обещали, льстили и угрожали. Почитаем фон Рундштедта:

«Главнокомандующий на западе, штаб-квартира.

1 октября 1944 года.

Солдаты Западного фронта!

Вы остановили врага у ворот Германии, но он вскоре предпримет еще более мощное наступление.

Я надеюсь, что вы будете защищать священную землю Германии до последней капли крови. Родина отблагодарит вас и будет гордиться вами.

Новые солдаты прибудут на Западный фронт. Поделитесь с ними вашей волей к победе и боевым опытом. Все офицеры и рядовые должны сознавать великую ответственность за оборону западных подступов к Германии.

Воины Западного фронта! Любая попытка врага прорваться в фатерланд обречена на провал, ибо победить вас невозможно.

Хайль фюрер!

Фон Рундштедт, фельдмаршал».

А теперь послушаем Моделя. Еще более пронзительные вариации на ту же тему:

«14 октября 1944 года.

ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ

Солдаты группы армий!

Сражение на всем Западном фронте достигло кульминации. Защищайте священную землю фатерланда мужественно и самоотверженно... В этот решающий час мы должны помнить лишь одно: пока мы живы, ни один из нас не отдаст врагу ни пяди немецкой земли.

Каждый бункер, каждый квартал немецкого города, каждая немецкая деревня должны стать несокрушимой преградой на пути врага. Этого ждут от нас фюрер, народ и наши павшие товарищи. Враг поймет, что сможет пройти к сердцу рейха лишь по нашим трупам...

Самомнению, пренебрежению долгом, пораженчеству и особенно трусости нет места в наших сердцах. Тот, кто отступит без боя, – предатель своего народа...

Солдаты! На карту поставлена судьба нашей родины, жизни наших жен и детей!

Наш фюрер и наши любимые верят в своих солдат! Так будем же достойны их доверия.

Да здравствует наша Германия и наш любимый фюрер!

Модель, фельдмаршал».

Когда командиры умолкали, чтобы перевести дух, приступали к делу Геббельс и его пропагандисты, накачивая усталые тело и мозг немецкого солдата синтетическими стимуляторами страха и веры, которые только и могли заставить его продолжать сопротивление. Правда, направление пропаганды претерпело некоторые изменения по сравнению с первыми днями вторжения. Прежде основной упор делали на надежду: обещали секретное оружие и секретные армии, которые неожиданно появятся на фронте и разгромят союзников одним смертоносным ударом. Секретное оружие появилось и исчезло, но тень поражения становилась все ближе и темнее. Обещания секретного оружия пришлось приглушить и сделать особое ударение на страхе: страхе разрушения Германии, страхе насилия над женщинами, страхе мести советских большевиков. И Геббельсу удалось раздуть истерию. Для того чтобы запугать, пристыдить и удержать на передовой немецкого солдата, выпустили листовку «Вахта на Рейне».

Под изображением средневекового германского воина, в латах, плаще и с мечом в руке несущего вахту на Рейне, среди прочего было написано:

«Друзья, враг планирует обогнуть «Западный вал» там, где мы стоим, форсировать Рейн и войти в Германию!

Неужели наш народ, наши семьи пять лет страдали впустую?

Неужели мы допустим, чтобы они бедствовали и голодали среди руин наших городов в завоеванной Германии?

Вы хотите отправиться в Сибирь рабами?

Что вы на это ответите?

Никогда этого не будет.

Никогда героические жертвы нашего народа не окажутся напрасными!

Солдаты, все теперь зависит от вашего мужества! Борьба с врагом, все еще более сильным, невероятно трудна, но для всех нас нет другого пути, кроме как сражаться врукопашную, если потребуется!

Лучше быть мертвецом, чем рабом!

А потому несите вахту на Рейне твердо и преданно».

Или возьмем менее цветистый, но похожий образец пропагандистских трудов. Документ называется «Военные цели врага».

Здесь делаются попытки логично и беспристрастно изложить цели союзников:

«В мае 1944 года Советский Союз предложил своим союзникам план, по которому все солдаты немецкой армии считаются военнопленными и организуются в трудовые батальоны для принудительного труда в Советском Союзе. США и Англия безоговорочно согласились с этим планом.

