«Отмщённый»

- 1 -
Кирилл Казанцев Отмщённый

«Существуют разные лекарства от любви, но нет ни одного надежного».

Ф. Ларошфуко

Белокаменный дом на краю соснового бора сотрясался от веселья. Гоготали мужики, смеялась и срывалась на визг женская половина собрания. Гремела музыка, но за вселенским ором она терялась, был слышен только барабан. Гуляла небольшая, но дружная компания. Выстрелила пробка – и веселье достигло космических высот. Кому-то из присутствующих не подфартило – облили шампанским.

– Все в баню! – хохотал мужчина. – Все в баню! Открываем банно-прачечный комбинат! Люсьен, ты в этой мокрой блузке просто неотразима!

– А пить и есть я за вас буду? – возмущался другой. – Никаких бань! Вы только полюбуйтесь на это гастрономическое изобилие! А ну-ка, Аделаида Юрьевна, открывайте ваш вместительный ротик, отведайте нашего эксклюзивного морского гада!

– Я больше не могу! – стонала женщина. – Я такая толстая! Пощадите, господин майор!

– Сами виноваты, душечка! Надо больше есть и меньше жрать! – надрывался остряк. – И тогда вы будете в отличной спортивной форме! Мужчины, вы готовы уничтожить наши скромные алкогольные запасы?

– Подполковник, опомнитесь! – смеялся обладатель густого тенора. – Если все это выпить, похмелья точно не будет!

Сомкнулся хрусталь, веселье разгоралось.

– За полицию! – гремели тосты. – За жизнь без правок и купюр!

– За схематизм в работе! – вставлял остряк, вызывая новую порцию хохота.

В гостиной бельэтажа было весело, гости активно расслаблялись. Заскрипела дверь, выходящая на балкон второго этажа, и на террасу, опоясанную вычурной оградой, вывалился в меру упитанный мужчина. Он шумно отдувался, икал. Привалившись к перилам, он издал громогласный отпугивающий звук, сплюнул под балкон. Вслед за ним объявилась нескладная блондинка в мокрой блузке и короткой юбке. Такое ощущение, что ее пинком спровадили из гостиной. Блондинка перебрала, она подбежала к перилам и чуть не вывалилась наружу. Вцепилась в ограждение, погрузилась в подвешенный горшок с гортензией. Девицу рвало и тянуло вниз. Мужчина с ярко выраженной харизмой в мясистом лице оторвался от перил, схватил ее сзади, чтобы удержать. Два тела сомкнулись. Мелькнула несерьезная мысль: а почему бы не воспользоваться ситуацией – как сказал бы гаишник, «методом частичной погрузки»? Девица, хоть и мучилась, но явно не возражала – объемные чресла стали совершать волнообразные движения.

– Держите меня, Дмитрий Аверьянович, держите… – хихикала она. – Фу, какая гадость эта ваша гортензия, господин полковник… – Она потешно скривила носик. – Вы ее нефтью поливаете?

Полковник полиции опомнился – он еще не настолько пьян, чтобы позариться при «невыясненных» обстоятельствах на такую посредственность. Есть и интереснее кандидатуры, лучше приберечь силы. Он отступил от девицы, развернул ее и чувствительным шлепком отправил в проем – где за мутным стеклом и «предбанником» веселились коллеги по управлению и работницы нелегкой профессии из Дубны (из тех, что «зарабатывают, глядя в потолок»). Гуляй, родная, как там тебя по батюшке… Девица обиженно вскричала, но подчинилась воле хозяина. Появление «невостребованной» блондинки в компании встретили бурными аплодисментами. Хорошо-то как! Прошла икота, свежий воздух и порывистый ветерок включили мозги и отрезвили. Полковник Глотов Дмитрий Аверьянович, начальник Литвиновского РОВД – 45-летний, основательный, уверенный в себе мужчина – взялся за перила, вдохнул живительный воздух полной грудью. Пара минут покоя – очень кстати.

– А где же наш незаменимый? – надрывался в гостиной опьяневший коллега – начальник следственного отдела Пыхтеев. – Дмитрий Аверьянович, ты где?!

– Не такой уж он незаменимый! – хихикал заместитель Глотова майор Гурченко. – Так, временно исполняющий обязанности незаменимого! Дмитрий Аверьянович, ты где? Ушел на базу? Господствуешь над хаосом?

– Скоро буду! – прорычал Глотов.

Он щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету. Бодрый ветерок изгонял из головы накопившуюся дурь. За спиной в гостиной шумели коллеги. Майор Ходасевич щипал за выпуклые места пышнотелую Аделаиду Юрьевну и манерно недоумевал: почему считается, что грешить – это плохо? Грешить – это прекрасно! С балкона бельэтажа открывался приятный вид на сосновый бор, залитый желтоватым лунным светом. Не за горами полночь – самое время для шумной гульбы. Потревожить соседей Дмитрий Аверьянович не боялся – он плевал на соседей. Да и где тут соседи? До ближайших – метров двести. Участки нарезались хаотично – на берегу петляющей речушки, заросшей камышами. Владения полковника насчитывали полтора гектара. Ухоженный сад, прорезанный плиточными дорожками, бревенчатая сауна с игровыми комнатами, теннисный корт, временно пустующие добротные постройки, в которых предполагались конюшни. Территорию имения опоясывала решетчатая ограда. С севера ее подпирал щедрый на маслята хвойник, на юге протекала юркая Шаманка. Райский уголок располагался на севере Подмосковья, вблизи границы с Тверской областью – здесь еще остались уголки нетронутой природы. Помимо «поселка для богатых», разбросанного по равнинной местности, за бором имелась загнивающая деревня Нахапетовка, несколько хуторов, живописные озера – и все это благолепие окружали смешанные леса. Дороги в районе были преимущественно грунтовыми. Хорошее асфальтовое покрытие длиной в четыре километра соединяло лишь упомянутый поселок «особо продвинутых» с федеральной трассой, разрезающей райцентр Литвиново. Последний считался оплотом цивилизации на севере области, был известен своими институтами Академии сельскохозяйственных наук и возведенными корейцами автосборочными цехами.

Полковник выкурил половину сигареты, щелчком избавился от окурка – в этот момент под домом что-то промелькнуло. Дмитрий Аверьянович перегнулся через перила. Все чисто – клумбы, лохматый клематис, монументальная ваза на крыльце, в которую так удобно бросать окурки. Могло и показаться. Или кошка шмыгнула от акации к беседке. Кошкам ведь не прикажешь. Он всматривался в полумглу. Свет из окон первого этажа на улицу почти не поступал. Двери открыты. Двери дома всегда открыты. Кто, если он в своем уме, посягнет на собственность полковника полиции, у которого все схвачено не только в районе, но и в Белокаменной? Дмитрий Аверьянович покатал комок слюны на языке, выстрелил им в вазу. А в гостиной врубили на полную ритмичный шансон в исполнении «Вороваек», взревела группа поддержки. Видимо, начинался сеанс «одновременного» стриптиза. Полковник ухмыльнулся: «сцена асоциального поведения». И вдруг все звуки как-то отодвинулись, сделались глухими – кто-то закрыл промежуточную дверь. Снова рвется в бой девица, облевавшая его цветок? Не добиться ей этой ночью расположения влиятельного барина! Полковник повернулся, чтобы использовать по назначению коленку. Скрипнула дверь из толстого стекла, и на террасу проникла женщина – сравнительно высокая, фигуристая, черненькая. Заработал процесс слюноотделения. Не та – гораздо лучше! Эту смешливую путану он давно приметил и взял на карандаш. Ирина, или как там ее? Хороша, чертовка, глаза, как светофоры, формы – блеск. Дама в его вкусе – весь вечер строит ему глазки, делает многозначительные пассы в сторону спальни, ждет. И остальные, видя это дело, не претендуют на «даму сердца» босса, довольствуются оставшимся…

Он расплылся в голодной улыбке. Шаловливая кошечка забралась ему под мышку и похотливо заурчала. Подвижные пальчики проникли под рубашку, стали щекотать, побежали ниже – к поясному ремню. Закружилась голова, он схватил ее за плечи, встряхнул, швырнул на каменную стену между перилами и застекленным проемом. Нормальный силовой прием. Дама охнула, он впился жадными губами ей в шею, хотя и понимал, что делает ей больно. Потерпит, знала, куда шла. А не тряхнуть ли стариной прямо здесь, на свежем воздухе? Свои сюда не сунутся, они же не хотят, чтобы их завтра уволили? Романтика, ептыть ее, он еще способен справиться с этим дерьмом…

– Дмитрий Аверьянович, вы такой сильный мужчина… – хрипела Ирина. Ей было трудно говорить, девица задыхалась. – Скажите, пожалуйста, что у нас сегодня – спаривание или спарринг?

Глотов опомнился, ослабил бульдожью хватку.

– Прости, крошка. – Он машинально продолжал ощупывать вздымающиеся формы. – Ты такая… ты такая, чтоб тебя…

– Вы правы, Дмитрий Аверьянович, – хихикнула Ирина. – Я сплошь состою из мест, называемых неприличными словами. Я поддерживаю ваш порыв, но вам не кажется, что здесь… немного неудобно?

– Имеются предложения, мадам? – Проститутка права – душа жаждет праздника, а не «студенческого» перепихона. Порыв иссяк, он начал остывать. Возраст, чтоб его. Да еще супруга так некстати вспомнилась. Сидит одна в элитной новостройке в Литвиново, нервы на кулак наматывает. Прекрасно знает о похождениях благоверного, но чем ответит? На развод подаст? Ага, и будет отнюдь не столбовой дворянкой. Симметричными действиями? В ее-то сорок восемь? Не смешите мои тапочки. О половине нажитого состояния может даже не мечтать, уж он постарается. Работать пойдет? Да в каком столетии она в последний раз работала? Опасность с данной стороны отсутствует, но так неприятно, когда в самый острый момент в мозгу рождаются ее глаза – глубокие, злобные, а порой в них высвечивается такое, что он просто теряется, не знает, как себя вести…

– Пойдемте в спальню, Дмитрий Аверьянович, – урчала чертовка. – Там вы все рассмотрите, изучите, проведете, так сказать, государственную экспертизу…

Полковник не любил, когда его подначивали. Хотя сегодня можно! Он не сдавался, копошился у дамы под блузкой. У кого тут всё на самом высшем уровне? Путь в спальню лежал через гостиную, но это не беда. Можно задержаться, хлебнуть чего-нибудь горячительного для пущей готовности… А в гостиной, похоже, начинались боевые танцы с саблями. Визжали «сеньориты», орали «сеньоры», что-то упало и со звоном покатилось. Танцы в голом виде на столе, какая, право, похабщина. Мулен Руж, блин… Полковник насилу оторвался от сексуальной шлюшки. Ирина тяжело дышала, глаза переливались, как лунные огоньки семафора. Возможно, все это было фальшью, профи знают, как завести клиента. Но внешне все выглядело естественно и волнующе. Прекрасная штука жизнь, мать ее! Полковник впился в горячие уста элитной путаны, чуть не всосал их в себя, потом взял ее за руку и поволок с балкона. Он должен выпить. Он их уволит, если выяснит, что эти проглоты высосали весь «Камю»!

Мужчина с женщиной ввалились в освещенную гостиную. Ведь было что-то в голове: почему так тихо стало? То орут, как пострадавшие от реформы ЖКХ, то в рот воды набрали. Но мысль не задержалась, умчалась, как воробей. Ахнула Ирина, зажала рот ладошкой. Полковник оторопел. Что за лежачая демонстрация? В нарядной гостиной бельэтажа, оформленной «под классику», царило Куликово поле. Какие, на хрен, танцы в голом виде на столе! Перевернутые бутылки, стулья, разбросанные по полу деликатесы. Такое ощущение, что в отсутствие полковника ворвался ураган, прибрал прекрасных дам, а мужскую часть компании расшвырял вместе со стульями. Все четверо участников вечеринки валялись в живописных позах. Начальник следственного отдела Пыхтеев грохнулся вместе со стулом. Он потерял сознание, а из распахнутой глотки все еще торчала пикантная хорватская колбаска. Майора Гурченко шарахнули в висок, когда он пытался встать – был полет, жесткая посадка, майор валялся без чувств среди осколков бутылки, а вокруг все было забрызгано кровью. Ко лбу Ходасевича приклеился лист горчичного салата, но это не придавало ему сходства с римским патрицием. Майора треснули лбом о собственную тарелку, да так и бросили… Все трое валялись без чувств. Признаки жизни подавал лишь подполковник Томский – начальник районного управления собственной безопасности. Ноги подполковника торчали из-за дивана, придвинутого к стене, и как-то судорожно подергивались. Подполковник стонал, умолял его выпустить.

И больше никого! Мужчина с ужасом уставился на женщину. Женщина – на мужчину. Со лба полковника стекал предательский пот, как в сауне. Страх исказил хорошенькую мордочку Ирины.

– Да как же это, Дмитрий Аверья… – Она метнулась к нему, прося защиты, но он оттолкнул ее от себя. К черту баб. Полковника трясло. Кто посмел?! Резкий разворот на триста шестьдесят, ушки на макушке, машинально сжались натруженные кулаки. Прикрытая дверь на лестницу, напротив другая – к спальням второго этажа. Она была открыта, просматривался узкий коридор. Глухие женские крики. Он прозрел: путан не похитили, их заперли в санузле, расположенном в коридоре! Дверь дубовая, не выбьешь. Девицы, судя по всему, и не испытывали желания вырваться на свободу – они вопили от страха, но в дверь не бились. Кто же это содеял? Где эти твари? Обыскивают дом? Видимо, они не знали, что кто-то из участников вечеринки вышел на балкон…

– Дмитрий Аверьянович, что делать? Нужно бежать… – стонала, исходя страхом, Ирина. Глотов опомнился, бросился к угловому письменному столу, попутно вытрясая из кармана связку ключиков на карабине. Полезная привычка все свое носить с собой. Руки дрожали, но он справился с несложным запирающим устройством выдвижного ящика, выхватил миниатюрный семизарядный браунинг, передернул затвор. И сразу полегчало на душе. В загородном доме полковника Глотова было несколько подобных «схронов». Береженого бог бережет. Тайничок в спальне, а также в кабинете на первом этаже… Ирина вскричала, когда он машинально направил на нее ствол. Полковник совладал с собой, угомонил сердцебиение. Он мент или кто? Он не просто влиятельный офицер полиции, он ВООРУЖЕННЫЙ офицер полиции! Он в скором времени – генерал, какая сука посмела вторгнуться в святая святых и загубить такую вечеринку?!

– Спокойствие, девочка. – процедил он. – Все в порядке. Держись за меня. И не глупи, усекла?

– Усекла, усекла, Дмитрий Аверьянович, – яростно кивала проститутка. – Я же не дура… Господи боже мой, да как же так…

Полковник лихорадочно озирался. Приложил палец к губам: мол, объявляется минута тишины. В гостиной злоумышленников не было. Дом большой, где их носит? Нужно выбираться. В вестибюле у входа тревожная кнопка: стоит нажать, и через десять минут примчится группа быстрого реагирования – у них свой пост перед выездом на трассу. Но до вестибюля надо добраться. И занять себя чем-то в эти долгие десять минут… Он на цыпочках подбежал к двери, выходящей на лестницу, приоткрыл ее, выставил нос. В смежных помещениях не было света, и такое ощущение, что в темноте кто-то притаился. Дьявол! Он отшатнулся от двери, облизнул соленые губы. Ни разу в жизни Дмитрий Аверьянович Глотов не испытывал такого сумасшедшего страха. Полковника трясло, словно выгнали на мороз в одних трусах. И не только страх – изумление, неверие. Что за гуси залетные, не владеющие информацией? Наркоманы? Чушь. Действовали профи. Конкуренты, закулисные криминальные структуры? Кому в последнее время он перешел дорогу? Что за странный способ сведения счетов? Другая дверь – в коридоре горел свет, скулили женщины, запертые в санузле. Здесь имелся примыкающий коридор, там еще один спуск в вестибюль… Трясся палец на спусковом крючке. Судорожное движение – и произойдет непроизвольный выстрел. Но он пока держал себя в руках, пересек разгромленную гостиную.

– Дмитрий Аверьянович, миленький… – бормотала Ирина. – Можно я девчонок из туалета выпущу? Чего они там сидят?

Глотов задумался. Почему бы и нет, раз такое дело? Пусть дом наполнится веселыми женскими криками. Пусть бегут, куда попало, путаются под ногами у преступников. В этом хаосе он сможет улизнуть. А при нужде – и прикрыться какой-нибудь пышнотелой «бомбой». Он выразительно повел стволом: действуй. Путана кивнула, сделав мину кающейся Магдалины, прерывисто вздохнула и выскользнула в коридор. Не дура и не трусиха. В случае благополучного исхода есть повод к ней присмотреться, взять под свою опеку… Он опасливо шагнул за Ириной. Но снова начиналась какая-то ерунда! Не успел переступить порог, а она уже пятилась обратно, снедаемая ужасом. Обернулась – жуть кромешная в глазах, губы синие, кожа – промокашка. Не такая уж и девочка, – машинально отметил полковник. А в макияже казалась такой юной…

– Там кто-то есть, Дмитрий Аверьянович… – взволнованно выдыхала путана. – Он в коридоре… Стреляйте в него…

Мутный бес вселился в полковника полиции! Злость обуяла. Он мужик или кто?! Взревел с трагическим надрывом и бросился к проему. Оттолкнул визжащую проститутку и с пистолетом вывалился в коридор. Мелькнуло что-то на другом конце – невнятное, лохматое, не сказать, что человек. Он стал палить – выбивал пулю за пулей. Калибр так себе, но в узком пространстве грохотало, как в забое. В тылу визжала Ирина, в носу першило от пороховой гари. Он ничего не понял – куда пропал свет? Дайте свет! Темнота обрушилась, словно глаза лопнули! Злоумышленник ударил по выключателю – за косяком на лестнице. И перепуганная Ирина в гостиной захлопнула дверь. Полковник выпустил еще две пули. Он точно помнил, что в обойме остались еще две, и тут кромешный ужас накрыл саркофагом! Он в панике вертелся, чувствуя, что пули не находят цели, а опасность уже здесь, подкрадывается, шуршит. Этого демона свинцом не взять! Он с воплем бросился вперед, надеясь прорваться, повалить преступника. Но кто-то подставил ему подножку! Этот демон прекрасно видел в темноте! Полковник завертелся, как в центрифуге, ударился виском о стену. Искры брызнули из глаз. Пол перевернулся, он куда-то катился, делал кульбиты, орал, как хряк на бойне. Спасительного пистолета в руке уже не было. А за дверью орали запертые шлюхи – еще бы не орать, когда палят по двери… Финальный удар затылком, и мир распался на составляющие. Он был фактически в ауте, валялся тушей посреди коридора, хотя в сознании ворошился живучий червячок. Зажегся тусклый свет, полковник начал приподниматься. Он не мог валяться, когда вокруг такое. Трещала голова, немели руки, но он обязан был очнуться, предпринять какие-то меры. Только не смерть, он решительно протестует! Радужные круги плясали перед глазами, а дальше расплывалась муть. Из мути вырастало НЕЧТО. Неадекватная фигура в каких-то странных (видимо, маскарадных) обносках. Физиономию существа закрывала безобразная маска. Аляповатое чудище, то ли буйвол, то ли бык, то ли орк – подобные маски продаются в современных торговых центрах – в специализированных отделах для не вполне нормальных посетителей. Но в этот знаковый вечер он отказывался мыслить рационально. Страх давил и размазывал. Он понимал, что в рукопашной проиграет. Не устоит оплывший жирком полковник против существа, вырубившего четырех офицеров полиции. Он отползал, отталкиваясь пятками, шарил по полу, тщась отыскать оброненный браунинг. Пистолета не было. А страшная маска подъезжала, склонялась над ним. Дмитрий Аверьянович захрипел, задергался. Какого черта до него докопались?! Почему эта тварь молчит? Он хотел подняться, достойно встретить противника в собственном доме, но злоумышленник пнул по руке, и полковник сник…

Но что-то изменилось. Замороченный рассудок не сразу осознал. Распахнулась дверь, и тесное пространство огласил истошный женский визг! Из гостиной с занесенной над головой бутылкой виски вынеслась путана. Вот это мужество! Он памятник воздвигнет этой бабе! Она подлетела к неопознанному существу, которое уже простирало длани к горлу полковника, и треснула бутылкой по черепу! Бутылка разбилась. Существо вздрогнуло, как-то осело, стало проваливаться.

– Дмитрий Аверьянович, вставайте, бежим! – визжала «бабочка». Она перескочила через копошащееся тело, схватила полковника под мышки, оторвала от пола. Но мало каши ела, куда ей справиться с таким боровом? А до полковника доходило, как до жирафа. И вдруг дошло! Он зарычал, оторвал от себя женские ручонки, взгромоздился на колени. По коридору расползался запах шотландского виски. Злоумышленник в лохмотьях оставался в сознании! Он тяжело дышал, распрямлял спину. Он тоже взгромоздился на колени, схватился за стену. И вдруг зарычал – глухо, утробно, словно зверь перед прыжком.

– Бегите! – Путана тянула полковника за рукав.

Опомнился: драку не выиграть! А если он тут не один? А если по дому рыщет целая стая ряженых? Ирина уже уносила ноги, вынеслась на лестницу, кубарем покатилась вниз. Полковник, набирая обороты, катился за ней. Молодец, девочка, умница, награжу, отмечу грамотой… Он забыл про боль, хватался за перила, прыгал через ступени. Он догнал эту юркую бабу! Сбил ее, оба покатились, упали под лестницей. Кое-как поднялись, заковыляли в вестибюль. Привычный удар по стене – вспыхнул тусклый канделябр над входом. Не по темноте же шарахаться… Ирина скулила от нетерпения, вырвалась вперед, подбежала к двери из толстого «волнистого» стекла, задергала ручку. Заперто! Не может быть! Полковник раздраженно оттолкнул скулящую особу, схватился за ручку. Почему заперто? Кто распорядился? Бред шизоидный. Впрочем, что тут бредового? Проникнув в дом, злодей нашел ключ в ключнице, вот и заперся, замкнув мышеловку. Он дернул что есть силы за ручку. Китай, разрази его кризис! Треснула конструкция с напылением металла, и дверная ручка осталась у полковника в руках. А дверь оставалась запертой. На окнах решетки, что делать? Ирина завыла, как на луну. До бедной дурочки не доходило, что мишень не она, цель злодея – полковник МВД Глотов! Дмитрий Аверьянович заметался, как загнанная рысь. Злоумышленник еще не спускался – возможно, тянул резину для пущего драматизма или имел проблемы со здоровьем. Пистолет в кабинете! Не выйдет! Кабинет он запер, ожидая гостей, – там компьютер, сейф с документами, на всякий, как говорится, случай, публика та еще. А ключ от кабинета он не хранит на связке… Пропади оно все пропадом! Полковник треснул выдранной рукояткой по стеклу. Не ломается! Что же делать? Звонок другу? Опомнившись, он подбежал к щитку, замаскированному подо что-то лубочно-декоративное, распахнул его, надавил на тревожную кнопку. Есть контакт! Десять минут – и все рассосется. Как бы с пользой их провести? Обезумевшая от страха Ирина повисла у него на руке.