Более того, США потребовали нарушить географическую целостность Германии коридорами, населенными не немцами. Они намереваются передать эти сектора «населению с более мирными склонностями», оставляя Германию беззащитной и порабощенной.

Между Москвой, Лондоном и Вашингтоном существует полное согласие по вопросу уничтожения национальной гордости немцев:

1. Они собираются не заключить мир с Германией, а навеки оккупировать страну.

2. Они намереваются принудить немецких женщин к бракам с солдатами оккупационных войск.

3. Немецких детей будут воспитывать, отобрав у родителей...

Несомненно, они планируют уничтожить не только национал-социализм, но и всю немецкую нацию.

Тот, кто в грядущие недели и месяцы не выполнит свой долг до конца, поможет претворить эти намерения врага в страшную реальность».

Но одних уговоров и пропаганды было недостаточно для того, чтобы немецкий солдат продолжал защищать дело, безнадежность которого начинал сознавать. Требовалось нечто более конкретное. И оно явилось в форме приказа самого жуткого сеятеля массовой смерти Генриха Гиммлера, который принял на себя командование армией резерва после покушения на фюрера 20 июля. Приказ был кратким и недвусмысленным:

«Рейхсфюрер СС. 10 сентября 1944 года.

Некоторые ненадежные элементы, похоже, верят, что война для них закончится, как только они сдадутся во вражеский плен.

Вопреки этому убеждению, следует отметить, что каждый дезертир будет привлечен к ответственности и понесет справедливое наказание. Более того, его позорное поведение приведет к самым суровым последствиям для его родных. После подтверждения факта дезертирства они будут расстреляны без суда и следствия.

(Подпись) Гиммлер».

Не боясь ошибиться, можно сказать, что один этот приказ сделал гораздо больше, чтобы удержать немецких солдат в строю, чем любые напоминания о долге и патриотизме. Если человек, как правило, может рискнуть своей жизнью и репутацией, очень немногие способны рисковать жизнями близких. Практичный Гиммлер знал, что террор гораздо эффективнее увещеваний. Запугав всю Европу, он, не колеблясь, использовал те же методы против собственного народа. И добился результатов. Ситуация, грозившая стать неконтролируемой, стабилизировалась; процент дезертиров стал вполне приемлемым. Солдаты, оставившие в рейхе семью и дом, отказались от планов перебежать к врагу и смирились с неумолимой судьбой. Однако в последние дни войны солдаты жадно слушали новости: как только их родной город благополучно переходил в руки врага, собирали вещмешки и дезертировали при первом удобном случае.

Однако, как вскоре выяснилось, даже безжалостность Гиммлера не смогла полностью остановить дезертирство. Уменьшила, но не остановила. Не немцы и одинокие мужчины, не имевшие близких родственников в рейхе, продолжали без колебаний покидать ряды вермахта. А если положение становилось невыносимым, то опасную грань переходили и семейные. О возрастающей жестокости решения проблемы дезертирства говорит воззвание, зачитанное всему личному составу 18-й фольксгренадерской дивизии, сражавшейся против американцев в Айфеле:

«Штаб 18-й фольксгренадерской дивизии,

ноябрь 1944 года

Фольксгренадеры!

Из наших рядов дезертировали предатели. Они перешли на сторону врага. Их имена:

фольксъефрейтор (капрал) Гайгер, Ойген

фольксгренадер Эссман, Иоган

фольксгренадер Вальцкивиц, Антон

фольксгренадер Гроналевски, Винцент

фольксгренадер Кобила, Пауль

фольксгренадер Вольф, Казимир

Эти ублюдки выдали врагу важные военные тайны. В результате в последние дни американцы вели прицельный артиллерийский огонь по вашим окопам, вашим бункерам, вашим ротным штабам, вашим полевым кухням и вашим линиям связи. Лживые еврейские клеветники насмехаются над вами в своих листовках, пытаются подбить и вас стать ублюдками. Пусть они изрыгают яд!

Мы твердо стоим на границе Германии. Смерть всем врагам, ступившим на немецкую землю.

Что касается презренных предателей, забывших о собственной чести и чести своей дивизии, мы позаботимся о том, чтобы они никогда не увидели свой дом и своих близких. Судьба народа никогда не зависела от предателей и ублюдков. Настоящий немецкий солдат был и есть лучший в мире солдат. Под его защитой ничто не грозит фатерланду.

Нас ждет великая победа.

Да здравствует Германия! Хайль фюрер!

(Подпись) Хофман-Шонфорн, полковник».

Вот так комплектовалась оборона линии Зигфрида в месяцы после поражения во Франции. Правда, удерживалась она не везде; никакими угрозами Гиммлера и обещаниями Геббельса невозможно было остановить все более мощный натиск союзных войск. 21 октября 1944 года после восьмидневной атаки американцы вынудили капитулировать Ахен, первый крупный немецкий город, сдавшийся союзникам. Поскольку Ахен был одним из узлов обороны линии Зигфрида, Гитлер требовал, чтобы город удерживали до последней возможности. Однако эта крепость пала, как только комендант Ахена решил, что с него хватит. Перед официальной капитуляцией в речи, обращенной к гарнизону, эмоциональный комендант города полковник Герхард Вильк изложил свою собственную трактовку выражения «сражаться до конца» следующими словами:

«Доблестные немецкие солдаты,

обращаюсь к вам в этот горький час. Я вынужден капитулировать, так как у нас иссякли боеприпасы, продовольствие и вода. Я понимаю, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Я нарушаю приказы, требующие сражения до последнего человека... Я желаю вам здоровья и скорейшего возвращения в наш фатерланд. Когда закончатся военные действия, вы поможете возродить Германию. Американский командующий запретил мне произносить слова «Зиг Хайль» и «Хайль Гитлер», но они останутся в наших сердцах».

Упорное сопротивление немцев по всему Западному фронту неизбежно осложнило зимнюю кампанию. По плану генерала Эйзенхауэра, адаптированному к сложившейся ситуации, предстояло продвинуться к Рейну и закрепиться на его западном берегу «от устья до (минимум) Дюссельдорфа, Бонна или даже Франкфурта», а затем произвести крупномасштабное продвижение в Германию. В соответствии с этим планом, 1-я канадская армия и 2-я британская армия на севере преодолели немецкое сопротивление к югу от Мааса к 9 ноября и западнее Мааса к 4 декабря.

1-я и 9-я американские армии вели тяжелые бои восточнее Ахена в районах Гайленкирхена, Эшвайлера и леса Хюртгенвальд. Жуткая погода, укрепления линии Зигфрида и немецкие солдаты, защищавшие границы родины, замедляли наступление и приводили к огромным потерям. Наступление началось 16 ноября, лишь к 3 декабря союзники достигли реки Рур, а до Рейна оставалось еще 25 миль заболоченной местности. Кроме того, дальнейшему продвижению союзников угрожали плотины Шмидта, представлявшие немцам прекрасную возможность отрезать форсировавшие реку союзные войска с запада и поймать их в ловушку, затопив долину. Для устранения этой опасности 13 декабря 1-я американская армия предприняла попытку захватить плотины, но еще до завершения этой операции пришлось отражать немецкое контрнаступление в Арденнах.

Южнее другие союзные армии, претворяя в жизнь план генерала Эйзенхауэра, попытались добраться до западного берега Рейна. Преодолев фанатичное сопротивление курсантов офицерского училища, 3-й американской армии в конце концов удалось занять город Мец 22 ноября, но в районе Саарлаутерна американцы натолкнулись на самые мощные укрепления линии Зигфрида и преодолевали лабиринт бункеров и фортов с огромным трудом и тягостной медлительностью. На пути к Рейну в районе Вогез части 6-й союзной группы армий добились заметного успеха. 7-я американская армия дошла до Рейна 23 ноября, захватив город Страсбург, а 1-я французская армия еще раньше прорвалась через Бельфорский проход и вышла к реке 20 ноября. Добравшись до Рейна, 7-я американская армия двинулась вдоль реки на юг, а 1-я французская армия – на север. Целью этого маневра было окружение немецких войск, все еще сопротивлявшихся западнее Рейна. К середине декабря союзникам удалось подавить сопротивление в этом районе, кроме довольно большого плацдарма близ Кольмара, который еще долго приносил много неприятностей, пока не был ликвидирован.