– Дмитрий Аверьянович, миленький, что же делать?

– Отстань от меня, дура! Сними штаны и бегай! – заорал полковник, да с таким бешенством, что девица отшатнулась, задрожали губки. Вот она какая – мужская благодарность. Да пошла она в баню! Страх сжимал тисками грудную клетку. Ничего не происходило, от этого становилось еще страшнее. Срочно наверх – в спальню. Там пистолет в нижнем ящике комода. Занять круговую оборону, отстреливаться… Он метнулся обратно к лестнице, но встал как вкопанный. Совсем плохой на голову стал. Ведь в этом вестибюле еще одна лестница! Два шага налево – и он на цыпочках припустил к простенку, за которым прятался освещенный подъем в северное крыло здания. Путана не отставала, наступала на пятки. Какого черта привязалась? Сообразила, что после удара бутылкой злоумышленник не воспылает к ней теплыми чувствами? По крупному счету, Дмитрию Аверьяновичу было до лампочки. Лишь бы под ногами не путалась. Он карабкался через ступени, страдая одышкой… и вновь застыл как соляной столб. Нижняя челюсть отвалилась от верхней, холодок заскользил по хребту. Видимо, ночной посетитель неплохо разгадывал психологические задачки и имел представление о теории вероятности. Он эффектно вышел из-за поворота, спустился на пару ступеней и встал, расставив ноги. Он вытянул руку с компактным браунингом полковника. Там оставались как минимум два патрона! Полковник окаменел. Он замерзал, превращался в ледышку. Застонала Ирина – тоже приросла к ступеням, не могла пошевелиться. Злоумышленник молчал. Это был, безусловно, мужчина. В рваной замшевой хламиде с обрезанными рукавами, на руках перчатки, на ногах берцы с толстыми подошвами, которыми можно до смерти забить человека. Идиотская маска закрывала не только лицо, но и половину головы…

Черное дуло смотрело Глотову в рот. Мгновенно пересохло в горле, полковник закашлялся.

– Эй, подожди… – пробормотал он, заикаясь. – Постой, ты… Ты кто такой? Что тебе надо? Хочешь денег?

Визитер молчал. Впрочем, шевельнулся, спустился на ступень. Дуло подъехало, и стало еще страшнее. В лицо полковнику пахнуло чем-то затхлым, могильным, совершенно неприемлемым. Ноги подкосились – он видел, как напрягся грязный палец на спусковом крючке. В отверстиях маски поблескивали глаза – бездушные, холодные, серые. Сейчас пальнет! – ошарашило офицера. За что?! Импульсивный порыв – от полной безысходности! Он дернулся, метнулся влево, вправо. И вдруг схватил в охапку икающую позади девицу, рванул ее, сам ушел в сторону – и прикрылся ею, как щитом. Девица брыкалась, норовила расцарапать глаза, но он держал ее прочно и начал пятиться. Последний эпизод не произвел на злодея впечатления. Глаза в вырезах маски оставались спокойными и холодными. Он только вздохнул… и вдруг стремительно спрыгнул вниз. Неуловимое движение свободной рукой, и полковник почувствовал, как конечность пронзила лютая боль. Он никого уже не держал. Девица, как переходящий приз, перекочевала к другому обладателю. Она орала, как сумасшедшая, закатывала глаза. Сильная рука схватила ее за шиворот, и девица полетела – на ровную площадку между пролетами. В ней не было ничего интересного для злоумышленника – даже после злополучного удара бутылкой. Ирина дурой не была, уловила намек – приземлилась без повреждений и скачками, воя по инерции, бросилась на второй этаж, где мгновенно пропала из кадра. Полковник снова увидел дуло браунинга, зрачок смерти… В глазах за потешной маской поигрывала усмешка. Он спустился на ступень – и полковник попятился, не отводя завороженных глаз от пистолета. Таким порядком они и опускались вниз – одного ломало от страха в ожидании выстрела, он нащупывал носком ступени, второй – спокойно и деловито. Вестибюль, мраморные плиты, дверь из дуба и прочного рифленого стекла… Полковник дернулся, пустился наутек, петляя, как заяц. Наверх, к парадной лестнице! Глупо, но чем не шанс? Грохнул выстрел, пуля пропела над ухом, он зацепился за витую колонну и чуть не обернулся вокруг нее, как вьюн! Растянулся на узорчатом полу, завизжал от пронзительной боли в поврежденном плече. Вспыхнули отбитые внутренности. Он отползал за колонну, закусив губу, обливаясь потом. А за ним, бесшумно ступая громоздкими ботинками, двигалось зловещее существо в карнавальной маске… Полковник дополз до входной двери. Сбоку на сигнальной панели пульсировал тревожный огонек. Он уперся ладонями в пол, но не спешил вставать. Физиономия жертвы превращалась в серую маску, глаза заволокла предсмертная муть. Он обмочился от ожидания конца – уже попахивало, промокали штаны.

– Ты что за крендель, черт тебя бери? – хрипел Глотов. – Ты на хрена сюда пришел? Я тебя не знаю…

– Темная кошка с темным прошлым, Дмитрий Аверьянович. – вкрадчиво отозвался незнакомец. – Еще и в темной комнате. – У него был тихий, хрипловатый и запоминающийся голос. – Согласен, вы меня не помните. Столько воды утекло. Но вы меня знаете, Дмитрий Аверьянович. Знаете, но не помните…

– Слушай, сволочь, ты или стреляй, или объясни… – захрипел полковник. – Какого хрена изъясняешься загадками? Падла, ты хоть соображаешь, на кого пошел?

– А что я здесь, по-вашему, делаю? – удивился незнакомец и покосился на пульсирующий огонек. Время для беседы оставалось. Злоумышленник с любопытством разглядывал скорчившееся под ногами тело. Склонил голову. Потом в обратную сторону. Видно, фильмы ужасов в свободное время он просматривал. Сел на колени, схватил свою жертву за шиворот, оторвал от пола и безжалостно врезал рукояткой по челюсти! Хрустнула кость. Полковник забился в падучей, не в состоянии обуздать боль. Незнакомец убрал пистолет, снова взял свою жертву за грудки и без слов ударил в зубы. Часть зубов, по-видимому, уцелела – он продолжал вяло ругаться, путая угрозы с мольбами о пощаде. Злоумышленник удовлетворенно кивнул, выпрямил спину.

– Потеря памяти – это крайне досадно, Дмитрий Аверьянович, – вкрадчиво посетовал он. – Совсем не вспоминается, нет? Прошло каких-то восемнадцать лет, вы носили почетное звание сержанта ППС, трудились, как и ныне, в Литвиновском РОВД, беспощадно боролись с преступностью…

– Падла, я не понимаю… – плевался кровью Глотов.

– Ладно, излагаем простым языком, – вздохнул незваный гость. – И прекратите ругаться, Дмитрий Аверьянович, не то огребете в дыню по самые помидоры. Девяносто пятый год, июнь, Рябинниковский сельсовет. Четыре милиционера в свободное от работы время изволили отдыхать на берегу Власовки. Один из них были вы, господин Глотов. Молодая парочка по соседству – парень с девушкой, обоим по семнадцать, юные влюбленные сердца, поклявшиеся быть вместе до гробовой доски. Милиционеры выпили, им было скучно, рыба не клевала, потянуло на подвиги. А тут такая куколка под боком. Процесс ухаживания завершился избиением паренька и групповым изнасилованием несовершеннолетней девочки. Вы были первым, кто это сделал – в грубой, как сейчас говорят, и циничной форме. Вспоминаете, Дмитрий Аверьянович? Вижу по глазам, что память заработала. Девочку звали Людмила Вдовина. Паренька – Павел Ковальский.

– Черт, так это ты… – Землистая физиономия сморщилась и стала приобретать салатный оттенок.

– Избитый парень очнулся, когда все кончилось. Истерзанная девушка лежала без сознания, пьяные ублюдки застегивали штаны и оживленно делились впечатлениями. Рассвирепевший Павел Ковальский бросился на них, но что он мог сделать против четверых молодчиков? Пареньку едва исполнилось семнадцать. Менты гоготали, били его ногами, пасовали друг другу – словно в мячик им играли. Паренек вырвался, откатился, а когда на него набросились все четверо, он схватил подвернувшуюся корягу и швырнул в того, кто лез первым. Им оказался сержант Лемясов – примерный семьянин и добросовестный работник. Сучок коряги вонзился в чувствительное место над верхней губой, работник милиции скончался на месте. Рассвирепевшие подонки накинулись на Ковальского, чтобы добить, но в этот момент именно у вас, Дмитрий Аверьянович, проснулся здравый смысл. Как ни крути, ваша компания совершила групповое изнасилование. Это досадно, не спорю, но на работников милиции тоже распространяется действие Уголовного кодекса. Вы остановили разъяренных товарищей, уже избивших парня до бесчувствия, и стали совещаться. Остатки водки вылили пареньку в горло. Дело выгорело. Отличная версия для правосудия: молодые поцапались, девица не дала своему дружку – поскольку, по ее мнению, он был выпивший. Обиженный Ковальский бросился на подругу, стал ее насиловать, девчонка кричала, звала на помощь. Рядом оказались блюстители порядка – ну, совпало так, отдыхали в нерабочее время у соседнего переката – кинулись спасать девчонку, навешали насильнику – поскольку он в исступлении стал на них бросаться. В общем, исполнили свой гражданский и профессиональный долг. Не уследили – малолетний насильник швырнул корягу, погиб сержант Лемясов, вечная память храброму милиционеру… Данные экспертизы подтасовывать не пришлось, экспертиза показала, что у Ковальского и Людмилы был половой контакт. Он действительно был, но не имел отношения к изнасилованию. Молодые люди любили друг друга. А что касается пьяных милиционеров, то они занимались с Людмилой нетрадиционным, так сказать, сексом, то есть не туда… Вы обязаны помнить, Дмитрий Аверьянович, как это происходило. Доказать свою непричастность и вину милиционеров Ковальскому не удалось. Еле выжившая Людмила подверглась жесткому прессингу и на суде промямлила, что ее насиловал Ковальский. Не самый красивый поступок, но преступники внушили ей, что в случае дачи «неверных» показаний погибнет вся семья девушки, включая маму и младшую сестру. Семнадцатилетнему «убийце и насильнику» впаяли восемнадцать лет. Многовато, учитывая возраст, но что поделать? Наше правосудие всегда было независимым – практика судов ни в коей мере не зависела от теории права. Опустим мелкие детали, Дмитрий Аверьянович, – как сидел, сколько добавили, как бежал. У нас не так уж много времени. – Преступник покосился на пульсирующий огонек сигнализации. – Хотя, полагаю, минуты четыре у нас еще есть… – Стащил с лица надоевшую маску и вскинул пистолет. Полковник завыл, задергался. Личина злоумышленника оказалась не краше маски. Серая кожа, борода торчала клочками по всему лицу, благодаря чему его конфигурация совершенно не читалась. Мстительным огнем блестели глаза.

– Не хотите покаяться, Дмитрий Аверьянович?

– Подожди, не стреляй… – забубнил полковник. – Ну, что ты хочешь, мы же были молодые, пьяные… Это было черт знает когда… Давность лет, ты понимаешь, что это значит? Не стреляй… – завыл Глотов, видя, как пришел в движение указательный палец мстителя. – Ну, покуражились, побаловались… Ну, прости, сломали тебе жизнь… Это ведь не я затеял, а Карамыш, это он говорит: а давайте, пацаны, с девчонкой порезвимся… Мы же никого не убили, это ты убил… С девчонкой все в порядке потом было…

– Было в порядке, – помедлив, согласился оппонент. – Разорванная кишка, сильная психологическая травма, но в целом жить можно. Когда меня отправили на зону, она окончательно замкнулась, удалилась от мира. Из дома не выходила, пугалась каждого шума с улицы. Психика дала глубокую трещину. Лекарства и психбольница не помогали. Она жила внутри себя, ни с кем не общалась, почти не разговаривала, личная жизнь отсутствовала. Она скончалась через шесть лет – покончила с собой, наглотавшись таблеток… Ладно, Дмитрий Аверьянович, удачно вам погореть в вашем аду…

– Не стреляй! – завизжал полковник, и физиономия его исказилась, как в кривом зерцале. – Ну, скажи, что ты хочешь? Денег? Я дам тебе денег… Много денег… Достаточно, чтобы компенсировать твой моральный урон… Только не стреляй, не бери грех на душу…

– Денег, говоришь? – Павел усмехнулся и задумался. Несколько минут в запасе оставалось. Менты примчатся с сиреной и мигалкой – он их приближение за версту почует. – Ты прав, Дмитрий Аверьянович, деньги мне тоже нужны. Надеюсь, твоя подруга не устроит нам там партизанскую войну? А ну, поднимайся, тварь, живо! – Он схватил испуганного полковника за шкирку, пнул по бедру. – И не вздумай хоть раз притормозить…

Полковник пробовал брыкаться, но эта ночь была не его. Попытки к бегству пресекались с особой жестокостью. Злоумышленник обладал невероятной силой и отменной реакцией. Наверх решили не ходить. Он гнал несчастного к кабинету – несколько шагов от вестибюля. Ключ не понадобился, ларчик открывался просто – каблуком по двери. Полковник что-то лопотал, вибрировал, воюя со связкой ключей. Один из последних был от сейфа. Тянуть резину не удавалось – любая пауза в движениях сопровождалась затрещинами. Хлюпая носом, он вытаскивал из сейфа, вмурованного в стену, пачки денег – российских, европейских, американских. Злоумышленник присвистнул – жил Дмитрий Аверьянович явно не на зарплату. Он рассовывал банковские упаковки по внутренним карманам своей затрапезной стеганки, а когда полковник снова начал тормозить, пригвоздил его хребет каблуком к полу и остатки содержимого выгреб самостоятельно. Стопка документов злоумышленника не взволновала, он порвал ее и разбросал клочки по полу. Улов получался солидный. Он сцапал за шкирку хозяина кабинета, погнал обратно. На втором этаже кто-то хрипел и кашлял – коллеги Глотова начинали приходить в себя. Но чем они могли помочь своему начальнику? Вестибюль был пуст, желающих отличиться не наблюдалось. Полковник повалился под застекленную дверь, стеная от боли и разочарования. Он снова здесь! Ничего не менялось! Это несправедливо! Черепную кость высверливало дуло пистолета, а в глазах преступника блестело предчувствие утоленной мести.

– Засим расстанемся, господин полковник, – утробно вымолвил злодей. Истории неведомо, хотел ли он на самом деле стрелять. Глотов взвился, как поруганная добродетель:

– Ты, тварь, сука, падла, гнида вонючая, я же дал тебе денег… ты обещал!

– Что-то не припомню, – удивился Павел. – Не давал я вам бездумных обещаний. Ты просто выдал желаемое за действительное. И прекрати, наконец, ругаться, господин полковник. Ты в шаге от вечности, а изъясняешься такими нехорошими словами.

Он допустил промашку. А ведь не ожидал! Полковник шустро перекатился, сгибая ногу в колене, и выбросил пятку! Удар пришелся по голени. Павел ахнул – надо же, какая неожиданность. Он не устоял, пол умчался из-под ног, выронил пистолет с последним патроном – и заскользил плечом по гладкому полу. Полковник подскочил с торжествующим воплем. Но Павел тоже не лежал. Оба бросились к упавшему пистолету. Полковник вскричал от дикой досады – ему бежать предстояло вдвое дальше! Зацепились в голове какие-то шарики за ролики, подвигли на нестандартный поступок. Полковник взревел трубным ревом, сменил направление, помчался, выставляя плечо, к двери. И когда преступник уже вскидывал браунинг, полковник Глотов врезался всей массой в заделанную сантиметровым стеклом дверь. Стекло лопнуло, словно было самое обыкновенное! Верещащий полковник вывалился наружу вместе с осколками и выгнутыми рамами. Павел присвистнул от удивления. Зрелище действительно впечатляло. Он бросился к раскуроченной двери, но всё уже произошло. Окровавленный, побитый, полностью дезориентированный полковник двигался на голом автомате. Он сумел подняться и, валко ступая, наращивая скорость, кинулся в темноту сада. Трещали ветки, пронзительный вопль известил о том, что предыдущие травмы были не последними. Но на скорость это не влияло. Треск веток удалялся. Павел обернулся – фойе по-прежнему не наполнялось желающими отличиться. Попрятались соратники и проститутки. Рев сирены огласил ночную тишину. Работники по вызову прибыли через двенадцать минут. Машина с мельтешащими огнями вывернула из-за леса и помчалась вдоль опушки. За ней еще одна – дала крутой вираж и пристроилась в хвост. Машины стремительно приближались. Захрустело битое стекло – злоумышленник выскользнул из дома и, согнувшись до земли, заскользил к беседке…

В загородном доме воцарилась суета. Мельтешили проблесковые маячки, труженики вневедомственной охраны разбегались с фонарями по комнатам, топали по саду. Разорялся полковник Глотов – выживший и этим окрыленный. Какого хрена все эти люди болтаются по дому?! Все в сад, все в лес! Злодей в лесу, поймать немедленно! Почему вы все такие тупые?! Кто у вас командир?! Боже, когда же в этой стране разрешат отстреливать дебилов?! Живо вызвать майора Плакуна с его спецназом, пусть оцепит район! Это не блажь, в округе промышляет опасный вооруженный преступник, и вовсе не обязательно брать его живым! Работников охраны становилось больше (прибыло подкрепление), но заходить в лес они побаивались (не тот профиль), топтались на опушке да «зачищали» территорию особняка. Из дома с визгом выбежала стайка путан. Девицы бросились врассыпную – ну, не было у них желания общаться с вооруженными людьми. Не для того их выписывали из Дубны… Двоих удалось отловить (после чего сотрудники долго не могли понять, что же с ними делать), остальные канули – видимо, побежали на дорогу, надеясь поймать попутку. Из Литвиново прибыли кареты «Скорой помощи». Избитых офицеров полиции на носилках выносили из дома. Они стонали и матерились. Лишь подполковник Томский, сплющенный диваном, самостоятельно доковылял до «Скорой», где под дикий рев и выяснилось, что у него сломаны несколько ребер.

Призывы полковника Глотова – главного правоохранителя в районе – дошли по адресу. Полиция работала оперативно. В начале третьего ночи вся местность в радиусе трех верст была оцеплена. Задействовали все, что смогли наскрести – ДПС, ППС, вневедомственную охрану. Люди роптали – какого черта их сюда забросили? Опасный преступник давно уже вырвался из кольца (не такое уж идеальное это кольцо), сгинул в лесу, растворился в поле. Ну, не будет он ждать, пока его окружат! В три пятнадцать, когда луна отодвинула кудлатое облако и мазнула округу желтоватым светом, к особняку подкатила колонна черных джипов, стали выгружаться серьезные мужики при полной амуниции, вооруженные портативными «Каштанами». Один из них неспешно отделился от группы и побрел к скоплению машин «Скорой помощи» и прочей «вспомогательной» техники. Он возник в свете фар – невысокий, ладно сбитый, слегка за сорок, с хмурым сосредоточенным лицом, поискал кого-то глазами и потащился к полковнику Глотову. Тот сидел с перевязанной головой на подножке и курил, стараясь при этом не задействовать челюстные мышцы.

– Ну, ты и забрался, господин полковник, – буркнул командир спецназа. – Дороги – ужас, такие битые, что камни из почек вытрясают. Кругом Россия, жуть кромешная… Ба! – Небритая физиономия вытянулась от изумления. – Димон, да ты в натуре фарш… Хреновое у тебя выдалось утро…

– Перестань глумиться, – огрызнулся Глотов. – А то ведь не посмотрю, что друг… Ну, чего уставился? – разозлился он. – Лупаешь тут, как ушастая сова. Докладывай.

– Ну, так это… – крякнул прибывший. – Майор Плакун по вашему приказанию, все такое…

– По существу давай, – разозлился полковник и неласково покосился на медработника, шныряющего поблизости. Последнего как ветром сдуло.

– Оцепление расставлено. Слушай, Димон, – понизил голос Плакун. – Что за хрень происходит? Мы что тут, террористов ловим? Предупреждать, вообще-то, надо. Что случилось? Такое впечатление, что на твою домину налетел Мамай со всем войском, а не какой-то там залетный крендель. Он что, ниндзя? Ты посмотри на свою физиономию. Улучшил, так сказать. – Плакун не сдержался, гоготнул.

Полковник скрипнул зубами, застонал от острой боли в поврежденной челюсти, а отдышавшись, начал повествовать, понизив голос. Майору Плакуну пришлось пристроиться на корточки. Он мрачно слушал, покачивая головой, досадливо сплюнул сквозь зубы.

– Вот же ерш твою мать, Димон… – ругнулся он. – Слушай, а я в натуре забыл о той истории. Сколько лет прошло? Семнадцать, восемнадцать?

– Можно подумать, я не забыл, – огрызнулся полковник. – Этому типу семнадцать было. Сейчас тридцать пять – тридцать шесть. Схлопотал он по суду «восемнашку», но освободиться не мог – точно. Пару лет назад ему чего-то добавляли – пришил по дурости стукача на киче. Выходит, сбежал наш протеже? Почему мы об этом ни хрена не знаем?

– А кто мы такие, чтобы нам сообщать? – фыркнул Плакун. – Очевидцы, оказавшие добровольную помощь потерпевшей. Если сообщать во все концы о каждом сбежавшем зэке… Ты уверен, что это он?

– Он, Серега… Я вспомнил эти глаза… – Полковник передернул плечами – воспоминание не доставило удовольствия. – В натуре он. Решительно настроен. Мочить он нас собрался…

– Силен?

– Силен, Серега, – вздохнул полковник. – Прет, как карьерный самосвал. Четырех мужиков за шесть секунд уделал, а я на балконе даже не понял, что это было. Вякнуть не успели. Сам я вроде не дистрофик… – Глотов сжал кулак до синевы в костяшках. – А он швырял меня, как палку. Драться умеет, прятаться и маскироваться мастер. Под бомжа косит. Чем он, блин, на зоне занимался почти двадцать лет?