В период этих упорных боев у немецких войск на западе была единственная цель: «Не пустить врага на немецкую землю и выиграть время». Рубеж удерживали весь октябрь и ноябрь, но дорогой ценой: за два месяца еще 175 тысяч немцев попали в лагеря для военнопленных, доведя общую цифру до 750 тысяч. Ежедневные потери в 6 – 7 тысяч не могли не сказаться на уже невысоком боевом духе немецких солдат. Армия не может все время терпеть поражения. Иногда должны быть победы или что-то похожее на победы. Немецкое верховное командование прекрасно это понимало и, воспользовавшись облачными днями ноября и декабря, втайне приложило грандиозные усилия, чтобы подарить такую победу немецкому народу к Рождеству. 16 декабря 1944 года немцы начали наступление в Арденнах.

Часть шестая КОНТРУДАР

Глава 26 НАСТУПЛЕНИЕ В АРДЕННАХ

Оперативные приказы не оглашались до последней минуты. А когда приказы начали сыпаться один за другим, все поняли: что-то случилось или вот-вот случится. «Солдаты Западного фронта, ваш великий час настал, – вещал главнокомандующий запада фельдмаршал фон Рундштедт. – Наконец мы поднимаем занавес, скрывавший наши приготовления». В то же время командующий группой армий «Б» фельдмаршал Модель кричал: «Мы не разочаруем фатерланд и фюрера, выковавшего меч возмездия... Нет в мире лучше солдат, чем мы, солдаты Айфеля и Ахена». В то же время генерал фон Мантейфель, новый командир 5-й танковой армии, призывал: «Вперед, марш, марш! В память наших павших товарищей, а следовательно, по их приказу, во славу традиций нашего славного вермахта!» И что все это означало?

На этот вопрос могли ответить четыре американские дивизии, растянувшиеся узкой лентой в секторе Айфель – Арденны унылым утром 16 декабря 1944 года. Ледяную тишину лесистых Арденн неожиданно разорвали грохот орудий, лязганье танковых траков, рев моторов, пулеметные и автоматные очереди. Из густого тумана выползли сотни танков, вышли тысячи пехотинцев. Они надвигались с ошеломительной силой и быстро раздробили передний рубеж американских войск. Быстро подавив отдельные узлы сопротивления, немецкие танковые колонны наступали по узким, обледеневшим дорогам и менее чем через сорок восемь часов преодолели от 10 до 15 миль в глубину по линии фронта протяженностью около пятидесяти пяти миль от Ахена до Трира.

В штабе верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами из первых же донесений материализовалась картина хаоса. Деревни, первыми встретившие вражеские атаки, еще удерживались; но другие, находившиеся гораздо дальше от линии фронта, оказались в руках немцев; сотни танков беспрепятственно шли извилистыми путями на запад; диверсанты в американской форме и на американских джипах мчались впереди наступающих немецких войск, наводя ужас и неразбериху; парашютистов находили в самых невероятных местах. Ясно было лишь одно: вермахт начал поразительное по масштабам контрнаступление, поставив все на одну карту. Уже к полуночи 16 декабря союзная разведка идентифицировала и нанесла на оперативные карты десять пехотных, пять танковых и одну парашютно-десантную немецкие дивизии[16].

Еще до начала контрнаступления было очевидно: за линией Зигфрида что-то назревает. Всю предшествующую неделю воздушная разведка отмечала оживление на шоссейной и железной дорогах вдоль долины Рейна; комплектовались боевыми расчетами артиллерийские позиции; шпионка из Битбурга сообщила о необычайно большом количестве понтонов и небольших судов, направлявшихся на запад, и прибытии из Италии новых дивизий 10 декабря; моральный дух последних немецких военнопленных был на удивление высоким, многие из них говорили о грядущем наступлении между 17 и 25 декабря и захвате Ахена как рождественском подарке фюреру. В дополнение к этой информации стало известно, что 6-я танковая армия СС, в которую входили 1-я, 2-я, 9-я, 10-я и 12-я танковые дивизии СС, переформировывалась после отступления из Франции, а в первую неделю декабря большинство ее частей сосредоточилось на территории между реками Рур и Рейн. Также стало известно, что за линией Зигфрида появились пехотные и танковые соединения, о которых ничего не было слышно после событий в Нормандии. Все эти предвестники казались грозными, и в сводке разведотдела 1-й американской армии уже за несколько дней до начала событий был сделан вывод о подготовке немцев к крупномасштабному контрнаступлению. По прогнозам разведчиков, в контрнаступлении между реками Рур и Эрфт задействовали крупные танковые соединения при поддержке «всех сил, какие враг сумеет наскрести». Таким образом, масштаб и характер арденнского наступления были спрогнозированы достаточно точно, но в месте ошиблись.