– Граф Монте-Кристо, итить его… – злобно харкнул Плакун. – Ладно, какой бы ни был, а не сильнее спецназа. Ты прав, Димон, эту личность нужно выявить и отправить к праотцам. Брать живым не стоит. Бросить все силы на его поимку – оправданное дело. Но с чего ты взял, что он еще здесь? Время смыться у мальца было – мы же не в момент район оцепили. Да и толку от этого оцепления? Повсюду трава в полный рост, в трех шагах ничего не видно.

– Чувствую, Серега, что он еще тут, – возразил полковник. – Не такой он кадр, чтобы бросать дело незаконченным. Допустил оплошку – попытается ее исправить. На сто процентов не уверен, но чую, что не уйдет он просто так. Крендель информированный. Не удивлюсь, если он сидит в лесу напротив и созерцает нашу тусовку. – Полковник покосился на вооруженных сотрудников, толкущихся неподалеку. – А вот если мы все уедем, то тогда и он, ясен перец, слиняет.

– Не порадовал, Димон. – Майор Плакун озадаченно почесал жесткий затылок. – И что, будешь тут сидеть, мерцать, как тополь на Плющихе? Осмелел ты, – кивнул он на вооруженную команду. – Под сенью дружеских штыков. И не боишься, что парень наладит снайперскую винтовку да шандарахнет тебе в лоб?

– Тебе он, кстати, тоже шандарахнет, – проворчал Глотов, помялся, поглядел по сторонам и неохотно процедил: – Ты же не маленький, Серега? Понимаешь, что дело серьезное? Доказать этот тип ничего не сможет, уйма лет прошла, девчонка умерла, и косточки ее давно протухли. Но все равно опасно. Могут круги пойти, а нам оно сейчас никак не по кайфу. И противно, знаешь ли, если это чучело будет постоянно над душой висеть. Вторично достать не сможет, мы уже наученные, но постоянно мотать нервы…

– Димон, я все понимаю, – вздохнул Плакун. – Если не сможем обезвредить этого живчика сегодня, мобилизуем все силы в районе, подключим опергруппы, внештатных сотрудников. И тайны из операции делать не стоит. Ловим именно Ковальского – отмороженного зэка, сбежавшего с зоны, чтобы мстить тем, кто его туда заслуженно отправил. Особо опасный преступник, владеет единоборствами и умеет пользоваться любым видом оружия. В случае обнаружения стрелять на пораже…

Фраза зависла – у майора сработала рация, пристегнутая к поясу. Он отошел, включил устройство и как-то сразу подобрался, навострил уши. Выслушав, начал лаконично отдавать распоряжения. Вернулся напряженный, немного побледневший.

– Нарисовался твой Ковальский, господин полковник. – Осипший голос выдавал волнение. – Несколько минут назад неустановленный субъект, одетый в лохмотья, пытался вырваться из Кудряшинского бора…

– Так вот он – Кудряшинский бор… – хрипло вымолвил полковник, простирая палец к черному лесу за оградой.

– Я знаю, – кивнул майор. – Лесной массив, примыкающий с севера к вашему поселку. Площадь – несколько квадратных километров. Инцидент произошел на западной опушке. Вероятно, этот тип бежал с твоего участка прямо в лес. Примерно час колобродил по чаще, потом решил покинуть бор. Его заметили с дороги, куда он пытался выбраться. Кинулись туда на машине, а он нырнул в траву и побежал обратно к лесу. Я приказал подразделениям оцепить бор, в чащу не соваться. Можно, конечно, подождать до утра… – Майор Плакун задумчиво почесал переносицу. – Но мало ли, парень ушлый, может проползти мимо наших людей. Да и парням моим хочется размяться, истосковались ребятки по настоящей «зарнице»…

– Серега, возьми его… – взмолился полковник.

В августе светает поздно. До рассвета оставалось два часа, когда группа Литвиновского спецназа подошла к лесу и оккупировала опушку. Бойцы подгоняли амуницию, проверяли оружие. Майор Плакун лично командовал группой из девяти человек. Вполне достаточно для операции по поимке преступника. Нечего толкаться в этой чащобе. Каждый боец отряда стоил десятерых. Следопыты, снайперы, партизаны. В отличие от полковника Глотова, Сергей Иванович был не робкого десятка, обожал при случае погонять адреналин и считал, что преференции, забираемые им от жизни, он всецело заслужил многолетней работой на благо государства. Он не прятался за спинами людей, двигался в первых рядах. Пятеро по центру, четверо по флангам, а десятый был уже в лесу, хотя особо это дело не афишировал. Быстро выявили смятую зэком траву – массивные подошвы сорок третьего размера. Вбежав в лес, он перепрыгнул поваленную ель, растолкал ветки боярышника, а потом какое-то время петлял между деревьями. Спецназовцы шли по следам, ощупывая их светом от фонарей. Парни на флангах держали в поле зрения «следопытов», еще двое работали на «выселках», шепотом согласовывая в переговорник свои действия. Адреналин уже бурлил, майор Плакун испытывал вполне здоровое возбуждение. Десять против одного – гордиться нечем, но если этот парень действительно так хорош, как уверен трусишка Глотов, – то можно и поработать…

Группа продвинулась в чащу метров на семьдесят и стала перестраиваться клином. Следы преступника пропали – первый тревожный звоночек. Спецназовцы перешептывались в переговорное устройство, «следопыты» лихорадочно искали следы. «Всем остановиться, – приказал Сергей Иванович. – Слушать».

Отряд застыл, бойцы навострили уши. Кудряшинский бор жил своей вялой ночной жизнью. Посвистывал ветер в далеких кронах, где-то в чаще ухала неугомонная ночная птица. Щелкали, отваливаясь от стволов, сухие веточки. Хрустнула валежина – метрах в сорока, «на полвторого»! Бойцы напряглись. Чего бы ей хрустеть без видимой причины? Есть контакт! – забилась пульсация в голове. Снова хрустнуло – уже глуше.

– Всем вперед, – бросил в микрофон Плакун. – Он здесь. Не спугните раньше времени…

Бойцы устремились вперед. Снова встали, отмерив половину дистанции. Хрустнула валежина – метрах в сорока, «на полвторого»! Издевается? – пронеслась тревожная мыслишка. Вперед, этот тип их вычислил! Бойцы бросились дальше, освещая дорогу фонарями. И вот незадача – угодили в средоточие молодого ельника, по которому совершенно невозможно передвигаться вертикально! Не заманивает ли нас этот умник? – вкралась вторая тревожная мыслишка. Бойцы опускались на колени, чертыхаясь, проползали под низко висящими лапами. «Очень плохо», – отметил Плакун. Карты Кудряшинского бора у спецназа, разумеется, не было. Не существует в природе подобных карт – просто зеленое пятно на местности.

– Товарищ майор, он перед нами, – взволнованно сообщил в коммуникатор идущий впереди лейтенант Ордынский. – Он глумится над нами, уводит в лес. Разрешите атаковать?

– Давайте, – решился Плакун.

И покатилась с косогоров спецназовская масса! Лес осветился, словно днем. Ругались бойцы, обретая ссадины и шишки, копошились в прелом мху. Метался свет, озаряя приземистые ели, впадины и вздутия на ровном месте. Вот что-то мелькнуло – впереди, «на полвторого», мать его! Юркая тень прошмыгнула между деревьями. Десятая доля секунды – и пропала. Бойцы устремились в заданный квадрат, ломая боевой порядок. Мелькали ели, кочки. Пробежало плешивое дерево, обросшее лишайником. Отряд все глубже погружался в низину.

– Растянуться, – приказал Сергей Иванович. – Глазнев, Ростовченко – на фланги.

Это было какое-то странное место. Полная глушь. В этом гиблом месте деревья теряли хвою, со стволов сползала кора. Учащались неровности ландшафта, топорщились неказистые кустарники. Отряд ускоренным маршем спускался в низину, огибая препятствия. Искомый объект был прямо по курсу, ни у кого из бойцов не возникало в этом сомнения. Поэтому отчаянный вопль за спиной явился полной неожиданностью! Бойцы растерянно озирались, слепя друг друга фонарями. Мучительный вопль преобразился в долгий страдальческий стон. Бойцы, спотыкаясь, побежали обратно. Боец катался по траве, мыча от боли. Боль была такая адская, что лицо пожирнело от пота. У лейтенанта Ростовченко были перебиты ноги ниже колена! Он давился словами – он не понимает, как это случилось, вроде шел со всеми наравне, наткнулся на незначительное препятствие. А потом со спины обрушился удар – словно оглоблей огрели! Он слышал, как трещали собственные кости, ноги сломались, будто спички, непередаваемая боль… Спецназовцы вскидывали автоматы, крутились, светили фонарями. Выбывший из строя боец закусил рукав форменной куртки, так было легче терпеть.

– Ищите его, товарищ майор, – хрипел незадачливый Ростовченко. – Он где-то здесь… Я справлюсь, позабочусь о себе. Потом пришлете за мной кого-нибудь…

– Он там! – завопил спецназовец по фамилии Иваненко, выбрасывая руку в сторону кустов. – Я видел, как он перебежал, товарищ майор!

– Огонь по кустам! – выплюнул Плакун.

Свинцовый шквал пронесся по лесу. Сыпались ветки, огрызки коры, летели клочья мха и чернозема. Пули взбудоражили кустарник, срывали листья.

– Отставить огонь!

И все услышали жалобный затухающий стон. Бойцы возбужденно загалдели – попали в гаденыша! Двое – Иваненко и Глазнев – под прикрытием дружеских стволов бросились прояснять обстоятельства. Они скакали по кочкам, пробуравили взлохмаченный кустарник. И пропали.

– Товарищ майор! – прокричал из мглы Иваненко. – Здесь канава!

Установилась тишина, и уже секунд через двадцать до взбешенного Плакуна дошло, что его редеющую команду снова обули. Семеро бойцов рванулись через кустарник и в неглубокой лощине обнаружили очередных страдальцев. У Глазнева была разбита голова, с темечка стекала кровь. Иваненко делал попытку приподняться, но земля не держала, он завалился и так взревел, что все почувствовали себя не в своей тарелке.

– Падла, толкнул меня, мужики… – болезненным голосом жаловался Иваненко. – Это шейка бедра, мужики… В натуре, он шейку бедра мне сломал… Как же я теперь?

У этой парочки не хватало одного «Каштана», а подсумки с запасными магазинами были вскрыты и опустошены. Черт, он ведь не мог далеко уйти! Жгучий страх охватил майора спецназа: если этот гад начнет стрелять, то покрошит всех к чертовой матери, и бронежилеты не спасут! Он разорялся, орал дурным голосом – всем рассредоточиться, занять круговую оборону и изрешетить к той-то матери весь этот долбаный лес! И вновь многострадальную чащу накрыла завеса свинца. Спецназовцы самозабвенно лупили по всему, что видели в лучах света, натыкались друг на друга, роняли фонари. А когда стрельба оборвалась, вновь услышали стон. Лейтенант Ордынский катался по траве, зажимая простреленную ногу (явно постарался кто-то из своих) и интеллигентно выражался:

– Парни… Вы что, совсем охренели, по своим стрелять…

Двое уже хлопотали возле раненого, разрывали индивидуальный пакет с бинтами. Он отбивался от них, полз куда-то в сторону, хрипя, что справится сам, что злодею он теперь не нужен (отработанный материал), что этот умник никого не убивает, а лишь выводит из строя…

Оставшиеся спецназовцы сбились в кучку, залегли. Кто-то глухо роптал, что хватит заниматься херней, нужно вытаскивать раненых, а с рассветом, дождавшись подкрепления, по-умному прочесывать лес. Кто-то пошутил, что лучше разбомбить его к чертовой матери с вертолета. Капитан Балахонов выразительно матерился, грозился отомстить за товарищей и рвался в бой. А в душу Сергея Ивановича закрадывались отвратительные предчувствия. Стыдно признаться, он начинал терять веру в чудодейственную силу российского спецназа. Но отступать, в отличие от некоторых, не собирался. Себя не уважать. Он готов был положить всех своих бойцов, но дойти до финиша. Стонали раненые и покалеченные, что не помешало объявить очередную «минуту тишины» и выявить фигуру злоумышленника! Тот крался по канаве и явно растерялся, когда за него зацепились два луча света. Но пустился в бега, и его прыти позавидовала бы обезьяна. Не успела разразиться очередная свинцовая вакханалия, как взметнулись лохмотья, проворное тело перекатилось через косогор. Взорвались фонтаны земли, взбешенный спецназ с ревом пошел на штурм – и в конце пути обнаружил лишь спецназовский шлем, сорванный с головы Глазнева. Этот тип в открытую над ними потешался! У него была возможность перестрелять облажавшихся бойцов, но он не спешил ею воспользоваться. Треск веток в низине – он продолжал уводить людей в мрачную глушь. Шквал огня – и потрепанный отряд отказался от штурма в лоб, бойцы рассыпались, ползком и короткими перебежками перебирались в низину. Изнывающий от нетерпения Балахонов метнулся за развесистое дерево, вырванное бурей с корнем… и замер как вкопанный, когда в лицо ударил яркий свет. Секундного шока неприятелю хватило, чтобы нанести удар – и оглушенный воин рухнул навзничь, раскинув руки. Воцарялось какое-то мракобесие. Глухая чаща оглашалась сдавленными криками. Вспыхивал свет, мелькали человеческие фигуры. Не все еще смирились с мыслью, что Литвиновский спецназ опозорился по полной программе. Кто-то из бойцов выбрался из низины, прислонился к дереву, прижал приклад к плечу. Он лишь отрывисто охнул, когда сверху повалилось что-то тяжелое, зловонное, схватило за горло, прижало к земле. Боец сучил ногами, задыхался. Ему удалось напоследок разразиться воплем, но перехватило дыхание, и бравый труженик специального назначения покатился в страну разноцветных образов и видений…

Эта сцена не укрылась от внимания Сергея Ивановича. Он еще не утерял надежду прибрать негодяя. Он вскинул автомат, но передумал: можно своих зацепить, а это уже серьезно, незачем множить неприятности. Он прыгнул вперед, перехватывая автомат за ствол. Рубящий удар уже формировался, когда нога попала в ловушку – провалилась в рыхлую трухлявую кашу, майор взмахнул руками, выронил «Каштан». Он повалился, ободрав щеку, пропоров сучком кожу на черепе. Но тут же завертелся, охваченный паникой. Автомат куда-то пропал. Ладно, некогда вытаскивать «Каштаны» из огня… Он перекатился, сдернул с пояса рацию, чтобы отправить сигнал бедствия бездельникам в оцеплении. И сумасшедшая скручивающая боль обожгла руку – преступник ударил по ней кованым ботинком! Сознание померкло. Рации в руке больше не было. Ни рации, ни автомата, ни фонаря, а над душой возвышался зловещий рябящий силуэт. Сергей Иванович что-то хрипел, царапал землю. Его схватили за шиворот, куда-то потащили. Слава богу, все кончилось, едва успев начаться! Трещали выстрелы, преступник бросил его и покатился во мрак. Хрустел валежник, трясся кустарник, который он таранил. А в следующий миг к ошеломленному майору подбежали трое уцелевших бойцов, стали его поднимать. От боли в сломанном запястье темнело в глазах, он орал, как пациент на операционном столе, которому забыли сделать анестезию.

– Товарищ майор, уходить надо, – хрипел старший лейтенант Панов. – Облажались мы по-крупному, это дьявол какой-то… И патроны у всех закончились… То есть СОВСЕМ закончились…

Плакун не возражал. Уже не до войны, ноги бы унести. Под черепной коробкой поселился страх, он подавлял все прочие чувства. Чертова бравада, на хрена он полез? Преступник давно уже понял, кто командует спецназом. Он хочет избавиться от путающихся под ногами бойцов, а потом поговорить по душам с Сергеем Ивановичем. Хрен ему, Сергей Иванович не допустит! Крохотный отряд отступал из низины. Панов светил фонарем, двое поддерживали пострадавшего командира. Рука Сергея Ивановича висела плетью. Будь проклят этот лес! Извилистые корни каких-то странных конфигураций плелись под ногами, уплотнялся ельник, упругие хвойные лапы хлестали по лицу. Чего они приклеились, он может передвигаться самостоятельно! Сергей Иванович растолкал своих подчиненных, устремился вперед широким шагом. Группа из четырех человек прорывалась через лес – в западном направлении. Пока еще не путали стороны света. Людей душил страх. Никогда еще в своей профессиональной деятельности они не сталкивались с чем-то подобным. Страх кусал за пятки, дышал в затылок. Оружие превратилось в бессмысленное железо, остался лишь один фонарь. Дорогу пересек глубокий овраг с относительно пологими склонами. Панов бросился вперед, освещая дорогу, встал у противоположного склона, осветил своих коллег.

– Давайте, товарищ майор, здесь все видно…

И вновь какая-то чертовщина. Трое гуськом устремились в ложбину. Сергей Иванович семенил, чтобы не упасть, – понимал, что падение на больную руку будет полным крахом. Подчиненные нетерпеливо дышали в затылок. Почему так вышло, что злоумышленник оказался впереди?! Что-то просвистело, погас фонарь, и одновременно захрипел Панов, которому на голову свалились «обстоятельства неодолимой силы». Ворочались тела в густой темноте, отрывистые матерки сотрясали пространство. Сергей Иванович оступился, завалился боком – хорошо, что успел отбросить пострадавшую руку. Но тряхнуло так, что каждая клетка заныла. Он куда-то полз по пади ложбины, поднялся на корточки, заковылял, обливаясь потом. Бойцы рассыпались, потерялись, где их теперь искать? Пронзительный вопль за спиной, с хрустом вывернулась кость из плечевой сумки – еще одним «активным» бойцом стало меньше. Сергей Иванович от злости прокусил язык. Как такое могло случиться? Что за сила, против которой не выдерживают даже закаленные бойцы? Он помнил паренька, которого в 95-м отправили под суд. Обычный, кое-как оформившийся парень, простое лицо, потухшие глаза – в этом персонаже, попавшем под молох, хоть тресни, не было ничего от Рэмбо! Страх давил в затылок, как сжатый воздух. Майор Плакун, прихрамывая, семенил по дну ложбины, дыхание срывалось, сердце билось паровым молотом. Он боялся обернуться. Сзади что-то покатилось, затрещали ветки чахлого кустарника. Страх упругой плетью забился в мозгу. Кто-то догонял!

– Товарищ майор, это я, Кулаков… – выдавила темнота голосом последнего спецназовца, и Сергей Иванович облегченно вздохнул. – Вы в порядке, товарищ майор?

– Где мы, Кулаков? – Сергей Иванович туго соображал – боль в изувеченной конечности отдавалась по всему телу, стреляла в мозг.

– А хрен его знает… С Пановым беда, с Онищенко, кажется, тоже… Это овраг, мы метров на семьдесят ушли в сторону… Нужно выбираться из оврага, товарищ майор, пока этот дьявол не понял, где мы…

– У тебя оружие есть?

– Только нож, товарищ майор…

Нож имелся и у майора. В этом году бойцам подразделения выдали «МК2.1» – так называемый нож морского пехотинца с черным утолщенным клинком, ровной режущей кромкой и нейлоновой рукояткой. Ножи крепились в ножнах на поясе и вызывали крупные нарекания у «пользователей» – ввиду отсутствия столь необходимых в хозяйстве зубцов на обушке. Две фигуры, плохо различимые в темноте, выбрались из пади и залегли на западном склоне среди глиняных валунов. Выдалась минутка отдышаться. Липкий пот заливал глаза, приходилось постоянно утирать его здоровой рукой. Из темноты вырисовывались неровные скаты ложбины, пышные ели на краях оврага. Ничего подозрительного или угрожающего в округе не наблюдалось. Издалека доносились сдавленные стоны – покалеченных спецназовцев в этом лесу становилось больше, чем грибов.

– Что это было, товарищ майор? – глухо шептал Кулаков. – Нас никто не предупреждал, сообщили только, что ведутся поиски сбежавшего зэка…

– Это не человек, Кулаков, – неохотно отозвался Сергей Иванович. – Готовь нож, сейчас пойдем…

Боль сверлила, как перфоратор. Они карабкались на склон, Кулаков поддерживал майора под мышку. Сил практически не осталось. Несколько минут они передвигались гусиным шагом, пролезая под низко висящими лапами. Глаза привыкали к темноте.

– Сюда, товарищ майор, – шепнул подчиненный, делая круговые знаки. – Здесь, кажется, тропа…

Бледный лунный свет сочился через ворохи хвои, кое-где доставал до земли и растекался по кочкам, покрытым моховым пушком. Деревья раздвинулись, обрисовалась тропа. Спецназовцы шли, пригнувшись, стараясь не шуметь. Кулаков двигался в авангарде, обнажив нож. «Неужто выберемся?» – мелькнула обнадеживающая мысль. Но нет, не та это ночь, когда случаются приятные события! Дернулся Кулаков – ниоткуда выросло пятно. Некто вышел на тропу прямо перед ними! Этот дьявол перемещался бесшумно, он отлично владел искусством появляться там, где он не нужен! Спецназовец замахнулся, чтобы швырнуть нож, но злоумышленник проделал то же самое – мгновением раньше. Упал в траву клинок морского пехотинца, охнул Кулаков – идеально отточенное лезвие по рукоятку вонзилось в бедро. Ощущения яркие – боец запрыгал на здоровой ноге, не удержался, отвалил куда-то вбок. Он извивался в прелом мху, мычал, как корова. Сергей Иванович онемел от страха. Он остался один перед смертельной опасностью. По тропе к нему медленно приближалось что-то зловещее, плохо читаемое, а оттого еще ужаснее! Злоумышленник помалкивал, просто шел. Паника плеснула через край. Не было сил сопротивляться, а тем более одержать верх! Но он не будет тут мерцать, словно кролик, очарованный удавом! Сергей Иванович выплюнул в пространство жгучий матерок, завертелся. И как резвый козлик, вдруг сорвался с тропы и рухнул под ближайшее дерево! Он не замечал, что рука вот-вот отвалится от дьявольской боли, рот забился прелой гадостью, и сам он может лопнуть от нехватки кислорода. Он куда-то катился, прижав к бедру пострадавшую конечность, саданулся о ствол, обогнул досадное препятствие. Чаща распростерлась, но он практически ничего не видел. Задыхался, куда-то полз, опираясь о землю здоровой рукой. Сзади трещали ветки, и это добавляло скорости. Поднялся на негнущихся ногах, побежал, но вскоре споткнулся о какой-то пенек, покатился в низину, насаживая дополнительные шишки. Похоже, он оторвался от преследователя! Он вонзился в колючий кустарник, откуда стал скатываться дальше, удачно объехал груду бурелома, свалился в канаву, по которой и пополз, от усердия прокусив губу. Канава петляла, из нее он выбрался в овраг, пару минут передохнул под обрывом, бросился дальше. Поваленное дерево оказалось сущим спасением. Ствол лежал неровно, между деревом и землей имелось пространство порядка двадцати сантиметров. Туда и втиснулся Сергей Иванович. Он лихорадочно набрасывал на себя мох и хвою. Застыл, начал вслушиваться. Похрустывали ветки – дьявол, потерявший след, прочесывал территорию. Он глухо покашливал, что-то бормотал. Потом все стихло, и сколько майор ни вслушивался, ничего не различал. Похоже, пронесло… И разом проснулись все болячки. Тысячи острых игл впились под кожу на сломанной руке. Бешеный пульс переместился под черепную коробку, затекшую ногу скрутила судорога… Он задыхался, но терпел. Губы превращались в кровавые лохмотья, он досыта наглотался собственной крови. Выбираться из убежища и куда-то идти было глупо, злодей непременно услышит. И куда ему теперь идти? Все стороны света в голове перепутались. Он закрыл глаза и провалился в бездонную трясину…

Очнулся через час, когда в природе наметилась предутренняя серость. Темноты уже не было, окружающие объекты обретали очертания. Вокруг майора спецназа громоздились черные ели. Ноги превратились в деревянные колодки, трясло от холода. Лицо распухло, нещадно горело – в темноте он не заметил, что лежит на муравейнике, который удобно примостился к поваленному дереву! Мелкая живность ползала по лицу, забиралась под одежду, больно кусалась. Сиплый кашель рвался из груди. Сергей Иванович выбирался из-под дерева, он вырастал из праха, словно зомби – всклокоченный, грязный, с зачумленным взором. В округе царила тишина, и это было как-то странно. Возможно, плотный лес глушил все звуки извне. Состояние было мерзкое, и даже то, что он живой и волен делать все, что хочет, не внушало оптимизма. Впрочем, это понимание быстро прошло. Майор побрел, куда глаза глядят – а глядели они в единственный просвет между зарослями. Он был не в том состоянии, чтобы ползти под ветками. Споткнулся, перебираясь через трухлявый пень, разбил коленку и выкатился на поляну, заросшую пахучей медуницей. Подниматься не хотелось, он был разбит морально и физически. Но пришлось привстать, чтобы посмотреть в глаза смертельной опасности.

Посреди поляны, скрестив ноги, сидел леший и ножом морского пехотинца строгал веточку. Под ногами у субъекта обретался потасканный школьный рюкзачок и пистолет-пулемет для ведения ближнего боя под названием «Каштан». Леший выглядел колоритно – большую часть лица покрывала комковатая растительность, вьющиеся волосы с вкраплениями седины слиплись от грязи и смолы. Леший что-то тихо напевал. Он покосился серыми глазами на майора, проделавшего кульбит, и продолжал строгать свою веточку. Сергея Ивановича обуял мокрый кашель, он схватился за грудь, задыхался, скрипел зубами от злости и безысходности.

– Набегались, господин майор? Выспались? – искры заблестели в серых глазах. – Не стал вас будить, пожалел. Пусть, думаю, отдохнет человек в последний раз.

– Ладно, сволочь, твоя взяла… – пробормотал Сергей Иванович, поднимаясь на колени. – И что теперь? Убивать будешь?

– Буду, – деловито кивнул леший. – А что еще с вами делать? Грубый вы какой-то, господин майор. Сломали жизнь невинной девушке, посадили в тюрьму на восемнадцать лет ее парня – за то, заметьте, чего он не совершал. Убийство вашего коллеги – самооборона и случайность, это очевидно. Ваша преступная группа спелась со следствием, прокуратурой, судьей, и чем это закончилось, мы все прекрасно знаем. Подонки сделали грязное дело и ушли от ответственности. Вы – один из них. Хорошо провели эти восемнадцать лет, Сергей Иванович? Росли по службе, стали важным, значимым. Фактически, вы второй полицейский в районе после господина Глотова. У вас полезные связи, отличный послужной список, красавица жена, несколько домов, приличный автопарк… Не пора ли расплатиться, Сергей Иванович? Вы находите в моем поступке что-то возмутительное? Он вас шокирует? А как вы сами поступили бы на моем месте?

Преступник с любопытством склонил голову.

– Послушай, парень, – прохрипел майор. – Хорошо, я не буду запираться, с тобой поступили несправедливо… Огрехи молодости, у кого их нет… Но на хрена перегибать-то? Ты за ночь покалечил полтора десятка людей, ты пошел против власти, против людей при исполнении…

– Все живы, – пожал плечами злодей. – Мелкое хулиганство. Покалечены люди, исполнявшие преступный приказ. Некрасиво, не спорю, но, думаю, наша справедливая Фемида это учтет. Игра в пятнашки со спецназом не тянет на восемнадцать лет, верно? Это же просто игра?

– Ладно, слушай, – заспешил майор, видя, как преступник подтягивает ремешок «Каштана». – Я не слепой, парень, вижу, что ты не хочешь никого убивать, ты не убийца… Давай решим проблему полюбовно? Сколько ты хочешь? Миллион рублей? Три миллиона рублей? Как насчет пересмотра дела? Ты не насиловал свою девушку, это сделали какие-то отморозки до появления милиционеров. Они же и прикончили Лемясова, который прибежал раньше остальных. Ошибка следствия. Тебя выпустят, ты получишь компенсацию…

– Блестящий план, – усмехнулся беглый зэк. – И компания бравых копов вновь выходит сухими из воды? Не прокатит… Вас было четверо – вы, Глотов, Лемясов и Карамыш. Вы изнасиловали девушку, избили меня, а в живых оставили только затем, чтобы подставить под уголовное дело. Вы признаете свою вину, господин майор? – Он отбросил веточку, отложил нож и начал приподниматься.

– Послушай, да, я признаю… – забормотал майор. – Но это Глотов был инициатором, не я… Подожди, не делай глупостей… Давай поговорим… Ты ничего не добьешься, если меня убьешь… ты только сядешь до конца своей гребаной жизни…

Мужчина в живописных обносках уже стоял на ногах, уже неторопливо пустился в путь. Зловещая ухмылка исказила заросшее лицо. Он шел без оружия – с голыми руками. Ему не нужен был ни нож, ни пистолет. Майор спецназа ошалел от страха. Распухшая физиономия обрастала землистыми пятнами. Он тоже встал, расставил ноги, чтобы не упасть. И когда до врага осталось метра полтора, майор на удивление проворно выхватил из ножен нож, сделал отмашку. Рука почти не слушалась. «Леший» засмеялся – утробным сатанинским смехом. Сергей Иванович попятился. «Леший» наседал. Сергей Иванович испустил пронзительный вопль, бросился вперед, чтобы всадить лезвие врагу в живот. Но враг даже не отпрянул. Быстрая манипуляция, выпало холодное оружие, и теперь уже вторую руку Сергея Ивановича терзала раздирающая боль! Сломалось запястье. Он орал – такая боль, не орать невозможно! Рука повисла плетью.

– Теперь вы симметричный, господин майор, – с удовлетворением констатировал преступник и схватил падающего майора за грудки. Сокрушительный удар обрушился на челюсть, за ним второй, третий. Сергей Иванович лишился чувств, рот наполнился зубным крошевом. Жалкое существо валялось под ногами, а победитель с нескрываемым презрением его разглядывал. Потом плюнул в распухшую кровавую маску, бывшую когда-то лицом. Задумался – может, помочиться на него?

Внезапно он насторожился, повернул ухо по ветру. В лесу что-то происходило. Галдели люди, хрустели сучья. Стоило предположить, что по Кудряшинскому бору шла массированная облава. Мужчина нахмурился, повернул ухо в другую сторону. На юге тоже перекликались люди. И на востоке… Он досадливо покачал головой, презрительно покосился на бесчувственное туловище.

– Повезло вам сегодня, господин майор. И вашему коллеге Глотову повезло… Но вы не обольщайтесь, мы еще продолжим…

Он забросил за спину рюкзачок (вполне уместный атрибут для человека без определенного места жительства), поднял автомат и упруго побежал в северном направлении…

Он надеялся, что кольцо еще не замкнулось. Ясное дело, что подмосковная полиция стоит на ушах, а после пропажи отряда спецназа у них теперь свербит во всех местах. Можно представить, какие силы стянули в район. Мужчина размеренно бежал, высоко подбрасывая ноги, чтобы не запнуться. Сиплое дыхание вырывалось из груди. Этот лес в последние дни он тщательно изучил и чувствовал в нем себя как рыба в воде. Он знал, что на севере препятствий не будет, там ельник сменяется разреженным сосняком, и одолеть его можно за считанные минуты. А с прочих сторон уже давили – кольцо сжималось. Уже различались конкретные крики. Командиры подгоняли бойцов – не растягиваться, не отставать! Мужчина ускорялся, прыгал через канавы. Дышать с каждым шагом становилось труднее. Он ведь не железный человек, он самый обыкновенный, пусть и готовый к небольшим нагрузкам. Кожа зудела от ссадин и порезов. Репеллент не спасал – кровососы впивались в кожу. Еще тот самый злополучный удар бутылкой по голове – всю ночь он напоминал ноющей болью, сменившейся острыми вспышками…

На севере кольцо оцепления почему-то не замкнули. Видно, людей не хватало, чтобы совладать с таким массивом. Он чувствовал, что там свободно, и спешил прорваться. Он ускорялся, рвался из последних сил. Уже виднелся просвет между деревьями. И все же край облавы его зацепил! Люди в синих пятнистых куртках – видимо, ОМОН, переброшенный из крупного населенного пункта. Он уже выпрыгивал на опушку, когда слева разразились вопли, и из кустов вылупились двое с «калашами» наперевес. Они призывно завопили и, не вступая в переговоры, принялись стрелять. Мужчина рухнул плашмя, раскидав конечности, и целый рой промчался над головой – навстречу своим же, бегущим справа! Омоновцы долбили, не щадя патронов, и ничего удивительного, что у них очень скоро опустели рожки. Мужчина подпрыгнул и тоже принялся строчить. Он не целился, брал выше, над головами. Но возбужденным омоновцам казалось, что он стреляет точно по ним. Они исступленно кричали, пятились обратно в кустарник. Один из бравых вояк подвернул ногу – завопил, видимо, решил, что его подстрелили. Они еще перезаряжали, а коллеги сзади почему-то чесались. Беглец бросился вперед олимпийскими прыжками, перемахнул через кучку заготовленных бревен на опушке и с разгона вонзился в высокую траву. ОМОН выскакивал из леса, хлопали разрозненные выстрелы. Истошно вопила луженая глотка: «Он здесь! Он здесь!» А беглец уже полз по высокой траве, петлял, сбивая охотников со следа. Несколько раз менял направление, скатывался в борозды, передвигался по ним гусиными шажками. Привстал, обозревая суету на опушке. Несколько человек бежали по траве – но явно не за ним. Кто-то возбужденно кричал в рацию. Огонь уже не велся. Черт, они окружат его в этом поле и выдавят, как пасту из тюбика! Он в отчаянии обернулся. Не за горами покосившийся плетень, за стеной бурьяна – продавленная крыша, здание барачного типа. Нахапетовка – захудалое поселение посередь голого поля. Полсотни хозяйств, половина из них заброшена, две улицы в колдобинах и рытвинах, сельпо, переулки, заросшие репейником… Вариантов не было, пропадать в чистом поле хотелось меньше всего. Он подтянул рюкзак, опустился на колени и пополз к плетню. Одолел поваленную ограду, повалился в бурьян. И, как молотом по наковальне – зычный вопль со стороны опушки:

– Он в деревне! Я вижу его – он там!!!

Затрещали автоматы, но кто-то заорал трубным голосом:

– Не стрелять, там люди!!! – И когда наступила неустойчивая тишина, этот же голос выдал: – Передать всем постам! Окружить деревню! Теперь этот черт не вырвется!!!

К девяти часам утра затянуло небо, и заморосил противный дождик. Лобовое стекло мгновенно покрылось водяной пленкой. Молодая женщина вздохнула и включила стеклоочиститель. Старенькие «дворники» (она их про себя называла веселыми таджиками) принялись со скрипом разгонять воду. Они всегда скрипели, доставляя невыносимые страдания. Специалисты в автосервисах упорно пожимали плечами, уверяли, что виновато во всем стекло («дворники» ни капельки не виноваты), а самый остроумный однажды посоветовал поменять машину, а заодно поинтересовался, чем занимается печальная дама сегодня вечером.

А как только подержанная (зато красная) «Хонда» съехала с шоссе на проселочную дорогу, спустило левое заднее колесо! Хорошо хоть скорость была не космическая. Машину повело, прибило к обочине. И надо же, сегодня она не перепутала педали газа и тормоза. Какая приятная мелочь… Она чуть не заплакала. Выходить из машины страшно не хотелось. Усиливался дождь, за спиной по шоссе проносились машины. Гудела печка, работал двигатель. Невыносимо тянуло в сон. Можно было немного вздремнуть. Вполне возможно, что во сне покажут рекламу с телефонами скорой автомобильной помощи. Кажется, в сотовом у нее имелся один соответствующий номерок. Она извлекла телефон из потрепанного чехла, стала изучать представленные в телефонной книге номера. Телефончик действительно имелся. Но звонок не проходил. Она недоуменно проверила счет и чуть не схватилась за голову: триста рублей долга! Это предел. Ну, что ж, операторы телефонного доения не зря едят свой хлеб…

Плакать захотелось еще сильнее. Не так давно она обнаружила у себя еще одну проблемную зону – кошелек. Женщина тяжело вздохнула, запахнула курточку и выбралась на раскисшую проезжую часть. Первым делом она поскользнулась, но не упала – успела схватиться за раскрытую дверь. Потом осмотрела спущенное колесо. Потом натянула на голову капюшон и побежала к багажнику. Потом вернулась – рычаг активации последнего находился под водительским сиденьем, о чем она постоянно забывала. Дождь молотил по голове, но эта проблема уже не являлась самой актуальной. В багажнике было много интересных вещей – скрученная клеенка, коробка с чистыми тряпками, пара цветочных горшков туманного происхождения. И даже набор слесарных инструментов, чье появление представлялось еще более туманным. Запасное колесо в первом приближении не просматривалось. Во втором, впрочем, тоже – даже после того, как она приподняла обтянутый велюром щит. Слезы побежали по впалым щекам. «Не расклеивайся, – приказала она себе. – А лучше подумай». Женщина задумалась. И вспомнила, как одна подружка-автолюбительница давным-давно уверяла, что если у тебя спустило колесо, это не значит, что оно пробито. Мало ли зачем оно это сделало. Ну, надо ему. Мысль оказалась интересной. Порывшись в закутках багажника, она нашла насос, подключающийся к прикуривателю, и через полминуты уже увлеченно занималась мужским делом. Насос застрекотал, стрелка индикатора поползла вверх. Когда она дошла до цифры «2», женщина выключила аппарат и задумчиво уставилась на прибор. Стрелка не падала. Это был хороший знак. За спиной раздалось рычание. Она обернулась – запоздалая автомобильная помощь? Нет, что-то другое. С трассы районного значения на проселочную дорогу сползала вереница автомобилей. Первыми двигались два полицейских «УАЗа». Водители по очереди покосились на женщину с насосом, но предпочли не останавливаться. За автомобилями правоохранительных органов шел здоровый черный джип. За рулем восседала упитанная морда и занималась содержимым собственного носа. Покосилась на женщину под дождем, расцвела. Видимо, водитель хотел остановиться, но передумал – или отсоветовал сидящий рядом пассажир. Водитель сделал серьезное выражение морды, оставил в покое нос и пристально уставился в лобовое стекло. Из салона приглушенно доносилась музыка. «Еду, еду, еду, еду я», – ставил в известность подзабытый рок-певец с птичьей фамилией. Женщина взглядом проводила колонну. На замыкающем автомобиле красовались московские номера. Это нормально, до Москвы каких-то шесть часов. На танке. Куда они собрались? Тут одна дорога – в Нахапетовку. Кто-то неудачно отметил вчерашний День десантника? Спохватившись, она опять уставилась на индикатор насоса. Давление в накачанной шине не падало. Это был не просто хороший – это был замечательный знак! На досуге можно поразмыслить, почему, собственно, спустило колесо.

Пристраиваться в хвост подозрительной колонне как-то не хотелось. Она скрутила насос и выждала в салоне несколько минут, балуясь заслонкой печи. Радио проинформировало: сегодня 3 августа, вчера со стопроцентной точностью был день рождения воздушно-десантных войск. Дама убедилась, что не забыла залить бензин в бак, опасливо отжала рычаг передачи и поехала дальше по расквашенной дороге, от которой в двадцать первом веке осталось только название. Дождь практически стих, но с севера подходила угрюмая туча, не внушающая доверия. Пару километров она петляла по полю, объехала с востока протяженный холм, увенчанный какой-то мачтой, и в полной задумчивости подкатила к развилке. Налево уходила аналогичная дорога, украшенная указателем «Калганово, 3 км», направо – «Нахапетовка, 500 м». Она повернула направо и снова притерлась к обочине. Прямо по курсу стояла полицейская машина. Там же кучковались люди в форме с автоматами. Их было много – явно больше, чем способна вместить данная машина. Объехать полицейских было невозможно, поскольку навстречу, со стороны деревни, приближалась пятидверная «Нива», а бодаться с ней было глупо. «Не гаишники», – подумала женщина. Далее происходила занимательная сцена. «Человек с ружьем» небрежно мотнул стволом в сторону обочины, и «Нива» остановилась. Из нее выбрался крепенький пенсионер с блестящими залысинами и вступил с блюстителями правопорядка в затяжной спор. Перепалка завершилась не в пользу пенсионера. Двое полицейских скинули автоматы, а третий подтолкнул пенсионера к его машине. Полицейские вдумчиво осмотрели салон, багажник, содержимое капота, а самый дотошный глянул зачем-то под днище. И даже после этого проехать пенсионеру не удалось. Перепалка повторилась, после чего он с раздраженной миной забрался в машину, неловко развернулся и покатил обратно в деревню.

Взоры полицейских обратились в обратную сторону – к старенькой (но красной) «Хонде». «Ну, все, – расстроенно подумала женщина. – Сейчас обратно поеду. Или арестуют». Двое постовых вразвалку отправились разбираться. У одного была массивная шея, и сам он был бык хоть куда. Раздраженно морщился, осматривая прибывшую машину. Как любого быка, его, по-видимому, раздражал красный цвет. У второго физиономия была отчасти человечной. Впрочем, Гарвард он явно не оканчивал. Дама опустила правое стекло, и в салон втерлась любопытная физиономия. Накачанный напарник остался на обочине и на всякий случай поглаживал цевье автомата. Полицейский настороженно потянул носом.

– Здравствуйте, гражданочка.

– Здравствуйте, – согласилась дама. – Вы так принюхиваетесь, господин полицейский. Я издаю резкий неприятный запах?

Блюститель правопорядка с удивлением уставился на водительницу. Осмотрел ее всю, насколько было можно – уставшее, немного припухшее лицо с курносым носом, печальные серые глаза, в глубине которых залегла усмешка, трогательный беретик, из-под которого выглядывали пепельные кудряшки, – и как-то скептически поцокал языком.

– Я знаю, господин сержант, – вздохнула женщина. – Маньяки на таких не нападают.

Взгляд служителя законности посуровел. Он глянул женщине за спину, изучил пространство под ее ногами, снова посмотрел в глаза. На его носу красовался здоровый красный прыщ. «Комар нос подточил», – подумала девушка.

– Теперь вы смотрите на меня, как на собаку, которая сгрызла ваш айфон. Желаете поговорить, сержант? Или нет? Я что-то нарушила?

– Куда направляемся, гражданочка? – исторг по существу полицейский.

– Навигатор заблудился, – отозвалась автолюбительница. И почему ее вечно тянут за язык?

– Не понял…

– Простите, ради бога, мужчина, – взмолилась женщина. – Во-первых, обезьяна встала очень рано, во-вторых, не с той ноги… Я законопослушная гражданка, следую в населенный пункт под названием Нахапетовка. Оружия и наркотиков не перевожу…

– Багажник откройте, – потребовал полицейский.

Женщина вздохнула, выбралась из машины и побрела к багажнику. Потом вернулась, отыскала под сиденьем рычажок для его отпирания и побрела обратно. Подозрительно долго служитель порядка рассматривал его содержимое.

– Запаску приподнимите, – потребовал он.

– У меня есть запаска? – изумилась женщина. – Не поверите, мужчина, несколько минут назад я ее искала и не могла найти.

Полицейский посмотрел на нее с плохо завуалированной жалостью, вздохнул, приподнял щиток, приподнял фанерный лист, под которым обнаружилось компактное запасное колесо, и тщательно исследовал вскрывшийся «потайной» отсек. Невероятно.

– Вернитесь в машину, – распорядился он. Женщина вернулась, закрыла дверь и пристегнула ремень. Напарник полицейского продолжал мерцать на обочине и с удовольствием ржал.

– Документы, – потребовал полицейский. Поморщился, когда женщина протянула водительское удостоверение и свидетельство о регистрации транспортного средства, покачал головой: – Паспорт покажите, женщина. Мы не ГИБДД, какая же вы бестолковая…

– Правда? – удивилась путешественница и предъявила документ, удостоверяющий личность гражданина РФ.

– Одинокова Екатерина Андреевна, 32 года… – забормотал полицейский, пролистывая страницы и поглядывая на «оригинал». – Зарегистрирована в городе Дубна Московской области, улица Комсомольская… Не замужем, детей нет… – Он неохотно вернул даме паспорт. – Зачем вам в Нахапетовку, Екатерина Андреевна? Вы там живете?

– Я живу в Дубне, если помните. – Женщина сглотнула. – Улица Комсомольская, все такое… А в Нахапетовке у меня свой домик, оставшийся после смерти мужа и его ближайших родственников. Улица Салуяна, 13. Я впервые сюда приехала, хочу ознакомиться со своей недвижимостью. Вот документы на право собственности, бумаги на владение шестью сотками земли… – Женщина долго рылась, вздыхая, в упитанной кожаной сумочке, извлекла стопку мятых бумаг. От вида такого количества макулатуры работник полиции заметно поскучнел. Но взял бумаги, поверхностно их осмотрел и неохотно вернул.

– Вы впервые в этой местности, Екатерина Андреевна?