Союзное командование было захвачено врасплох тем, что немецкое верховное главнокомандование рискнуло начать контрнаступление в местности, совсем не пригодной для крупномасштабных танковых маневров. Лесистые горные теснины с узкими, извилистыми, заснеженными дорогами были идеальными для противотанковой обороны. Один застрявший в непролазной грязи или подбитый танк надежно блокировал путь остальным. Продвижение по мягкой почве окрестных полей также создавало определенные трудности для бронетехники. И если главным элементом любого немецкого контрнаступления считалась скорость, то зимние Арденны вряд ли были идеальным местом.

Аргументацию союзников ясно изложил в своем докладе генерал Эйзенхауэр:

«В моем штабе и штабе 12-й армии предчувствовали возможность немецкого контрнаступления через Арденны, поскольку по всему фронту американские войска были растянуты слишком узкой полосой для обеспечения нашего наступления, а фельдмаршал фон Рундштедт постепенно перевел в этот тихий сектор шесть пехотных дивизий – гораздо больше, чем ему требовалось для обороны. Однако вероятность крупномасштабного зимнего наступления в этом регионе всерьез мы не рассматривали, будучи уверенными, что сможем справиться с любой подобной попыткой, а результаты в конечном счете окажутся катастрофическими для Германии». Как мы увидим, мнение генерала Эйзенхауэра поддерживали и союзники, и немцы.

Идея о наступлении в Арденнах не принадлежала высшим командующим на западе: ни фон Рундштедту, ни Моделю, ни Зеппу Дитриху. Все они, как и стратеги западных союзников, считали подобную затею неосуществимой. Однако никто их мнение не спрашивал и не выслушивал; им приказали, и они повиновались. Этот план был рожден интуицией. А когда в дело вступает интуиция, логике и военной целесообразности места не остается. Геринг утверждал: «Фюрер все спланировал сам. Этот замысел и этот план принадлежали ему одному».

В конце сентября, когда немецкие армии едва достигли сравнительно безопасного «Западного вала», Адольф Гитлер вызвал к себе генерал-полковника Йодля и изложил идею контрнаступления через Арденны с целью захвата Антверпена, которая пришла ему в голову после того, как он оправился от приступа желтухи. Любители выискивать символы, выражающие связи объектов и явлений, могут найти особый смысл в той цепи событий. Йодль счел идею вполне разумной и взялся за разработку деталей. В результате появился план бронетанкового броска через труднопроходимые Арденны с целью захвата мостов на реке Мез между Намюром и Льежем. После стремительного пятидесятимильного рывка и завоевания плацдармов на западном берегу Меза (Мааса) танковые дивизии должны были продолжать наступление в северо-западном направлении и захватить города Брюссель и Антверпен. Как надеялись немцы, этот дерзкий маневр отрежет союзные войска от главной базы снабжения в Антверпене, а также позволит окружить все британские и канадские формирования 21-й группы армий фельдмаршала Монтгомери, стоявшие в то время на берегах Мааса. Успех операции всецело зависел от ее полной неожиданности. Предполагалось, что шок парализует американские войска на срок, который позволит танковым авангардам достичь Меза к концу второго дня наступления.

В этом амбициозном контрнаступлении должны были участвовать не менее двадцати четырех дивизий, десять из них – танковые. Ядро пехотных дивизий составляли фольксгренадерские, чей личный состав в массе своей еще не участвовал в боевых действиях. Фактически почти каждая часть была пополнена и переформирована после разгрома во Франции либо скомплектована из второсортных людских ресурсов, привлеченных последней всеобщей мобилизацией. В результате была создана группа недостаточно тренированных и абсолютно не приспособленных для поставленной задачи дивизий.