– Ну, я же сказала… В шесть утра выехала из Дубны, к обеду планирую туда вернуться… если здесь меня ничто не задержит. В чем проблема, сержант? В районе карантин? Эпидемия ящура?

– Можете проехать, – подумав, сообщил коп. – Но не уверен, Екатерина Андреевна, что с такой же легкостью вы поедете назад. Решайте. Впрочем, если операция к тому времени завершится, то препятствий не будет.

– Всех впускаете и никого не выпускаете? – Женщина задумчиво сморщила носик. – Что-то случилось, сержант? Так много полиции вокруг деревни… Или здесь всегда так?

– Проводится операция по задержанию опасного преступника, – скупо отозвался сержант. – План «Вулкан». Будьте осторожны. Можете ехать.

Господи, страсти-то какие… Полицейские потеряли интерес к обладательнице красной «Хонды» и побрели к своей машине. Женщина тоскливо смотрела им вслед. Как ей надоел этот постоянный выбор из двух зол… «Давай ты будешь рассуждать логически, – подумала она. – Шанс нарваться на опасного преступника не выше, чем снова выйти замуж. Ты извела двадцать литров бензина, встала в шесть утра, сожгла чайник, в который забыла налить воды, а на обратном пути изведешь еще двадцать литров, и ради чего? Нет, ты должна быть твердой и последовательной, что бы ни случилось». Она завела машину, объехала полицейских, которые в полном составе с любопытством ее разглядывали, и покатила в деревню. Дорога петляла меж высоких трав. Такое впечатление, что в полях работали косари, но у всех выдался обеденный перерыв. Люди растянулись по полю, чернели машины, в том числе одна грузовая. Можно подумать, здесь проводятся масштабные учения. «Деревню окружили, – сообразила женщина. – Интересно-то как». Она обогнула покатую возвышенность и через три минуты уже въезжала в Нахапетовку. Дорога превращалась в стиральную доску, но возможность проезда сохранялась. Проезжая часть была широкой, попадались участки, засыпанные гравием. Но в целом населенный пункт производил удручающее впечатление. Словно всё тут «после вчерашнего» – включая движимые и недвижимые объекты. Некоторые дома выглядели сносно, их окружали приличные заборы, территория у строений была ухожена. Но большинство построек завалились, разбитые крыши венчали кусты и даже деревья, сгнили и распались заборы. На правой обочине застрял проржавевший автомобильный прицеп, борта отброшены, грузовое пространство занимали остатки сгнившего сена. Пришлось объехать это чудо техники дальней обочиной, разбивая на ямах остатки подвески. Навигатор извещал, что населенный пункт под названием Нахапетовка состоит из двух улиц. Основная носила гордое название Выставочная и тянулась до пруда. Затем шел поворот на сто восемьдесят градусов и выезд на вторую улицу – имени Салуяна (кто этот человек с армянской фамилией, навигатор не сообщал). Улицы тянулись параллельно друг другу, их связывали переулки, по которым теоретически можно было проехать, но дама решила не рисковать. К тому же стоило осмотреться. Она медленно катила мимо «картинок с выставки» и вертела головой. В деревне, как ни странно, полицейских не было. Но напряжение чувствовалось. Машина протащилась мимо магазина, из которого выходила пожилая женщина с пакетом. Она испуганно покосилась на красного «японца» и предпочла не переходить дорогу, пока тот не проедет. Дрогнула занавеска в окне – кто-то подглядывал за плетущейся иномаркой. Показался частокол, увенчанный насаженными на него горшками и стеклянными банками. Один из горшков шевельнулся и заморгал. При ближайшем рассмотрении он оказался человеческой головой – крайне любопытной и пугливой. Пруд у завершения улицы смотрелся живописно. Спокойный водоем чертила стайка водоплавающей живности. Берега заросли камышами и осокой, в окрестностях пруда громоздились заросли тальника. На берегу сидели двое с удочками – что свидетельствовало о том, что пруд – не просто лужа для удовольствия, а также источник пропитания. Улица Салуяна оказалась хуже предыдущей. Жилые хозяйства на ней имелись, но смотрелись затрапезно. Дома не ремонтировались лет сто. Участки заросли ранетками и рябинами. Живые существа на этой улице вообще не просматривались, хотя дома определенно не пустовали. У кого-то сохли под дождем желтоватые простыни, у кого-то во дворе стоял доисторический «газик».

– Люди, вы где? – бормотала женщина, вращая головой. – У вас демографическая катастрофа?

Ей реально становилось не по себе. Она прижала машину к почерневшей ограде, на которой сохранилась затертая табличка «Ул. Салуяна, 13», выключила двигатель и тоскливо воззрилась на просвечивающий между штакетинами дом. Он был не маленький, имелся даже чердак. Дом бревенчатый, снаружи обит почерневшими рейками, большая часть которых выглядела весьма плачевно. На крыше бурьян не колосился, но вся территория, весь фундамент и даже скособоченное крыльцо заросли по уши. В окнах сохранились стекла – во всяком случае, с фасадной части здания, но давно помутнели от грязи. За забором громоздились гнилые доски, ржавые трубы. Весьма пикантно смотрелись завихрения колючей проволоки, венчающие груду бесполезных вещей.

– Какая офигенная у тебя собственность, подруга, – печально пробормотала женщина. – Похоже, ты сама себе завидуешь.

Возникло желание выпить. Зачем ей возвращаться сегодня в город? Напьется до соплей, завернется в трухлявое одеяло и проспит до завтра на старой кровати (ведь должна тут отыскаться старая кровать?). А завтра можно в город и уволиться с опостылевшей работы. От нее все равно никаких денег, сплошные нервы… Она вздохнула, забрала сумочку, набитый продуктами бумажный пакет и побрела знакомиться со своей суровой недвижимостью. Калитка скрипела так, словно ее смазывали в последний раз еще при товарище Сталине. Тропинка к крыльцу носила условный характер и насыщалась всевозможными опасностями в виде труб, коряг и почему-то велосипедных цепей. Это было какое-то рябиновое царство. Грозди уже покраснели, свисали почти до земли. Высоко в ветках колупались дрозды, выражая недовольство появлением посторонней личности. Слева притулились сараюшки, поленница для дров, крытая навесом, завалившийся на бок туалет типа сортир, тропа к которому мало отличалась от тропы Хо Ши Мина. Крыльцо трещало и прогибалось, но вес невысокой женщины, в принципе, выдержало. Дверь оказалась запертой, в чем, очевидно, не было ничего удивительного. Ключ к этому кошмару прилагался.

– И когда же я наведу генеральную уборку в своей сумочке? – бормотала женщина, отыскивая подходящий ключ. Дверь открылась, но веселее не стало. Половицы выли и скрипели. Со стен осыпалась штукатурка, а то, что уцелело, представляло жалкое зрелище. Небольшие сени, заваленные хламом – свернутыми ковриками, садовым инструментарием, дырявыми ведрами. Запашок с гнильцой. Просторная «горница», завернутая буквой «Г». В помещении, как ни странно, беспорядка не наблюдалось, но запустение было налицо. Продавленная софа вдоль окна, из которой угрожающе выпирали пружины, стол с покосившимися ножками (по всем законам физики он должен был упасть, но не падал), остатки древнего «славянского» шкафа. За углом печка, навесные шкафы, обросшие плесенью, куда не было никакого желания заглядывать. Унылый холодильник ЗИЛ – на нем каким-то диким анахронизмом смотрелись многочисленные магнитики, покрытые толстым слоем пыли. Не холодильник, а магнитная аномалия. Утешало лишь то, что в двадцать первом веке этим чудом советской техники пользовались. Раньше магнитиков не было. Но открывать его тоже не хотелось. Пощелкав по выключателю, женщина обнаружила, что в доме нет света. А может, есть, но нет лампочек. На душе становилось совсем плохо. Она пристроила на стол пакет и сумочку, расстегнула куртку (в доме было не холодно) и начала обход. Первым делом она запнулась о крышку подпола, который находился в этой же комнате, рядом с проходом в смежное помещение. Крышка неровно лежала в створе, а стальное кольцо торчало вертикально. За горницей располагались еще две комнаты – маленькие, там имелись железные кровати, какие-то комоды, серванты с посудой. На стенах фотографии – лица изображенных на них людей почему-то напомнили лица привидений. На окнах болтались дырявые шторки, в прорехах материи просматривались тылы участка, заросшие крапивой и лопухами. Передернув плечами, она вернулась в горницу. Подергала лестницу, ведущую на чердак. Если и развалится, то не сегодня. Она с опаской поднялась, приподняла разболтанную крышку – и через полминуты быстро спустилась обратно с брезгливой миной на испачканной мордашке. В рукомойнике имелась протухшая вода. Она сполоснула лицо, вытерлась носовым платком, откопала в сумочке зеркало и с горестью изучила отражение. Зеркала она не любила, но уважала – только они в этой жизни не врали. Спрятав зеркало, она осмотрелась, и взгляд наткнулся на крышку погреба. Почему ее вечно тянет на какие-то авантюры? Впрочем, почему бы нет? С некоторых пор это ЕЕ погреб. Она присела на корточки, подняла крышку и опустила ее на порожек перед крохотной спальней. Из погреба на девушку многозначительно поглядывала темнота. Девушка и погреб – как это мило. Петли не скрипели (хотя должны), а нос уловил прогорклый запах испорченного растительного масла. Устраивать следствие не хотелось. Темнота смотрелась не очень дружественно. Но мыши в погребе вроде не пищали. Девушка вспомнила, что взяла с собой фонарик – чтобы в туалет ходить. Она сбегала к сумочке – пяти минут вполне хватило, чтобы найти нужную вещь – и вернулась к погребу. Забираться внутрь было страшно, но нужды и не было, сверху все просматривалось. Метром ниже осветилась широкая ниша, устланная пожелтевшими газетами. Склонившись вниз и вывернув руку с фонарем, она обнаружила, что ниша тянется по всему периметру и имеет сплошную загородку из досок и фанерных щитов. С краю примостились заплесневелые банки, несколько разбитых кирпичей. В центре вырисовывался квадратный створ – значительно уже, чем плоскость ниши. Глубина колодца была небольшой – метра два с половиной. Земляные стены, запах какой-то странный – разложения и тлена. От гвоздей, вбитых в доски ниши, тянулись веревки к ведрам на дне колодца. В одном из ведер лежало что-то заплесневелое – видимо, оно и издавало запах тлена.

– Какой ужас, – пробормотала женщина, закрывая подпол. – Ты обязательно должна навести здесь порядок.

Впрочем, были варианты. В жизни нужно сделать только две вещи: родиться и умереть. Остальное – на выбор. Чтобы вот так, с корабля на бал, носиться с тряпками и вениками… Работать – вредно для здоровья. Угнетенному состоянию требовался покой. Женщина добралась до бумажного пакета, извлекла из него элегантную, похожую на толстый карандаш, бутылку коньяка, разовый стаканчик. Выпив половину дозы, она закашлялась, замахала ладошкой. Непростое это дело – быть горькой пьяницей. Остатки дозы вылились в организм веселее. Она упаковала коньяк обратно и стала с интересом разглядывать «славянский» шкаф. И его не пощадило время. Набравшись храбрости, открыла дверцу, одновременно отпрыгнув. Из шкафа не посыпалось все, что «нечего надеть», но парочка подозрительно попахивающих одеял там нашлась. Чего-то большего ей не хотелось. Два часа на сон, а потом посмотрим, как жить дальше. Она стянула куртку, оставшись в симпатичной полосатой кофточке (начало августа в этом году выдалось не совсем теплым), села на софу, избавилась от ботиночек на сплошной подошве, осторожно отклеила от пятки пластырь – лучший друг женщины. Любимая мозоль из волдыря превращалась в сморщенное место и почти не болела.

Организм расслабился, ей действительно ничего не хотелось. Она пристроилась на софе, извернувшись так, чтобы торчащие пружины обошли ее стороной, и заснула…

Это был какой-то странный сон. Он вполне укладывался в формат кошмара. А может, не сон, ей было трудно разобраться в этих сложностях. Толчок откуда-то изнутри, ее глаза уже были открыты. Муть расползалась перед взором. Из мути вырисовывался старый «славянский» шкаф, угол печки, угол холодильника. Четко напротив проявлялся проем в крохотную спальню, приступочка на пороге. Перед приступочкой находилась крышка подпола, и вдруг она вздрогнула и стала как-то вспучиваться. Приподнялась, повисла в воздухе. Как бы задумалась – а стоит ли продолжать движение? Повисела несколько секунд и отправилась дальше. Она не скрипела – поскольку шарниры были смазаны прогорклым растительным маслом. Женщина смотрела на все происходящее и ничего не чувствовала. Ей часто снились странные сны, вполне укладывающиеся в формат кошмара. Она привыкла к ним. Крышка поднималась все выше, показалась рука, которая аккуратно положила ее на порожек. Из подвала что-то вырастало – по форме человеческое, одетое причудливо, сплошь покрытое растительностью. То ли леший, то ли гоблин. Нет, подумала женщина, – это неправильный сон. Такого быть не может. Я была в этом подполе, там негде спрятаться человеку. Хотя, впрочем… Она задумалась, вспомнив нишу и ограничивающие ее стенки из досок и фанерных щитов. Если выломать щит и забраться дальше – под фундамент, и этим же щитом загородиться – то почему бы нет? Она похвалила свою сообразительность, хотела перевернуться на другой бок, но что-то остановило. Уж слишком вызывающе вел себя персонаж ее сна. Он уже выбрался из подвала и вкрадчиво приближался. А вместе с ним делался явственнее запах разложения и тлена. Из сизой мути проявлялись серые глаза, окруженные бородой и нечесаными волосами, замшево-брезентовые лохмотья. Жутковатый какой-то бродяга… Он остановился в полутора метрах от женщины и принялся придирчиво, с прищуром, ее разглядывать. Женщине стало дурно. Комок поднялся к горлу, и по ногам расползался холодок. Сны, как правило, не пахнут.

– Вы не сон? – прошептала она, чтобы точно убедиться.

– Нет, – глуховато бросил бродяга.

Она засмеялась.

– Вы смеетесь? – Косматые брови удивленно поползли вверх.

– Простите… – Она проглотила комок слюны. – Это нервного происхождения…

И тут дошло, что это никакой не сон! Над ней склонялся зловонный бродяга, невесть как оказавшийся в ее доме! Голова наполнилась огнедышащей паникой! Она завизжала, подтянула под себя ноги – и вдруг слетела с кровати, отбросив одеяло, куда-то понеслась – словно снаряд из пушечного дула! Реакция была предсказуема, незнакомец ожидал чего-то подобного. Он выбросил руку и схватил ее за рукав. Женщина продолжала визжать, вертелась на месте – и незнакомец вместе с ней. Закружилась голова, сердце колотилось от страха. А когда грязная лапища заткнула ей рот, она просто лишилась чувств – от отвращения, от ужаса, от жалости к себе, нелюбимой… Ноги обмякли, незнакомец подхватил ее за талию и без особых политесов швырнул обратно на диван.

Обморок не затянулся. Она очнулась от липкого пота, который терпеть не могла, распахнула глаза. Голова гудела, зрение бастовало. В сознании образовались серьезные неполадки. Кошмар не рассосался – незнакомец во всей своей красе сидел на колченогом табурете между софой и столом и не сводил с нее глаз. Ее опять забило – доброкачественной крупной дрожью. Зачем она сюда приехала? Разве живут нормальные люди в этой проклятой богом местности? Глаза наполнились слезами.

– Не вздумайте плакать, – проворчал зловещий незнакомец. – А то дам для этого действительно серьезный повод.

Женщина шмыгнула носом и прерывисто вздохнула – словно по батарее затылком провели.

– Не шевелиться и не кричать, – глухо вымолвил бродяга. – В противном случае посажу на цепь и рот заткну. На ваши вопли все равно никто не прибежит.

Он шевельнулся, и женщина обнаружила у него на коленях маленький вороненый автомат с длинной рукояткой, из которой торчал рожок с патронами. Она хотела что-то сказать, но не смогла. Она закрыла глаза в последней надежде, что мракобесие рассосется. Спустя минуту надежда умерла. Последней.

– О чем молчите? – поинтересовался незнакомец. Довольно странно – он пока не прикасался к женщине. Наверное, растягивал удовольствие. Ей хотелось съежиться, накрыться одеялом, забраться внутрь софы. Но приказ был категоричен – не шевелиться.

– Эй, вы живы? – В голосе прозвучала усмешка. – Вы какая-то вялая и неразговорчивая.

– Заглохла, – прошептала женщина. – Закончилось физическое и умственное развитие… Мне плохо думается и соображается… Я пытаюсь вспомнить, как сюда попала…

– Вы еще спросите, что было вчера. Мне кажется, вы преувеличиваете.

Она открыла глаза. Самое время начать бороться со страхом. Нельзя ему все время потакать. Бродяга исподлобья поедал ее глазами.

– Вы кто? – простонала женщина.

– Метрдотель. – Он криво ухмыльнулся. – Чего изволите, мадам? Помимо того, что вам сегодня запрещено.

– А если серьезно?

Он пожал плечами:

– Человек.

– Что-то не похоже… О, господи… Вы грабитель, насильник?

– Нет, я точно не насильник. – Он, возможно, улыбался, за бородой не поймешь. – Мадам, вы можете немного расслабиться, я пока не питаю по вашу душу циничных планов, связанных с насилием. Вы просто оказались не в то время и не в том месте. Будете правильно себя вести, и с вами ничего не случится. Понятие «правильно себя вести» означает беспрекословное подчинение и никакого шума. Предлагаю вдуматься в эти слова. По моим первичным наблюдениям, вы имеете склонность к побегу.

Вот черт… Она закашлялась. Это кто тут имеет склонность к побегу?

– Вы позволите? – Незнакомец встал, не спуская взгляда с лежащей женщины, подошел к столу и открыл сумочку. Какое-то время он мрачно созерцал ее нутро, покачал головой: – Как вы сами в этом хаосе можете что-то найти? – Он помешкал и высыпал содержимое «ридикюля» на стол. Женщина поморщилась. Бродяга с интересом ковырялся в ее аксессуарах. Большинство вещей он сразу же отодвинул на край стола, сунул в карман газовый баллончик, взялся за паспорт.

– Посмотрим ваши конфиденциальные личные данные… Екатерина Андреевна, стало быть… Хорошее у вас имя, Катя. Правда, фамилия грустная. Что вы здесь делаете, гражданка Одинокова?

Женщина чуть не поперхнулась:

– Это я у вас хотела спросить…

– Отвечайте.

– Да идите вы к черту, – разозлилась она. – Это мой дом!

– Неужели? – изумился незнакомец. – В таком случае, поздравляю, вы не склонны к чистоте и порядку.

– Я здесь впервые… Бумаги, на которые вы смотрите, – документы на право собственности. Можете почитать – если умеете это делать.

– Умею, Катя. Ведь смог прочесть ваш паспорт… – Впрочем, документы на дом мужчину не интересовали, он отбросил их в сторону, туда же отправил ключи от машины, косметичку, сотовый телефон, тюбики с кремами, набор гигиенических салфеток. – Я вижу, вы не курите?

– Счастливые не курят, – фыркнула Екатерина.

– Серьезно? – удивился незнакомец и открыл кошелек. Денежных знаков там было немного, женщина скорбно поджала губы. – Не бойтесь, – успокоил ее мужчина. – Ваши деньги меня не волнуют. Как и ваш богатый внутренний мир. Я бы предпочел, чтобы вы сюда не приехали, но раз уж вы здесь…

– Вы взяли меня в заложницы?

Он не удостоил ее ответом. Взгляд незнакомца переместился к бумажному пакету. Он забросил автомат на плечо. Одним глазом продолжал контролировать пленницу. Другой направил на более приятные вещи. В пакете было много всего интересного. Первым делом извлек початый коньяк и одобрительно крякнул:

– Браво, Екатерина Андреевна. Зачем вам в путешествии коньяк? Вы же за рулем.

– Я алкоголичка.

– Простите, не знал. – Он оставил бутылку в покое и с умилением начал извлекать из пакета упаковки с едой – сыр с «гастрономической» плесенью, сырокопченую колбасу, сухие хлебцы, ветчину. – Какая прелесть, Екатерина Андреевна. В этом доме ничто не предвещало еды. Оголодал, как тамагочи. В холодильнике – пустота, – он неудачно пошутил. – Помимо пакетов с фрагментами женского тела. Он даже не подключен. В подвале тоже шаром покати. Надеюсь, вы поделитесь хлебом насущным с оголодавшим странником?

– У вас имя есть? – прошептала женщина.

– Павел.

– Спасибо… Как вы вошли в мой дом?

– Огородами. Запертый дом означает, что хозяев нет. Выставил оконную раму вместе со стеклом на задней стороне, а когда забрался, вставил ее обратно. Это очень просто. Можете попробовать на досуге. В этом доме все держится на честном слове.

– Господи, я, кажется, понимаю… – Она задрожала, со страхом уставилась на автомат за спиной бродяги. – Вы тот самый опасный преступник, о котором говорили полицейские, стоящие в оцеплении. Это по вашу душу они ввели в действие план «Вулкан»…

– Что вы видели, въезжая в деревню? – насторожился Павел. Его глаза как-то странно заблестели, стали испускать мерцающий свет. «У него такие же глаза, как у меня», – с удивлением подумала Катя. Но мысль ушла, придавленная ворохом других.

– Вокруг деревни куча полицейских. Они никого не выпускают. Но меня впустили, предупредив, что обратно не выпустят… Какая же я дура, не догадывалась, что все так серьезно…

– В деревне их нет?

– Ни одного не видела… Нет, правда, Павел, или как вас там… В полях и на дороге они везде, а в Нахапетовку не суются…

– Все правильно. Ждут специалистов по зачистке, которые почему-то задерживаются. Каждый должен заниматься своим делом. Прибудут спецы – и тогда полиция начнет обшаривать каждый дом.

– Господи, и я тут в заложниках… Вы кого-то убили? – Она опять со страхом мазнула взглядом автомат.

– Нет. – Он решительно отверг ее подозрения. – Я никого не убивал. Пугал, избивал, калечил – но смертного греха на мне нет.

– Лжете…

– Я не лжу. – Он хрипло засмеялся. И вдруг сморщился, прижал руку к животу. Бродягу передернуло. Похоже, смеяться ему было противопоказано.

– Болеете? – насторожилась Катя.