Оперативный приказ провоцировал состязание СС и армии. Северная половина сектора отводилась недавно сформированной 6-й танковой армии СС, в которую входили все танковые дивизии СС, воевавшие в Нормандии, парашютно-десантная дивизия и несколько фольксгренадерских дивизий. Эту армию должен был вести в наступление обергруппенфюрер (генерал-полковник) Дитрих, в чьем штабе служили только офицеры СС. Дитрих неутомимо восстанавливал эту армию с того момента, как союзники вытеснили его из Франции, прорвав фронт в Кане, на Сене и Сомме.

За южную половину сектора отвечала возрожденная 5-я танковая армия, как и ее партнер, состоявшая из пяти танковых дивизий, вновь сформированных после разгрома во Франции. Занимать позиции, которые обойдут танки, должны были фольксгренадерские дивизии. Эту армию вел генерал фон Мантейфель, тощий, длинноносый, очень похожий на задумчивого, печального священника.

Следовавшая за 5-й танковой армией 7-я армия должна была запечатать пехотными дивизиями южный край выступа, обезопасив его от любых попыток прорыва на север 3-й американской армии генерала Паттона. Парашютный десант поддерживал захват важнейших перекрестков, мостов и создавал сумятицу в тылах союзников, для чего предназначалась и особая танковая бригада экспертов-диверсантов и знающих английский язык немцев, переодетых в американскую военную форму. Далее мы подробнее расскажем об этих особых частях. Также ожидалось, что наконец очнется и окажет активную поддержку наземным войскам немецкая авиация.

Основные ударные силы должны были сосредоточиться за 6-й танковой армией СС, которой предстояло первой достичь Меза, форсировать реку между Юи и Льежем, а затем пробиваться к своей главной цели – Антверпену. Выбор на главную роль эсэсовцев послужил главной причиной провала всей операции. По свидетельству фон Рундштедта, основой плана был разворот войск с юга в направлении Льежа и Антверпена. 5-я танковая армия на юге нуждалась в особом усилении. Однако Гитлер, доверявший СС больше, чем регулярной армии, стремился к тому, чтобы любой успех контрнаступления был приписан войскам, преданным режиму, а потому потребовал послать все основные ресурсы в 6-ю танковую армию СС Дитриха. Этот приказ вышел в начале наступления, но, даже когда дивизии СС безнадежно завязли и единственным шансом на успех было усиление 5-й танковой армии, все резервы отдали Дитриху. Как сказал фон Рундштедт, это было «главной ошибкой, решившей судьбу всего наступления».

Беда с дерзким замыслом Гитлера захватить американцев врасплох в Арденнах и отвоевать Антверпен заключалась в том, что к концу 1944 года для его выполнения у немцев уже не осталось необходимого вооружения, материальных ресурсов и закаленных в боях солдат. Но непрерывное уменьшение численности немецких войск в октябрьских и ноябрьских боях ясно показало, что продолжение оборонительной войны главных проблем не решит. Необходимо было что-то делать. Но что и когда? Идея Гитлера понравилась всему берлинскому военному окружению вождя.

«Я полностью согласился с необычайно дерзким планом Гитлера по захвату Антверпена, – объяснял генерал-полковник Йодль, – так как мы находились в отчаянной ситуации, и единственным выходом из нее было отчаянное решение. Продолжая оборонительные действия, мы не могли избежать нависшего над нами рока. Только наступлением можно было что-то спасти».

Фронтовые командующие, которых еще в октябре проинформировали о предстоящем наступлении и которым предстояло его осуществлять, были настроены не так оптимистично, как Гитлер и Йодль. В общих чертах соглашаясь с необходимостью наступления до весны, они понимали, что план, предложенный верховным командованием, слишком амбициозен для имеющихся в наличии сил.