– Немного. Ерунда. Серьезно, Катя, не знаю, станет ли вам от этого легче, но я не убийца. Пока, во всяком случае, не убийца…

За окном послышался шум. Павел напрягся, снял с плеча автомат. Шторки за софой были задернуты. Ему пришлось втиснуться между простенком и боковиной софы, чтобы дотянуться до занавески. Катя отвернулась – бродяга благоухал отнюдь не по-французски. По улице Салуяна протащился старенький пикап, груженный пакетами с углем. Обрюзгший водитель не походил на переодетого спецназовца. Пикап прошел без остановки, шум затих. Павел сплющил нос о стекло. На улице все было спокойно. Накрапывал мелкий дождик, облака на небе формировались в сложные многоэтажные конструкции. Он всего лишь на миг утратил контроль над ситуацией! Взвыли пружины, чертова девка слетела с софы, как будто ей фитиль в попу вставили! Она успешно сманеврировала вокруг стола, кривоногой табуретки и пулей помчалась к выходу. Собственные кудряшки за ней не поспевали! Павел ахнул, бросился в погоню. Какие мы подвижные и прыгучие! Он бы упустил свою заложницу, если бы она не врезалась плечом в косяк. Оба вывалились в сени, рухнули на груду скрученных ковриков и ржавых ведер, стали яростно в ней возиться, издавая сдавленные звуки. Повалился ржавый инструментарий, прислоненный к стене, – Павлу перепало лопатой по лбу, Катю зацепило граблями – хорошо, что черенком. Он зажимал ей рот, чтобы не орала. А она делала огромные глаза, извивалась, норовила укусить. Финальным аккордом стало падение дырявого корыта, которое накрыло обоих, и пришлось избавляться от него совместными усилиями.

– Ну, все, все, справился со слабой женщиной, вставай, уже не сбегу… – хрипела Катя. Ее тошнило и едва не рвало. – Какой же ты вонючий, ты хоть когда-нибудь в жизни мылся?… С тобой общаться нужно в защитном скафандре и перчатках…

– И что, теперь я должен переселиться в отдельный домик? – хрипел Павел. – Никто не предлагал со мной общаться, сама начала. А я, между прочим, предупреждал, так что не обессудь, это ты виновата… Лежи смирно, мать твою… Кстати, почему мы перешли на «ты»? – запоздало сообразил он.

– Это я перешла, – выплюнула ему в лицо Катя. – А тебе никто не разрешал.

Они уселись, тяжело дыша – у разбитого корыта. Павел крепко держал ее за руку. Девушка догадывалась, что при первой же попытке учинить крик он снова зажмет ей рот своей вонючей дланью, поэтому благоразумно помалкивала. Она с презрением смотрела на Павла, норовила от него отодвинуться.

– Страх и ненависть в Нахапетовке, – не без юмора заметил Павел и сам от нее отодвинулся – благоухание, впрочем, не уменьшилось. – Меня сразу в твоем характере что-то насторожило.

– Да, меня тоже в моем характере что-то настораживает, – огрызнулась Катя. – Но речь не обо мне, а о тебе. Ты мужлан. Твои добродетели раскрываются в полной красе.

– Ты ничего не знаешь о моих добродетелях, поэтому помолчи, – отрубил Павел. – Пройдемте, гражданка. – Он взял ее за руку и решительно потащил в горницу. – Надеюсь, ты понимаешь, что я должен тебя связать?

Она дергалась, возмущалась, но теперь он был решителен и бескомпромиссен. Бросил женщину на диван и стянул ей руки за спиной обрывком проволоки из сеней. Она брыкалась, норовила врезать пяткой по бедру, но он умело увертывался.

– А будешь кричать, – на всякий случай предупредил он, – засуну в тебя кляп. Скрученный из моих трусов.

Ее чуть не вырвало. Павел уселся на табуретку, отдышался. Дискомфортные ощущения в районе живота усилились. Терпеть становилось все труднее. Он разорвал упаковку ветчины, принялся жадно вгрызаться в нее зубами, громко чавкал и вполне отдавал себе отчет, что в эту минуту выглядит дикарем. Боль становилась тупой, расползалась по животу. Женщине надоело грызть софу, она с усилием перевернулась и вперилась в мучителя презрительным взглядом. Она его просто уничтожала своим взглядом! А Павел жадно ел, не обращая на нее внимания. Он съел до последней крошки, достал коньяк, открутил крышку и собрался махнуть из горлышка. Катя протестующе замычала. Он хмуро на нее воззрился, поколебался, потом прогулялся до навесного шкафа и вернулся с кружкой, покрытой налетом накипи. Он плеснул немного в кружку, выпил и сыто срыгнул. Осталось рукавом утереть уста, но Павел воздержался.

– Что делаешь? – обратил он внимание на девушку.

– По дереву выжигаю, – процедила она, не сводя с него пронзительного взгляда. – Попутно охреневаю. Может, мне плеснешь?

– Чтобы ты совсем тут впала в буйство? Позднее. Если будешь хорошо себя вести.

Она задергалась. Сделала маховое движение ногами и села.

– Лежать, – сказал он. Катя призадумалась, пофыркала и легла.

– Хорошая девочка, – похвалил Павел.

– Послушай, – Она усердно воевала со своим лицом, придавая ему нейтральное выражение. – Я понимаю, что вела себя неправильно, и мне очень жаль. Может, развяжешь меня? Я не убегу. Честное слово.

– Ищи дурака, – фыркнул он. – Сама виновата. Вот и терпи теперь – этот режим полного благо…препятствования. Будь ты умнее, – начал он разглагольствовать, – я давно бы прекратил агрессивную политику, и мы бы с тобой подружились. Мне нужно от тебя совсем немного – не орать, относиться уважительно и не пытаться сбежать. Да, я чуть сожалею о случившемся, – смягчился Павел. – Понимаю, что доставляю тебе неудобства. Но с другой стороны, – его глаза хитровато заблестели, – тебе ведь не хватало по жизни сильных эмоций, верно?

– Ты психолог? – ощерилась она.

– Я беглый зэк.

– Вижу, что не по классу виолончели… Боже мой… – Екатерина картинно взмолилась. – Ну, почему я такая невезучая по жизни? В деревне пятьдесят дворов, так нет, сбежавший из заключения матерый зэк поселяется именно в моем доме, куда я приехала именно сегодня впервые в жизни! Чем не злая ирония? Кстати, что ты со мной собираешься делать, если я буду орать и звать на помощь? – Она вонзила в него уничтожающий взор. – Убьешь?

– Повторяю для бестолковых, – вздохнул Павел. – Я не убиваю. Как бы ни хотелось это правоохранительным органам. Просто вырублю.

– Лучше бы убил…

– Хорошо, я подумаю.

Она сокрушенно вздохнула и замкнулась. А Павел отошел от женщины подальше и начал снимать с себя зловонные обноски. Глаза у женщины тревожно забегали, впрочем, успокоились. Он не собирался к ней приставать. И нарциссизмом попутно с эксгибиционизмом не страдал. Он скинул на стул хламиду и остался в пропотевшей майке, покрытой живописными соляными разводами. У мужчины были неплохие мышцы, и не просматривалось ни одной татуировки. Лишней растительности на теле тоже не было – за исключением головы.

– Прошу меня простить за внешний вид, – пробормотал Павел и как-то смутился. – В обычной жизни я не похож на запущенного бомжа. Но обстоятельства сложились так, что в последние месяцы пришлось кое-кого отслеживать, я перестал стричься, бриться и не так уж часто мылся. Все, что ты видишь – камуфляж. Я был вынужден стать бомжом. Так было легче заниматься делом. Именно поэтому я такой пахучий и имею соответствующий экстерьер. А в последние двенадцать часов мне интенсивно приходилось бегать, валяться и потеть. Это не добавило привлекательности моему имиджу. Прошу простить, – повторил он.

– Да ладно извиняться, – проворчала Катя. – Какое мне дело, почему ты пахнешь и куда ты бегаешь.

Он приподнял, скривившись, майку и, словно к оголенному проводу, прикоснулся к страшноватому пятну, расплывшемуся в правой части живота. Не так давно из раны шла кровь. Она почернела, запеклась и смотрелась крайне неаппетитно.

– Мы еще и ранены… – проворчала Катя.

– Это не пуля. ОМОН палил из леса, когда я лез через плетень. Неловко упал – и на штакетину. А из нее гвоздь торчал. Сначала не очень болело, да и времени не было обращать на это внимание. Полз по огородам, прятался от местных жителей, которые тут у вас периодически растут на грядках… – Он побледнел от боли. Потом поднялся, держась за бок, доковылял до стола, где были разбросаны женские вещи из сумочки. Он начал их раздраженно перебирать, надеясь отыскать что-нибудь полезное.

– Анальгин есть, – подсказала Катя.

– Спасибо, перебьюсь, – проворчал он. – Вот скажи, зачем тебе столько кремов? – Он переворошил упитанные тюбики. – Что ты с ними делаешь?

– Я ими себя… кремирую, – объяснила Катя. – Это утренний крем, дневной и вечерний. Для сухой и шелушащейся кожи.

– А если перепутаешь? – Он криво усмехнулся. – Что-то произойдет?

– Наверное. Боюсь представить, что. Пока не путала. Крем тебе не поможет. Нужно продезинфицировать рану, приложить к ней что-нибудь похожее на мазь Вишневского и затянуть бинтами. Само пройдет – если избежишь заражения крови. В машине есть аптечка – в ней много бинтов и какие-то мази.

– Я понял, – кивнул Павел. – Я должен тебя развязать, ты сходишь в машину и принесешь аптечку.

– Плохая идея, да? – вздохнула Катя.

– Да, непродуманная.

– Тогда сам сходи. Ключи перед тобой на столе. Боишься?

– Скажем так, опасаюсь… – Он, покряхтывая, словно дряхлый дед, добрался до окна, отогнул шторку и тоскливо уставился на красную «Хонду», прикорнувшую к ограде. Чтобы добраться до багажника, нужно пересечь калитку, поковыряться в салоне. А если в багажнике такой же порядок, как в ее сумочке, то искать эту аптечку можно до ужина.

– Посмотри в шкафах за печкой, – посоветовала Катя. – Приятных открытий не обещаю, но вдруг?

Он так и сделал. При этом постоянно приходилось подглядывать за женщиной, лежащей на диване, что сильно отвлекало от работы. В какой-то миг она напряглась, готовая сорваться в бега с завязанными руками, но перехватила его предостерегающий взгляд, обиженно надула губы. Он гремел шкафами, ковырялся в заплесневелых банках, формочках.

– Можно вопрос? – подала голос Катя.

– Валяй. – Он покосился на нее одним глазом.

– Если дом окружат и выбьют дверь, что ты будешь делать?

– Странный вопрос, – удивился он. – Сдамся.

– Ты не станешь отстреливаться, прикрывать меня собой… то есть наоборот, требовать вертолет и миллион долларов?

– Нет.

– Почему?

– Во-первых, мне будет стыдно перед тобой. Во-вторых, если я тобой прикроюсь, то нас убьют обоих, и какой в этом смысл? Тогда мне будет стыдно перед тобой вдвойне. Люди, проводящие операцию по моей поимке, меньше всего заинтересованы в том, чтобы сохранить мою жизнь. Я опасен для них, понимаешь? Потому что знаю такое, что разрушит их карьеру, налаженную жизнь и все, что они так долго выстраивали. Долго объяснять. Тебе это надо?

– Тогда зачем сдаваться? – задавала каверзные вопросы Катя. – Если все равно убьют? Бросайся грудью на танк, захвати с собой хоть горстку своих врагов…

– Во-первых, – терпеливо разжевывал Павел, – я прекрасно понимаю твою иронию, за которой ты прячешь свой страх и горечь по несложившейся жизни. Во-вторых, повторяю для недоразвитых – я не убийца. В-третьих, хрупкий ОМОН, который будет нас штурмовать, всего лишь выполняет свою работу, убивать его грешно вдвойне. В-четвертых, мы не должны ему противостоять – мы должны спрятаться. Чтобы не нашли. Одному мне было бы проще. С тобой – сложнее. В-пятых – заткнись…

– А если я дам слово, что тебя не выдам, ты меня отпустишь?

Он проигнорировал вопрос.

– Ну, что в тебе такого опасного? – недоумевала Катя. – Что ради твоей бородатой персоны блокируются целые деревни, стягиваются в район сотни полицейских? Ты Рэмбо? Ты невероятный Халк, способный в минуты опасности превращаться в гиганта? Маститый террорист, взрывающий дома с мирными гражданами? Ты не ибн… как там его?

– Не задавай глупых вопросов, – огрызнулся Павел.

– Что в них глупого?

– Фу, как с тобой тяжело… – Он вернулся с мятой упаковкой – просроченной аптечкой автомобилиста, на которой громоздился роскошный слой пыли.

– Ты знала, – удивился он. – А говорила, что впервые в этом доме.

– Я просто допустила, – возразила Катя. – У меня был муж. Он умер. В начале двадцать первого века он иногда приезжал в эту деревню, жил тут какое-то время, надеясь восстановить дом и хозяйство. Я просто предположила, что после него кое-что осталось.

– Прими мои соболезнования, – пробормотал Павел, вытягивая коробку и сдувая с нее пыль. Борода впитала половину того, что взмыло в воздух.

– Да ладно, – вздохнула Катя. – Мы все равно с ним развелись. Вернее, хотели. Но не успели…

– Как-то сложно у тебя… – Он снова согнулся от резкой боли в области печени. Закружилась голова, он присел на табуретку.

– Развяжи меня, – попросила Катя. – Перевяжу. Я умею. К сведению некоторых, мое первое высшее образование было медицинским.

– А второе?

– Университет «Дубна». Факультет естественных и инженерных наук. Кафедра биофизики.

– Третьего не было? – осторожно осведомился Павел.

– Третьего не было.

– Это хорошо…

Он перегородил табуреткой проход и раскрутил проволоку на запястьях Кати. На коже остались отметины. Она взглянула на него весьма неприветливо и кивнула на табуретку – садись. Смочила ватку коньяком и приложила к ране. Павел зашипел и уставился на нее с не меньшей недоброжелательностью.

– Больно? – ехидно спросила Катя.

– Больно… Ничего, что я не матерюсь?

Она усмехнулась и покосилась на автомат, который он на всякий случай зажал между коленями. Дальше дело пошло веселее. Срок действия лекарств давно истек, но другого выхода не оставалось. Он шипел, когда она обмазывала мазью рану, когда бинтовала торс. Затянула так, что он крякнул от боли и не смог продохнуть. Потемнело в глазах. Она коварно этим воспользовалась! Он и глазом не успел моргнуть, как она перепрыгнула через его вытянутую ногу и помчалась к выходу! Хоть перевязать успела! Он оторопел, но реакция сработала. Он развернулся вместе с табуреткой на одной ножке, сорвался и полетел за ней. Дыхание перехватило от таких запредельных скоростей. На этот раз Катя идеально вписалась в проем, вылетела в сени, где споткнулась о ведро, но удержалась, подлетела к двери, отомкнула тяжелую задвижку. Пару секунд она потеряла, ворочая тяжелую конструкцию, обитую стальными скобами, это и спасло положение. И все же ей удалось выбежать на крыльцо, прогреметь по половицам. Она слетела на тропинку, заросшую молочаем, в этот момент Павел и прыгнул ей на спину! Он не был садистом, понимал, что раздавит женщину, поэтому во время падения ухитрился развернуться вместе с ней. Она обрушилась на него сверху, и прежде чем успела заорать, он зажал ей рот. Они возились в высокой траве, расшвыривая какие-то железки, трухлявую древесину. Катя целилась пяткой ему в коленку, била, но никак не попадала.

– Слушай, ты, двигатель моего внутреннего сгорания… – хрипел Павел. – А ну, заканчивай эти преждевременные ласки. Дождешься, что я тебя высеку… Сейчас я уберу руку и снова предупреждаю: будешь орать – будет кляп…

Она расслабилась, кончились силы. Лежала на нем и тяжело дышала.

– С каждым разом ты убегаешь все дальше, – заметил Павел.

– Я тоже обратила на это внимание…

– Знаешь, не хотелось бы в следующий раз ловить тебя за калиткой… И что прикажешь делать с тобой? Принимать драконовские меры? Прости, но по твоей милости я не поеду снова шить рукавицы…

– Ладно, я осознала, пусти, больше не сбегу…

– Честное-пречестное?

– Да пошел ты… Отпусти, говорю, я не могу дышать рядом с тобой… Ты еще и голый… Розовый фламинго, блин…

Он трясся от нервного смеха. И она пару раз подозрительно вздрогнула. Он приподнялся. Вроде тихо. Сквозь колосья травы и просветы в штакетнике виднелась красная «Хонда», дома на другой стороне дороги. Никто не толпился, не лез с расспросами и ордерами на арест. Шум, учиненный Катей, в принципе не был вселенским. Люди, проживающие в соседних домах, могли его и не услышать. Заросли рябины и трава служили неплохим экраном. Он схватил ее за руку, заставил пригнуться и потащил обратно в дом. Прежде чем захлопнуть дверь, он еще раз внимательно осмотрелся. В окружающих домохозяйствах было тихо. Вдоль по улице лениво и как бы по принуждению гавкала собака. Он замкнул засов на задвижку, прислонил к двери лопату, грабли, сверху набросал какие-то мешки, еще и подумал не без юмора, что хорошо бы дверь заминировать и опутать колючей проволокой. Затащил строптивую Екатерину в горницу, бросил на софу, повесил за спину автомат и только после этого дал волю нахлынувшим чувствам. Его мутило от боли, каждый вздох сопровождался коликами в животе. Он сел на табуретку, согнулся пополам, пережидая приступ. Испарина градом катилась со лба. А когда отпустило, обнаружилось, что свежая повязка пропиталась кровью. Катя съежилась на софе, смотрела на него со смесью страха и жалости, красивые глаза наполнялись слезами. Она боялась, что этот страшный мужчина сейчас ее ударит…

– И что теперь, Екатерина Андреевна? – выдохнув, обронил Павел. – Выпьем яду? Убьем себя об стену? Вы правда считаете, что овчинка стоила выделки?

– Прости, – икнув, пробормотала Катя. – Я просто не сдержалась, сорвалась… Я ни о чем таком не думала, само получилось… Я правда тебя боюсь… Уже поменьше, но все равно боюсь… Пойми, для меня это ужасно. Это не вмещается в рамки моей жизни. Я никогда ни с чем таким не сталкивалась… Честное слово, я не стала бы тебя закладывать. Просто отсиделась бы где-нибудь у пруда…

– Ладно… – прохрипел он. – Обсудим этот вопрос на следующей планерке… Вставайте, медсестра, нужно сделать еще одну перевязку, больной заждался. Будем считать, что первая не удалась…

Он плеснул в кружку живительной сорокаградусной влаги, протянул Кате. Она выпила залпом, благодарно кивнула. Он плеснул себе, с наслаждением проглотил. Теперь он надежно загородил ей проход. Катя, всхлипывая, снимала окровавленную повязку. Из потревоженной раны сочилась кровь. Припухлость вокруг нее принимала угрожающие очертания. Снова дезинфекция, остановка кровотечения, свежий бинт – уже не так туго, как в прошлый раз. Он украдкой поглядывал на женщину. В ее мордашке уже не было того отвращения, что сопровождало прошлые «контакты близкого рода». Она не спешила поскорее от него отделаться, работала добросовестно, без спешки. Временами морщилась и сглатывала – не все еще женщины адекватно реагируют на запахи «настоящих мужчин». Иногда их взгляды пересекались, она смущалась, злилась, но перевязку не бросала. А ему становилось приятно, что она рядом, вертится вокруг него, никуда не сбегает. Обостренное чутье улавливало запахи, исходящие от женщины – немного страха, немного пота. Немного духов, которые она по привычке вылила на себя, убегая рано утром из дома. Он испытал толику разочарования, когда она закончила и доложила, шмыгнув носом:

– Готово.

Она отступила к софе, свернулась комочком и мрачно смотрела, как он встает, разворачивает плечи. Боль ушла глубоко в организм, делала вылазки, но в яростное наступление больше не бросалась. Он походил по комнате, прислушиваясь к событиям в организме. Потом тоскливо уставился на свою хламиду, лежащую на кособоком стуле. Как-то неохотно ее коснулся, задумался.

– Может, не надо? – содрогнулась Катя.

– Голым ходить? – проворчал он.

– Ладно, надевай…

Она исподлобья смотрела, как он облачается в «рабочую униформу», застегивает пуговицы. Зрелище, конечно, разрывало душу.

– Выпить дай, – попросила Катя.

Он поколебался, но плеснул в кружку и лично доставил. Она лакала коньяк, как котенок лакает молоко. «Замучил я ее, – с грустью подумал Павел. – А ведь еще ничего не происходило».

– Ты правда алкоголичка?

– Начинающая. – Она икнула и вернула пустую посуду. – Раньше не пила, а в последнее время стала все больше проявлять интерес. И знаешь, начинает нравиться. Скоро втянусь, буду имущество пропивать, работу брошу, опухну.

– Это не беда, – успокоил Павел. – Главное, что не куришь.

Несколько минут они неловко молчали. Хотелось что-то сказать, но слова не шли. Павел подошел к окну и вновь созерцал унылые деревенские пейзажи.

– В туалет хочу, – сказала Катя.

Он раздраженно покосился в ее сторону.

– Серьезно хочу, – хлопнула большими ресницами Катя. – Последний раз я ходила в туалет еще у себя дома.

– Где он? – проворчал Павел.

– На улице… Возможно, ты видел в глубине участка наклонное здание, похожее на скворечник…

– Издеваешься? – Он чуть не вспыхнул.

– А это так заметно? – Она перестала моргать и невольно сжала бедра, что, видимо, означало, что девушка не намерена терпеть вечно.

– Но нам нельзя на улицу…

– И? Знаешь, не хочу тебя расстраивать, но я на полном серьезе хочу в туалет. Очень-очень хочу… Ну, пожалуйста…

– Да провались оно все… – Павел оперся о стену. Кожа побледнела, глаза затянулись мутной поволокой. – Я не знаю, что с тобой делать, Екатерина Андреевна. Хоть тресни, не знаю. Я в полном расстройстве. Ты свалилась на голову, и куда тебя теперь? Отправлю домой – ты меня сдашь. Возможно, не сдашь, кто тебя знает, но рисковать не могу, не проси и не уговаривай. Твои попытки к бегству – наглядное подтверждение. Я не хочу тебя убивать, калечить, пугать… Я не совершал того, за что отсидел восемнадцать лет, я хочу лишь добиться справедливости, хочу, чтобы виновные понесли наказание. А эти люди землю вывернут наизнанку, чтобы до меня добраться. У них власть, у них сила, ОМОН, спецназ…

– Ты отсидел восемнадцать лет? – отвесила челюсть Катя.