«Я решительно возражаю, когда идиотскую операцию в Арденнах называют «наступлением Рундштедта», – сказал главнокомандующий на западе. – Это совершенно неправильное название. Я не имею ничего общего с этой операцией. Она свалилась на меня в виде подробнейшего приказа. Фактически, как только мы отошли к «Западному валу», я начал готовить собственное ограниченное наступление. Мне казалось, что захваченный американцами выступ к Кельну в районе Ахена вполне можно откусить одновременными атаками с севера и юга. Ограниченное наступление, в случае успеха, ослабило бы американцев, а мы захватили бы Ахен и, вероятно, расстроили планы их зимнего наступления. Я верил, что у нас достаточно сил для такой операции, даже попросил свой штаб разработать план. Однако этой операции не суждено было состояться, поскольку у Гитлера были другие идеи.

Когда мне впервые сказали о предполагаемом наступлении в Арденнах, я возражал энергичнейшим образом. Мы были слишком слабы для далеко идущих планов. Взамен я предложил свой план наступления на Ахенский выступ, но мое предложение отвергли, как и все мои возражения против плана Гитлера. Мне лишь оставалось подчиниться. Это была совершенно бессмысленная операция, а самое глупое в ней – Антверпен, как цель. Нам следовало бы на коленях благодарить Господа, если бы мы добрались до Меза. Антверпен был недосягаем».

Мнение фон Рундштедта твердо поддержал фельдмаршал Модель, который, как главнокомандующий группой армий «Б», должен был руководить всеми тремя наступающими армиями. Йодль признал:

«Модель считал, что Антверпен слишком далек и недостижим; а если сначала не разгромить союзные войска вокруг Ахена, они будут представлять серьезную угрозу нашему наступлению. Гитлер и я полагали, что нам не разгромить многочисленные и хорошо вооруженные союзные войска в районе Ахена. Мы думали, что наш единственный шанс – внезапная операция, в ходе которой мы перережем линии снабжения союзников в Ахене и таким образом нейтрализуем их».

Но красноречивее всех возражал обергруппенфюрер Зепп Дитрих, которому сообщили о его следующем задании в разгар переформирования разгромленных танковых дивизий СС. Эта новая армия должна была наступать через Арденны, завоевать плацдармы на Мезе между Льежем и Юи, а затем продвигаться на северо-запад вдоль линии Сен-Тронд – Эршо – Антверпен. «Я так разозлился, узнав об этих планах, – с горечью заметил Дитрих, разводя руки и надувая щеки, чтобы показать, как именно он разозлился. – Я должен был – всего лишь! – форсировать реку, захватить Брюссель, продвинуться дальше и захватить порт Антверпена. И все это в декабре, январе и феврале – в самые отвратительные три месяца года; через Арденны, где снега по пояс и невозможно развернуть танки хотя бы по четыре в ряд, не говоря о продвижении шести танковых дивизий; где светает после восьми утра и темнеет в четыре часа дня, а мои танкисты не могут воевать по ночам; с дивизиями, только что переформированными и состоящими из необстрелянных новобранцев; и в Рождество». На последних словах голос Дитриха дрогнул, как будто это был самый душераздирающий аргумент.

Дитрих отправился со своими жалобами в ставку Гитлера, где встретился с начальником штаба фельдмаршалом Гудерианом и генерал-полковником Йодлем. «Я не смогу это сделать, – заявил им Дитрих. – Это невозможно». Но те лишь пожали плечами: «Это приказ фюрера». На том все закончилось.

Как только приняли решение провести операцию по первоначальному замыслу Гитлера, встал вопрос о строжайшей секретности: успех зависел от внезапности. Всех офицеров, подключенных к планированию операции, заставили подписать документ, по которому их ждал военный трибунал, если бы они даже неумышленно раскрыли какую-либо часть плана. Чтобы свести вероятность утечки до минимума, о предстоящем наступлении информировали только тех, без кого нельзя было обойтись при подготовке. Эта мания секретности иногда оборачивалась нелепостями. Даже генерал-полковнику Курту Штуденту, командовавшему группой армий «X» севернее Рура, сообщили о наступлении только 8 декабря, всего за восемь дней до его начала. Генерал Альфред Шлемм, чья 1-я парашютно-десантная армия растянулась на юг до самого Менхенгладбаха, узнал о наступлении только за два дня до его начала, несмотря на то что неделей раньше он получил приказ выделить в распоряжение фельдмаршала Моделя всех самых опытных парашютистов.

Такое ревностное сохранение тайны повлекло неприятные последствия для самих немцев. Парашютистов инструктировали за несколько часов до выброски, и даже тогда не упоминали названия городов. Поэтому многие десантники понятия не имели, куда их сбросят и в чем состоит их боевая задача. Офицерам на передовой передали приказы 15 декабря; у них практически не было времени изучить местность и должным образом проинструктировать своих солдат. В результате первый день наступления стал шедевром сумятицы и неразберихи. Никто не знал, когда и где появятся люфтваффе. Действия военной авиации и сухопутных войск были совершенно не скоординированы, и многие из сэкономленных Герингом самолетов были сбиты бдительными немецкими зенитчиками, давно привыкшими к тому, что все самолеты в небе принадлежат союзникам.

Совещания в эти дни проводились в избытке. В штабе главнокомандующего войсками на западе, находившемся теперь в Цигенберге, фон Рундштедт, Йодль и Модель сосредоточенно изучали карты, до мельчайших деталей разработанные для них в Берлине. Поскольку успех операции очень сильно зависел от метеоусловий, точнее, от того, смогут ли союзные самолеты подняться в небо, наступление первоначально назначили на конец ноября, когда ожидалась самая плохая погода. Однако вскоре стало ясно, что к этому сроку переформирование танковых и пехотных дивизий закончить не успеют, и наступление отложили до середины декабря. На этот период метеорологи пообещали Гитлеру четыре-пять дней густого тумана.

12 декабря командиры дивизий, корпусов и армий, задействованных в операции, были вызваны в штаб фон Рундштедта в Цигенберг. Это таинственное совещание прекрасно описано генерал-лейтенантом Фрицем Байерлайном, чья перевооруженная учебная танковая дивизия позже получила задание захватить Бастонь. Он вспоминал:

«О наступлении я впервые узнал в Цигенберге. После обеда нас пригласили на специальный инструктаж. У нас отобрали личное оружие и портфели, погрузили в автобус и полчаса катали по окрестностям. Затем нас ввели в большой зал. Вдоль стен стояли охранники-эсэсовцы и следили за каждым нашим движением. Затем в сопровождении фельдмаршала Кейтеля и генерала Йодля вошел Гитлер.

Гитлер, выглядевший больным и сломленным, начал зачитывать длинный доклад по бумажке. Его речь длилась два часа, все это время мне было не по себе. Под подозрительными взглядами охранников я боялся даже достать носовой платок из кармана. Гитлер разглагольствовал почти час, вспоминая, что он и его нацистская партия сделали для Германии за прошедшие двенадцать лет.

Затем он приступил к деталям Арденнского наступления, перечислял задействованные формирования и наши задачи. Целью наступления был захват Антверпена через четырнадцать дней и одновременное окружение 21-й группы армий Монтгомери в Голландии. Потеря такого огромного контингента заставила бы Канаду выйти из войны, а США серьезно задумались бы, стоит ли продолжать военные действия. Гитлер также поразил нас заявлением о том, что, если наступление провалится, последствия для Германии будут тяжелейшими. При этом Кейтель и Йодль одобрительно кивали. Фюрер пообещал нам достаточное количество горючего и 3 тысячи самолетов прикрытия. Когда Гитлер закончил речь, фон Рундштедт от имени генералов поклялся в верности фюреру и заверил, что на этот раз они не подведут».

Однако, несмотря на заверения фон Рундштедта, наступление недолго оправдывало оптимистические надежды Гитлера. Хотя отдельные танковые передовые отряды умудрились в первые же дни вырваться далеко вперед, основные силы продвигались с большим трудом. По плану операции, два важных коммуникационных центра Сен-Вит и Бастонь следовало захватить в первый же день, но американцы сопротивлялись упорно и эти пункты не сдали. 6-я танковая армия СС должна была прорваться к Вервье на дороге в Льеж, открыв путь к Мезу особой бригаде диверсантов в американской военной форме и танкам, однако ее атака захлебнулась в Сен-Вите. 5-я танковая армия, вначале наступавшая успешнее своего северного соседа, через сорок восемь часов была еще далека от Меза и сильно отставала от графика.

Тем не менее, немцы, благодаря преимуществу в численности, значительно продвинулись в направлении Бастони, пройдя миль двадцать на запад от стартового рубежа. Признавая важную роль Баст