– Отсидел, – огрызнулся он. – И знаешь, не горжусь этим. Целая эпоха проскочила мимо меня. Просто так отсидел, ни за что, понимаешь? А сейчас мне и рта не дадут раскрыть. Беглый зэк, и этим все сказано. Покалечил уйму полицейских, поднял на уши район. Они меня застрелят, даже если будет возможность взять живьем…

Он махнул рукой и отвернулся. И снова воцарилось неловкое молчание.

– Так что у нас с туалетом? – сглотнув, вернулась к насущному Катя. – Я реально, между прочим, хочу.

– Будет тебе туалет, – проворчал он и на несколько секунд удалился в сени. Вернулся со старым алюминиевым бачком, снабженным крышкой. – Вот, держи. Сядешь вон там, – показал он на крохотную спальню за порогом. – Можешь спрятаться за стенкой, но чтобы я видел хотя бы одну твою ногу.

– Потрясающе, – восхитилась Катя. – И никуда ходить не надо. Ночная ваза. Биотуалет. Ты уверен, что я смогу это вынести? Я очень стеснительная. А твоя ваза, между прочим, дырявая.

– Ты справишься, – усмехнулся Павел. – Я верю в тебя. А дырка, если присмотреться, выше «ватерлинии», такое количество тебе не сделать. Действуй, Екатерина, ничего другого предложить не могу.

Она кряхтела, искрометно выражалась сквозь зубы, пристраивалась на неудобное «судно», а он, посмеиваясь, наблюдал за ногой, совершающей возвратно-поступательные движения. Даже на горшке эта женщина не могла молчать.

– Послушай, – кряхтела она. – Ты отсидел восемнадцать лет, все такое, то есть явно испытывал нехватку противоположного пола… Но ты ведешь себя довольно странно. Судя по твоему поведению, ты не намерен меня насиловать…

– Ты настаиваешь?

– Что ты, конечно, нет. Но согласись, ты ведешь себя нетипично.

– Нетипично по сравнению с героями телесериалов? – Павел заулыбался, но она этого не видела. – Не поверишь, Екатерина Андреевна, но на зоне чалятся совершенно разные люди. Я знавал там одного физика-ядерщика, прибившего свою распутную жену. Зэки охреневали, когда он с ними изъяснялся великосветскими диалектами девятнадцатого века. Впрочем, соглашусь, я, наверное, неправильный зэк. Не блатной, по фене не базлаю, на все, что шевелится, не бросаюсь. И не хотелось бы отягощать свою участь реальными преступлениями. Не это меня сейчас волнует. И если уж на то пошло, сбежал я из тюрьмы не вчера, а год назад. Отсиживался в приличном месте, у приличных людей, знакомился с эпохой, мимо которой проскочил, имел вполне цивилизованные половые контакты…

При последних словах миниатюрная ножка как-то возмущенно дернулась.

– Да ты что? – издевательским голоском протянула она. – Несчастные женщины. Их не тошнило после контактов с тобой?

– Ни разу, – засмеялся Павел. – Они умели отключать обоняние. Ты закончила?

– Да. – Катя завозилась, натягивая джинсы. Смущенная мордашка выглянула из-за косяка. – Ты удалишь мою ночную вазу?

– Ни за что, – помотал он головой. – Ты не Екатерина Вторая, чтобы гвардейцы выносили за тобой ночные вазы. Отнеси в сени и поставь под дверь.

Он насмешливо смотрел, как она выполняет поручение. Протащилась с ношей в сени, он отправился за ней, чтобы проследить. Поставив бак, Катя навострила уши. Он тоже подобрался. Большая удача, что они оказались в сенях именно в этот момент. Из комнаты могли и не услышать. Различался отдаленный рокот мотора. Судя по насыщенности звука, издавала его не убогая легковушка деревенской прописки. Похоже, с улицы Выставочной в районе пруда разворачивался мощный грузовик. Съежилось сердце. Вот и начинается, давно уже пора… Он схватил Катю за руку, хотя она и не делала попыток вырваться на свободу. Она уставилась на него со страхом, задрожало, сморщилось симпатичное личико. Лишних слов уже не требовалось. Он потащил ее в горницу, приказал сидеть на софе, а сам приклеился к окну. А чтобы не сбежала, взял за шиворот, проигнорировав негодующее урчание. «Рабочий полдень» чем-то знаменовался. Похоже, спецназ подогнали из самой Белокаменной, иначе чего бы они так долго возились? С этими нужно ухо востро, это не простоватые служаки майора Плакуна, с которыми он разделался без особых физических затрат. Все верно, на месте происшествия должны работать специалисты. Сердце ударно трудилось, гоняя кровь по организму. В щель между шторами и рамой виднелся кусок дороги между оградами, крыша сарая, залитая гудроном. Накрапывал дождик, раскисала проезжая часть. Мотор уже не рокотал, значит, машина остановилась. Судя по звуку, это был «Урал», отлично работающий в условиях бездорожья. Из палисадника на другой стороне дороги вылупилась общипанная курица – пробралась под брусом, едва не сплющившись под ним, гордо распрямилась, замахала куцыми крыльями. И вдруг стремглав побежала обратно, а улица наполнилась шумом. Со стороны пруда бежали не меньше дюжины бойцов при полной амуниции. Они протопали мимо, размеренно дыша, позвякивало железо. Стих шум. Павел сплющил нос, но больше ничего не видел. Появилась пища для размышлений. У пруда, в начале улицы Салуяна, встал вместительный «Урал», часть бойцов проследовала в другой конец улицы, чтобы заблокировать околицу. Значит, начинается долгожданная зачистка. Будут идти по домам, обшаривать участки, сжимать кольцо. Уже идут… Чуткое ухо уловило возмущенные крики в глубине деревни – кому-то из местных не понравилось, что в дом без приглашения врываются вооруженные люди…

– Прячемся, Катюша… – возвестил Павел. – В погреб, за перегородку – нравится тебе это или нет… Ты ничем не рискуешь, ты заложница, у тебя нет другого выбора…

Но прежде чем забраться в нору, нужно сделать кучу дел! Разблокировать входную дверь, на ключ не запирать, убрать лопаты, мешки, удалить из горницы все «компрометирующие материалы», включая автомат, бинты и ранец бродяги. Проветрить помещение. Женское хозяйство – в сумочку, оставить ее на столе, пакет с едой – рядом с сумочкой. Катину куртку цвета карамельки – на крючок на видном месте, чтобы сразу заметили. Она испуганно смотрела, как бородатый мужчина, словно метеор, носится по дому. Он подлетел к ней с горящими глазами:

– Чего стоим? Ботиночки городские снимай.

– Зачем?

– А ты догадайся. Ясно, что дом не пустует – «Хонда», прочие приметы. А куда ты ушла? Неважно, погулять вышла. Законом не возбраняется. Покушала, переоделась, переобулась, коньячка хлобыстнула и пошла тусить по деревне. Ну, извини, ничего другого придумать не могу. Пусть ботинки твои под порогом стоят.

Лучше бы она сразу умерла, чем терпеть такие надругательства! Босиком, без куртки, в темноту, в холод! Он держал ее за руки, а она висела над пропастью, отыскивала коленом край площадки, а когда нащупала и полезла в нишу, еще и протаранила лбом заплесневелую банку. Пространства для маневра не было никакого. Она билась головой, царапала колени. За ней полез этот чертов бродяга, и жизнь превратилась в сущий ад! Стало тесно, как в гробу. Он что-то двигал, проталкивал ее вперед, хватаясь за самые интимные ее места. Она лежала частично на кирпичах, частично на голой земле – в узком пространстве высотой не больше полуметра – между фундаментом и непосредственно домом. Павел зажег фонарь. Хоть что-то стало видно. Лучше бы не видела! Грязь, земля, бетонные опоры. Вонь невыносимая. А когда что-то мерзко пропищало и пробежало по ноге, сердце окончательно заледенело и встало. ЧТО это пропищало и пробежало?! Она отвернулась, сжалась в комочек, а беглый преступник за ее спиной гремел щитами, кирпичами, досками, заделывая пролом в загородке. Размеренно сипя, он подтягивал тяжелый брус – собираясь подпереть им собранную конструкцию. Он выключил фонарь. Настала тишина – все необходимые мероприятия завершились.

– Ты здесь? – Он толкнул ее локтем. А она подумала: вот же странно. В темноте, когда не видно его лица и того, во что он одет, у него вполне располагающий голос. Даже где-то чувственный и сексуальный.

– Я умерла, – буркнула Катя.

– Отлично, – обрадовался он. – Думаю, мы здесь не задержимся. Либо нас поймают, либо пронесет. Молись.

– Не умею.

– Какое совпадение, я тоже. Слушай, ты не могла бы повернуться ко мне лицом? А то уперлась своей попой, как будто мы не знакомы.

– Издеваешься?

– Прости, не подумал…

И все же она повернулась к нему – когда под носом снова что-то пробежало и хвостиком махнуло. Ее едва не вырвало. Она заткнула кулачком рот, заскулила, уткнулась лбом ему в спину. От спины не так воняло, как от «передней части». А наверху между тем происходили события. Топот по дороге – с одной стороны, топот с огорода. Из убежища под полом все прекрасно было слышно. Спецназ не спал, одновременно проверялись несколько домовладений. И действовали парни, похоже, жестко. Строения и огороды зачищались параллельно. Удар по калитке, и группа ворвалась на участок. И на задней стороне подворья трещала ограда, перекликались люди. Спецназовцы врывались в сортир, в сараи. Скрипело крыльцо, грубый стук в дверь. Ждать не стали, резкий толчок – и дверь едва не сорвалась с петель. Хорошо, что не заперли. По дому топали тяжелые подошвы, разносились лаконичные возгласы: «Чисто! Чисто!» Затрещала лестница на чердак, напряглась под весом «армированного» мужского тела. Спецназовец выбил люк прикладом, запрыгнул наверх. И вскоре уже матерился, атакованный пылью, плесенью, вселенской грязью. На чердаке падали доски, гремело железо. Злобный выкрик: «Чисто!» – и, не теряя времени, служивый спрыгнул вниз. С пронзительным скрежетом распахнулся люк подпола! Загорелся мощный фонарь – он слепил даже сквозь щели в досках. Катя едва не умерла от страха, покрылась коркой льда. Ее трясло, холодный пот заливал глаза. За что такое наказание? Она ни в чем не виновата! Она безотчетно обняла лежащего рядом мужчину, прижалась к нему, закрыла рот ладошкой, чтобы не разразиться пронзительной птичьей трелью. Спецназовец осветил дно колодца, спустился на метр, оперся, широко расставив ноги, в края ниши. Мощный удар прикладом сотряс перегородку. Стенка выдержала. Он развернулся прыжком на девяносто градусов, ударил соседнюю. Этот парень мыслил в верном направлении. Напрягся Павел – не зря он заготовил тот самый тяжелый брус! Сокрушительный удар прикладом, содрогнулась мужская спина, вздрогнула Катя. Перегородка устояла. Снова разворот на девяносто, удар по последней стенке.

– Чисто!

Боец выбрался из подпола. Катю трясло. И у Павла как-то подозрительно вибрировала спина. Крышку подпола боец закрывать не стал. Зачем лишние движения? Прекрасно было слышно, как он беседует с коллегами:

– Лейтенант, в доме чисто, на огороде тоже никого! Но кто-то тут есть, машина за калиткой!

– Это баба, командир! Куртка, новые ботинки под порогом. Она ушла куда-то. Сумочку и пакет с едой оставила. Паспорт – некая Одинокова Екатерина. Зарегистрирована в Дубне. Документы на дом. Помочилась в бак – в натуре правильно сделала, в этот живописный сортир лучше не ходить…

– Ага, коньячку хватила и свалила на хрен… Как-то подозрительно, командир, нет?

– А чего тут подозрительного? – проворчал третий. – Ну, была баба, ушла по делам, не сидеть же в этом хлеву. Может, пересечемся с ней где-то. Коньячок допьем, командир?

– Я вам допью! Никакого спиртного! Ничего не трогать, пошли отсюда. Позднее вернемся.

Компания в полном составе покинула дом. Но только через пять минут, убедившись, что территория свободна от посторонних, «дети подземелья» покинули убежище. Катю качало, она была бледна, как моль. У девушки совсем не осталось сил. Он довел ее до софы, она свалилась замертво, молитвенно воззрилась в потолок. Он сбегал в сени, запер дверь на задвижку, проверил вид в окне.

– Вот это да… – зачарованно прошептала Катя.

– Да уж, не хухры-мухры, – согласился Павел. – Они еще вернутся, слышала? Они всегда возвращаются. Если придут, то ты выходила гулять на пруд – прошла переулком, сквозь заброшенный участок – и так далее. Пьяная была, не помнишь. А я в это время спрячусь в облюбованном месте. Доходит?

– Угу, – пробормотала Катя и уснула.

Она очнулась в районе трех часов, в панике вскинула голову, посмотрела на часы. Какой ужас, это не сон, это явь! Она лежала в собственном доме, будь он неладен. Вскочила, вся взъерошенная – и внутри, и снаружи, вцепилась в подлокотник. Масса вопросов в голове: что, где, когда? Вроде целая, одетая, никуда не привязанная, но в голове большой переполох. На улице было тихо. В горнице тоже никто не работал дрелью. Солнце сдвинулось по небосклону, зашло за крышу, и в доме властвовал полосатый сумрак. Ветка рябины за окном совершала монотонные колебания, и по полу ползали прерывистые тени. На столе возвышался пакет с едой, какая-то посуда. Сумочка пребывала в целости и сохранности. На ногах ее были ботинки на тоненькой подошве, купленные на распродаже неделю назад. Очень странно, когда она укладывалась спать, ботинок на ногах не было. На табуретке в зоне полумрака кто-то сидел и смотрел на нее. В горле стало сухо. Она всмотрелась. Мужчина подъехал ближе вместе с табуреткой. Из полумглы проявилось осунувшееся, гладко выбритое лицо с резко обрисованными скулами. Волосы индивидуума были пострижены – не идеально, но терпимо – и зачесаны назад. Густые брови, сеточки морщинок в уголках глаз. Глаза источали свинцовый блеск. Он в принципе улыбался – не очень уверенно, не очень открыто, но нормальной человеческой улыбкой. Глаза притягивали, в них было что-то магнитное. Одежда на субъекте тоже была незнакомая – мятая рубашка-поло, замшевая жилетка поверх рубашки, джинсы с заплатами. Катя принюхалась, поводила носом. От мужчины не пахло. Разве что немножко – нафталином.

«Что это со мной? – подумала Катя. – Привожу домой кого попало».

– Ты… – начала она. – Вы… – и запнулась.

– Тот парень ушел, – хрипловато вымолвил мужчина. – Теперь я за него.

– Я спала? – тупо спросила она.

– Спала, – кивнул собеседник. – По обоюдному, так сказать, согласию сторон.

– Но что случилось? Ты решил сменить имидж?

– Да. – Улыбка стала шире и ярче. – Я подумал, что предыдущий имидж тебя чем-то не устраивал. Надоело быть бомжом, – более популярно объяснил Павел. – Ты уснула, я нашел чудовищно опасную бритву, ржавые ножницы, огрызок зеркала… На всю операцию ушло пятнадцать минут. Потом я принял ванну… – Ее глаза недоуменно блеснули. Он объяснил нормально: – Точнее говоря, я принял бак. Не тот, про который ты подумала, другой. Он стоял в сенях, под грудой необходимых в хозяйстве вещей. Обычный хозяйский бак – когда здесь жили люди, им ежедневно пользовались. В баке была вода. За много лет она протухла, зацвела, но вода, знаешь ли, и в Африке вода. А одежду я нашел на чердаке в старом комоде. Она была сложена аккуратной стопочкой и почти не испортилась. Здесь жила хозяйственная женщина.

– Да, это покойная бабушка моего покойного мужа… Она скончалась на стыке тысячелетий…

– Как видишь, все прозаично. Как во сне?

– Спасибо, там все хорошо… Спецназ не приходил? – задала она еще один глупый вопрос.

– Нет, они сказали, что придут позднее. По этому случаю – обрати внимание, – он показал на открытую крышку подпола, – все мое хозяйство находится внутри. Как только раздастся вкрадчивый стук, я должен скатиться вниз и захлопнуть крышку. Тропинка протоптана. На это уйдет секунд пятнадцать. А тебе придется впустить гостей, и тогда уж сама решай, будешь меня закладывать или нет. Честно говоря, я устал с тобой воевать. Сама определись, чего хочешь.

На женское чело улеглась тень нерешительности. Она уперлась взглядом в пустую коньячную бутылку. До текущей секунды она удачно сливалась с «продуктовым набором».

– Ты выпил весь коньяк? – забеспокоилась Катя.

– Мне было скучно, – смутился Павел.

– Но это мой коньяк!

– Не кричи. – Он приложил палец к губам. – Коньяк – дело наживное. Он силы дает. Я вчера и сегодня не только воевал и с тобой отношения выяснял, но и почти не спал. Извини, но твою сырокопченую колбасу я тоже съел.

– Ты пользуешься моей беззащитностью, – расстроилась Катя. – Как твоя рана?

– Нормально, немного побаливает… – Он поднялся с табуретки, добрел, держась за бок, до стены и сел на пол, привалившись затылком к вздувшейся штукатурке. – Так удобнее, – объяснил он. – И к земле ближе. Рана не страшная, все в порядке, пару дней поболит и перестанет… Все в порядке, Катя. – Он продолжал улыбаться, но улыбка потускнела, и глаза потухли. – Я видел в окно, как спецназ обшаривает поселок. Их много – этакая большая недружная семья. Ловят очень опасного преступника… Скоро они уйдут, и я тоже уйду. А если не уйдут, то попытаюсь пролезть через их заслоны. Не волнуйся, скоро ты сможешь уехать.

Он закрыл глаза. Напряглась и задрожала жилка на виске. Женщина смотрела на него распахнутыми глазами и не могла их оторвать. Все происходящее было чрезвычайно странно. Такое необычное, все в диковинку. Возникла мысль, что она знает этого парня целую тысячу лет. Он выглядел нестарым – внешний вид соответствовал возрасту. Но чувствовалось, что жизнь его не баловала. Напряженный, жилистый, вены выделялись на руках и на шее. Сложение спортивное, но в теле накопился избыток усталости – она ее чувствовала, как будто это тело принадлежало ей.

– Расскажи свою историю, – внезапно попросила Катя.

Он вздрогнул, посмотрел на нее с толикой удивления и начал приглушенно повествовать. И вновь извечный кошмар вставал перед глазами. Девяносто пятый год, быстротечная Власовка, такой хороший день – и ласковые, чувственные глаза Людмилы, которые гнались за ним в первые годы заключения. Они преследовали его постоянно, а с какого-то времени стали мутнеть, покрываться пылью забвения, превратились в мираж… Четыре пьяных ублюдка, физиономии которых намертво впечатались в мозг, а впоследствии выяснилось, что они работают в милиции… Жестокая несправедливость, обида, отчаяние, ненависть к российским правоохранительным органам как таковым – в любом их проявлении.

– Больно вспоминать, – надтреснутым голосом вещал Павел. – Уконопатили на восемнадцать лет – за изнасилование, которого я не совершал, и за убийство, совершенное с целью самообороны. Ты бы видела, с какими рожами они на меня набросились – до смерти бы забили… Пока сидел, скончались родители – они и в 95-м были не очень молодыми, а эта история их совсем подкосила. Добиться справедливости не смог, у ментов в районе все было схвачено, они себя там чувствовали, как на собственной кухне. И суды со следствием – одна камарилья. Ну, хорошо, полная уголовная ответственность наступает с шестнадцати лет. Но при этом лицам моложе восемнадцати НИ ЗА КАКОЕ преступление не могут дать больше десятки. Это закон. Но ничего, дали, не постеснялись – видимо, в виде «исключения»… Первые годы сидел под Воркутой, потом перевели в Белорецк под Красноярском, потом этапом – в солнечный Магадан, где и отбыл большую часть срока в колонии общего режима. Отсидел шестнадцать с гаком, думал, дотяну, но нет, случилась отвратительная история. Стукач пытался клинья под меня забить, настроить против мужиков – видно, получил задание от «кума»… ну, это офицер из оперчасти, у нас с ним были сложные отношения. Драка, труп, убийство по неосторожности – ну, не ожидал, что он развалится от одного удара и затылок у него, как у младенца. Потом тошнило неделю – гнида, подонок, ничтожный червяк, а все равно ведь живой… В общем, добавили пять лет к общему сроку. А вот это уже было невыносимо… И на стенку лез, и с собой хотел покончить. Оставалось два года до вольной жизни, а теперь вот – бац! – и уже семь. Бежал с блатными через год с копейками – как в песне: по тундре, по железной дороге. Кто под сцепкой, кто под брюхом вагона. Имелась там мелкая узкоколейка – щебень в грузовых вагонах возили… Это было ровно год назад, 4 августа 2012 года. Что случилось с блатарями, не знаю – вовремя отклеился от компании. Не прельщала, знаешь ли, блатная жизнь. Да и планы имелись в этой жизни. Сделал все возможное, чтобы не попасться, бежал и днем, и ночью, ехал на перекладных – по зимникам, по проселкам…

– И все же двоих ты убил, – печально заметила Катя. – А говорил, что не убийца.

– Это было в прошлом, – возразил Павел. – Ты знаешь, при каких обстоятельствах. Этим я тоже не горжусь. Можешь верить моим словам… можешь не верить.

– Ты не похож на человека, отсидевшего полжизни в тюрьме, – наблюдательно заметила Катя.

Он снисходительно улыбнулся:

– Год назад я был похож на такого человека… Десять месяцев отсиживался на дне – в одном славном сибирском городке, названия которого тебе лучше не знать. Познакомился с хорошей женщиной – она была старше меня на восемь лет. Поставил себе задачу: сделать все, чтобы стать нормальным человеком. На зоне я много читал, был в курсе новостей. На воле продолжал это делать. Развивал грамотную речь – женщина, с которой жил, преподавала русский язык и литературу. Я пропустил целую уйму лет, за это время в мире произошла научно-техническая революция. Сотовые телефоны, компьютеры, Интернет. В 95-м этого не было. А если было, то в зачаточном состоянии. Изменилась вся жизнь! Я вернулся в другую страну – в чем-то хорошую, продвинутую, в чем-то ужасную, дремучую… Я освоил компьютер, научился ориентироваться во всемирной паутине, освоил планшет, мобильник, навигатор, цифровую технику – прочие гаджеты, долго и нудно разбирался в хитросплетениях современной политики и жизни вообще. И знаешь, пришел к удивительному выводу: как ни крути, а все осталось по-прежнему – народ работает, чиновники воруют, менты творят, чего хотят. И все мы приговорены к высшей мере наказания – проживанию в этой стране.

– И ты решил посеять семена добра, – усмехнулась Катя.

– В каком-то смысле, – допустил он. – За всю поруганную честь страны я мстить не собирался, это сложно и затратно. Но наказать обидчиков я обязан. Связался со старыми знакомцами по зоне – они освободились задолго до моего побега. Начал исподволь наводить справки, собирать информацию. И что же я узнал? Из памятной четверки, которую я поклялся уничтожить, двоих уж нет. С Лемясовым все ясно, эта сволочь подохла на месте преступления. Карамыш сделал неплохую карьеру, перевелся к «смежникам», окончив в 2003-м Академию ФСБ. А спустя шесть лет погиб при странных обстоятельствах в собственном загородном доме. Имелось мнение, что его прикончили друзья-наркоторговцы, с которыми он втайне сотрудничал. А остальные по-прежнему проживают в Литвиновском районе и сделали блестящую карьеру в правоохранительных органах. Глотов возглавляет районное УВД, Плакун – один из его замов, курирует подразделения быстрого реагирования. Я копнул по этим парням. И полезло такое доброкачественное дерьмо… Взятки, фальсификации, подлог, злоупотребления служебным положением… Не хочу распространяться, слишком много грязи. Я простился с доброй женщиной, покинул славный сибирский городок и перебрался ближе к столице. Имелось убежище, но ровным счетом никаких документов. А в Подмосковье жизнь без ксив заказана. Связаться с изготовителями липовых паспортов не смог. Да и рискованно – половина из них работает на ментов. Пришлось освоить «профессию» бомжа. Я вынюхивал, скитался, изучал особенности местности…

– В целом понятно, – кивнула Катя. – Расскажи, что случилось вчера. Как ты смог поставить в ружье такое количество народа? Ты точно никого не убил?

– Точно, – усмехнулся Павел. – Но кое-кто попал под сокращение.

По мере повествования милое личико Кати несколько раз меняло выражение и цвет, а в финальной части сделалось стабильно зеленым и заметно перекосилось. Она добрела до косметички, откопала зеркало и печально на себя уставилась. Потерла носик, в который въелось грязное пятно. Грязь не оттиралась.

– Может, лазером? – пошутил Павел.

– Невероятно, – пробормотала Катя. – Если ты ничего не приукрашиваешь, ты отправил на больничную койку кучу высокопоставленных полицейских, перемолол в фарш целый отряд спецназа, и по твоей милости перекрыли весь район…

– Я сам немного оторопел, – признался Павел. – Но ты же знаешь, фарш невозможно прокрутить назад. Утешаюсь только тем, что калечил людей, выполнявших злонамеренный приказ.

– Где ты этому научился? Ты же зэк, ты всю жизнь провел на зоне!

– Там и научился. С мастерами боевых искусств на зоне не то чтобы полный порядок, но случаются. Нужно лишь уметь заводить друзей. В славном сибирском городке я тоже время не терял. Распорядок дня был очень плотен. Брал уроки рукопашного боя, занимался в условиях, приближенных к боевым, – ты не поверишь, но даже в глубинке существует множество людей, посещающих так называемые «бойцовские клубы». Самое занимательное в этих тренировках: когда тебя окружает куча здоровых мужиков – по предварительной, разумеется, договоренности – и разом на тебя наваливается. Твоя задача – от них отбиться, а их задача – превратить тебя в кусок мяса. Табу не существует. Запрещено лишь убивать и ломать кости. Публика та еще – половина сиделых и отмороженных. Несколько раз меня месили так, что я неделю валялся в койке и не мог добрести до туалета.

– Жуть какая, – передернула плечами Катя.

– Помимо этих драчунов, общался с таежными охотниками, рыбаками, прочими звероловами. Пришлось освоить технику потребления спирта в промышленных масштабах. Однажды ушел с этими парнями в тайгу, и две недели о нас не было ни слуху ни духу…

– Ты с пользой провел последний год, – похвалила Катя. – Оттянулся за все потерянные восемнадцать лет… Но даже если ты не врешь, ты ничего не докажешь. В чем твоя доказательная база? Твое слово против слов авторитетных в районе полицейских. Да тебе даже слова сказать не дадут. Кому сейчас интересно дело маленького человека двадцатилетней давности? Даже если допустить, что ты нарвешься на приличного полицейского чиновника или следователя… – Красивые глаза женщины затянула паутина задумчивости.

– С доказательной базой туговато, но кое-что имеется. – Павел закряхтел, извлекая из потайного кармана жилетки мобильную книжку «Нокия». Аппарат был не самый навороченный, но, судя по виду, обладал удароустойчивостью. Он пробежал по клавишам, что-то промотал. В гаджет был встроен диктофон неплохого качества. «Подожди, не стреляй… – захрипел искаженный от страха голос, и Катя вздрогнула, обняла себя за плечи. – Ну, что ты хочешь, мы же были молодые, пьяные… Это было черт знает когда… Давность лет, ты понимаешь, что это значит? Не стреляй… – Голос персонажа срывался, он почти лебезил. – Ну, покуражились, развлеклись… Ну, прости, сломали тебе жизнь… Это ведь не я все начал, Карамыш, это он говорит: а давайте, пацаны, с девчонкой разомнемся… Мы же никого не убили, это ты убил… С девчонкой все в порядке было… – Перемотка, пронзительный визг. – Не стреляй! Ну, скажи, что ты хочешь? Денег? Я дам тебе денег… Много денег… Достаточно, чтобы компенсировать твой моральный вред… Только не стреляй, не бери грех на душу…»

– Мы прослушали фактическое признание господина Глотова Дмитрия Аверьяновича, полковника, начальника районного УВД, – сообщил Павел. – Доказательство не для суда, но его хватит, чтобы сломать полковнику жизнь. Экспертиза с удовольствием подтвердит, что запись не поддельная. Этот гаденыш и представить не мог, что я его буду записывать. У него от страха мозги замкнуло. А теперь предоставляем слово второму персонажу – майору Плакуну.

– Послушай, парень, – хрипел майор. – Хорошо, я не буду запираться, с тобой поступили несправедливо… Огрехи молодости, у кого их нет… Но на хрена перегибать-то? Ты за ночь покалечил полтора десятка людей, ты пошел против власти, против людей при исполнении… Я же не слепой, парень, вижу, ты не хочешь никого убивать, ты не убийца… Давай решим проблему полюбовно? Сколько ты хочешь? Миллион рублей? Три миллиона рублей? Как насчет пересмотра дела? Ты не насиловал свою девушку, это сделали некие отморозки до прибытия полицейских. Они и убили Лемясова, который прибежал раньше остальных. Ошибка следствия. Тебя выпустят, ты получишь компенсацию… Да, я признаю… – бормотал майор. – Но это Глотов был инициатором, не я… Подожди, не делай глупостей… Давай договоримся. Ты ведь ничего не добьешься, если меня убьешь, только сядешь до конца своей гребаной жизни…

Он выключил диктофон и откинул голову.

– Боже правый, – прошептала Катя. – Что у тебя с ними было?

– У меня с ними было всё, кроме секса, – усмехнулся Павел.

– Да, это лучше, чем ничего, – согласилась Катя. Она смотрела на Павла как-то странно, смазливое личико подрагивало. – Во всяком случае, для меня. Теперь я тебе верю, несмотря на всю фантастичность…

– Спасибо, – кивнул Павел. – Я рад, что мне хоть кто-то верит. Их признания, кстати, даны открытым текстом. Возможно, утром они пришли к нехитрой мысли, что их слова могли быть записаны. Вот и лезут из кожи, чтобы меня отловить. И какая вероятность, что, поймав, они сохранят мне жизнь?

– Небольшая, – согласилась Катя. – Но это зависит от того, кто именно тебя поймает.

– Ерунда, – поморщился Павел. – Рука руку моет. Кто бы ни поймал, по цепочке перейду к этой парочке. Вот они обрадуются…

Тема, судя по всему, исчерпалась.

– Таинственный бомж вывернул душу наизнанку, – улыбнулся Павел. – А ты готова к встречному откровению?

Ей очень хотелось выпить. Никогда еще в жизни ей так не хотелось выпить. Кипел адреналин, трепетали поджилки. Что-то новое вламывалось в жизнь, как слон в посудную лавку, крушило, топтало. От непривычных ощущений кружилась голова. Ей так хотелось поговорить – поведать о своей несложившейся жизни, поплакаться в жилетку – быть может, даже в буквальном смысле… Она повествовала о первой своей любви, которую сама же в силу мерзких черт характера втоптала в грязь. Это было на первом курсе. С тех пор вся жизнь – комок у горла. Тот парень женился, уехал, пропал. А она осталась у разбитого корыта – вроде того, что валяется в сенях. Окончила одно учебное заведение, не понравилось, поступила в другое. Были парни, но ничего выдающегося. Только и достижений, что выработала ироничное отношение к жизни. Маленькая квартирка в Дубне, где она жила с мамой, числилась на балансе завода конденсаторов. Даже не квартирка – пара комнат в общежитии. Была нормальная работа – замещала руководителя лаборатории в исследовательском институте. В кризис попала под сокращение. Был муж – но тоже грустная история. Прожили вместе десять лет – без особой любви, без детей, но, в общем, терпимо. Взяли квартиру в ипотеку. Ох уж эта ипотека – враг человека! Дальше все, как у людей: размолвки, ссоры, измены, погром в квартире и клятва броситься с балкона. Дружно подали на развод. До суда оставалось четыре дня, муж по дурости пьяным сел за руль и въехал под припаркованный автоприцеп. Погиб на месте, машина в хлам. Это было четыре месяца назад, 1 апреля, в День дурака. Так что до развода Катя не дотянула, теперь считается вдовой. И дом, где они сейчас сидят, по праву принадлежит ей, хотя кому он нужен? А ведь была несмелая надежда увидеть превосходное имение, окруженное газонами и озерами, выгодно его продать и одним махом решить материальные проблемы. На приличную работу устроиться трудно, соискателей – толпы, большинство – «блатные», работает лаборанткой в институте. Мама умерла, комнаты в общаге отошли заводу. За ипотеку рассчитываться нечем, скоро банк заберет квартиру. Оказалось, долги копились еще до смерти мужа – он полгода тянул с выплатами, спуская деньги на любовницу. Общий долг – больше двухсот тысяч, и это не считая набежавших процентов. Так что скоро ей придется переселяться в Нахапетовку и обустраивать этот странный дом. А можно не обустраивать – довольствоваться деревенским самогоном и приятным общением с местными самцами. Родственников не осталось, подруга отвернулась. С работы вот-вот попрут. Если уж совсем честно, несколько раз возникала мысль о самоубийстве. Сначала гипотетически, потом вот так, наотмашь, как нормальная альтернатива…

– А что делать, если моей жизни со мной не интересно? Вся жизнь – ожидание лучших времен, которые никогда не наступят. Нет, я, конечно, сразу опомнилась, стала себя костерить за такие мысли… Знаешь, я вообще по жизни невезучая. То руку сломаю, то ноутбук вдребезги разобью, а пару дней назад в ливневой решетке оба каблука сломала, представляешь? Просто начисто – одновременно. Вот скажи, какого черта меня понесло в ливневую решетку? Я всего лишь ключ от зажигания туда уронила. Но у меня ведь дома имелся запасной…

– У тебя парня нет? – как бы между прочим поинтересовался Павел.

– Не-а. – Она мотнула головой. – Зачем он мне? Кого хотела, я уже имела. – И стала неудержимо краснеть.

– Подожди минутку. – Павел поднялся и побрел к открытому подвальному люку. Он застыл в скособоченном виде у самого края, и возникло ощущение, что он собрался туда нырнуть. Но он опустился на корточки, поднял с ниши свой рюкзак и начал в нем ковыряться. Вернулся с почерневшим от старости пакетом, на котором красовалась реклама супермаркета «Континент вкуса». Пакет был скручен. Девушка не сбежала, сидела в той же позе и напряженно на него смотрела. Он пристроил пакет рядом с ее коленями и вернулся на место.

– Это твое.

Катя заглянула внутрь и остолбенела. Хлопнула глазами, подумала и высыпала содержимое пакета на пол. Долларовые пачки в банковской упаковке гармонично сочетались с аналогичными пачками евро, и даже стопки пятитысячных рублевых купюр благолепие не портили, а, скорее, дополняли. Наступила «роковая» минута тишины.

– Это что? – жалобно протянула девушка и недоверчиво уставилась на «дарителя». – Со вкусом, не спорю, но все же…

– Это твое, – повторил Павел. – Я забыл тебе сказать, что милейший Дмитрий Аверьянович Глотов пожертвовал эту сумму на нашу с тобой благотворительность. Деньги грязные, то есть ничьи. Даже с полковничьей зарплатой нужно постараться, чтобы это заработать. Забирай. Здесь навскидку тысяч сорок, пятьдесят, я не пересчитывал. Не рублей, разумеется. Рассчитаешься с банком, останется на нормальную жизнь. И чего мы так смотрим? Это не шутка. Деньги настоящие. Могу дарственную написать. Но тогда тебе налог придется заплатить.

– Подожди… какая чушь, я не могу… – Катя задрожала.

– Можешь, Катя. Я должен искупить свою вину перед тобой. Ты вон падала, вязку на кофточке потянула – новую придется покупать, носик испачкала, и вообще вся жизнь твоя сегодня вздрогнула…

Она заплакала. Закопалась личиком в ладошки и несколько минут дрожала. Потом посмотрела на него, хлюпнула носом.

– А ты? Это ведь твои деньги.

– Меня финансы мало интересуют, – признался Павел. – Разве только в качестве поддержки штанов. Если не возражаешь, возьму тысячи две или три на текущие расходы.

– Возьми, – она улыбнулась сквозь слезы.

И снова они молчали, таращились друг на друга. Они не шевелились, хотя, наверное, каждый из них почувствовал желание подняться и что-то сделать.

– Уфф… – Катя первая выбралась из оторопи. – Не сказать, что я такая уж запойная алкоголичка, но в бардачке машины есть еще одна бутылка коньяка.

Новость стоила того, чтобы хорошенько и всесторонне ее осмыслить. Павел погрузился в задумчивость.

– Я не сбегу, – на всякий случай предупредила Катя. – Даже с деньгами не сбегу. Здесь десять метров.

– Десять, говоришь… – Павел взъерошил жесткие волосы. – С одной стороны, не стоит, я бы не советовал тебе больше пить…

– Как хорошо, что у любого вопроса имеется вторая сторона, – умилилась Катя. – Так я пошла? Где-то тут были ключи…

Он страшно волновался за нее. Во-первых, он не был уверен, что она не сбежит (женские мозги – потемки), а во-вторых… Даже с бутылкой не разобраться, почему он так за нее переживал. Катя ушла, а он припал к шторке, сделал дырочку, наблюдал за палисадником с бьющимся сердцем. Вот она возникла в фокусе, спрыгнув с крыльца – в рваных калошах, надетых на «босы» колготки, в испачканной кофточке, с распущенными волосами. Она споткнулась – ну, как же без этого! – и сердце екнуло. Короткий элемент из украинского гопака – и не упала. Зато обронила ключи от машины! Действительно, не женщина, а катастрофа. Пока нашла, обожглась о крапиву, пока вернулась обратно на тропу – он весь издергался… Она шла к калитке, будто пьяная – качаясь и волоча ноги. Так хотелось подставить ей плечо и приобнять за талию. Там было не десять метров, а все двадцать! И каждый метр, как ножом по сердцу. Это было что-то новенькое в практике беглого заключенного. Он должен был всесторонне осмыслить свои ощущения и чувства. Это было приятно, но так некстати… Катя преодолела «демаркационную линию» в виде раздолбанной калитки. Забралась в машину, отставив симпатичную попку, и появилось тревожное чувство, что машина сейчас поедет. Но все закончилось благополучно, она вновь пересекла опасный участок, прижимая к груди бутылку, всего лишь пару раз споткнулась. Хлопнула дверь, Павел отпрянул от окна. Когда она вошла, покачиваясь, он сидел у стены, как будто и не вставал, и отрешенно созерцал дальнюю стену.

– Я себя чувствую какой-то пьяной, – призналась Катя, падая на софу. – Хотя не должна… – И в панике, с ужасом уставилась на пачки банковских билетов, которые продолжали валяться на полу.

– Собери и спрячь, – сказал Павел. – Только не в сумочку.

– А куда? – удивилась она. – Убери обратно в свой школьный рюкзак. У тебя они будут целее.

С этим тезисом можно было поспорить, но резон в словах девушки имелся. Он сложил все блага мира в грязный пакет и отнес обратно в подвал. Когда он вернулся, Катя извлекала из пакета продукты. Вдруг он встал как вкопанный. Сработал тонкий нерв, ответственный за чутье. И сразу зачесалось, заныло все тело. Голова обрела предельную ясность, все чувства обратились в слух. Она заметила, что с парнем происходят метаморфозы, насторожилась:

– Что-то не так?

– Подожди, – он приложил палец к губам. – Что-то не так, – еще и пошутил.

Он на цыпочках подбежал к окну – единственному экрану в проклятый внешний мир, привычно отогнул занавеску. И вдруг отпрянул, словно ужаленный.

– Эхо увидел? – нескладно пошутила Катя.

– Атас, девушка… – гулко прошипел он. – Как говорят в приличном обществе, мусора хазу запулили… Не бойся, – опомнился он, видя, каким ужасом наполняются ее глаза. – Пока не почикали, но уже идут на шмон. К калитке подходят. В общем, так, Катюша. – Он засуетился, стал осматриваться, не осталось ли компромата. Попятился к открытому люку. – Импровизируй, прикинься пьяной – дескать, спала, ничего не знаю. Можешь сдать меня, дело хозяйское, получишь благодарность от правоохранительных органов…

– Я не сдам тебя, – прошептала она. – Можешь не переживать…

– Но будет, скорее всего, не благодарность, а пуля. Глотов и Плакун не будут церемониться с теми, кто со мной общался. И деньги в этом случае придется вернуть.

– Тогда точно не сдам. – Она нервно засмеялась.

Он уже нырял в погреб. Но прежде чем нырнуть, не удержался, оглянулся. Растерянная женщина, оставшаяся наедине с неведомым, металась между дверью и столом. Схватила зачем-то сумочку, поставила обратно. Стала яростно растирать глаза. Схватила бутылку коньяка, открутила горлышко, жадно присосалась, запрокинув голову. «Страсти-то какие, боже мой», – подумал Павел и полез в дыру.

Секунд через тридцать дверь затряслась от стука. С грохотом упала табуретка, прозвучал душераздирающий стон. «Кто-о?» – надрывно взмолилась женщина, и, возможно, лишь благодаря этой мольбе незваные гости воздержались от выбивания двери. Но бились в нее так, что она тряслась и взлетала в петлях.

– Господи, ну, что такое?… – Дверь со скрипом отворилась, и взорам почерневших от усталости и малопродуктивной работы специалистов предстала малосимпатичная взъерошенная женщина. Воспаленные глаза недоуменно блуждали, на голове царил полный сеновал. Кофточка набекрень, ноги босые. Она неудержимо икала, от «прекрасной» дамы исходил острый запах алкоголя. Блуждающие глаза с трудом сконцентрировались в кучку. Спецназовцы не стали расшаркиваться, оттеснили женщину и ворвались в дом. Кто-то грубо швырнул ее на софу – она протяжно икнула и что-то пьяно пробубнила. Без объяснения причин бойцы обшарили комнаты, заглянули на чердак, сунулись в подпол – не став на этот раз долбиться в загородки. Убедившись, что искомый субъект отсутствует и здесь, столпились с мрачным видом в горнице и уставились на хозяйку дома.

– Я п-протестую… – с усилием выдавила дама. – Э-это мой д-дом…

Старший группы брезгливо покосился на ополовиненную бутылку коньяка, на кружку, обросшую накипью. Досадливо качнул головой, сунул руку в женскую сумочку и без долгих поисков выудил оттуда паспорт. «Потрясающе, – подумала Катя. – Я бы искала эту штуку битых полчаса». Старший группы открыл документ, сличил оригинал с фото.

– Одинокова Екатерина Андреевна?

– Не п-похожа? – пробормотала Катя. Махнула рукой и захихикала. – Хотя, да, наверное, не п-похожа… П-послушайте, мужчины, все это, к-конечно, мило, м-мне т-так не хватало м-мужской компании…

– Проводятся поиски опасного рецидивиста, гражданка, – строго сказал офицер. – Вы не видели никого подозрительного?

– Н-нет… – удивленно протянула Катя. И задумалась – что выглядело очень потешно. – Я в-впервые сегодня п-приехала в свое з-загородное п-поместье, тут в д-деревне все т-такие подозрительные… А к-какие они – опасные р-рецидивисты?

– Сломалась девка, – усмехнулся кто-то из подчиненных. – Прикатила из города в гадюшник и нажралась. А так вроде приличная, не бичевка.

– А? Чего? – Катя завертела головой.

– Наши люди здесь были несколько часов назад, – старший пристально всматривался женщине в глаза. – В доме никого не оказалось, хотя машина стояла. Где вы были?

– Ой, а я не п-помню… – растерялась женщина и стала яростно чесать растрепанные волосы. – А, нет, п-помню, на п-пруд ходила… Т-там, – махнула она рукой. – Ч-через огород…

Она лопотала какие-то небылицы – о том, что хотела пройтись по деревне, но ее испугали парни с автоматами – они бежали по улице, она испугалась, спряталась за колодцем. А на пруду так хорошо, камыш шумит, и пацан совершенно без труда вынул рыбку из пруда. А потом ее опять напугала большая машина – в общем, «графиня испуганным лицом бежала от пруда»… Не обращайте внимания, мужчины, она сегодня в стельку назюзюкалась, смена обстановки, кислород, и вообще, у нее большая личная драма, которой так хочется с кем-нибудь поделиться! Не хотят ли мужчины присесть и немного выпить? Нормальный, между прочим, коньяк – ну, ладно, ладно, пусть не самых дорогих французских сортов… Ах, мужчинам недосуг? Они ищут опасного рецидивиста, который скрывается в этой деревне… Подождите, кажется, до нее доходит… Это не опасно?

– Ну, все, пошли. – Старший скрипнул зубами, давая понять, что фэйс-контроль и прочие проверки на вшивость дама прошла. Вооруженная компания покинула дом и выбралась за калитку.

– Хоть доброе дело сделали – тропинку протоптали… – пробормотала женщина, подглядывая за ними в окно. Ее качнуло, она схватилась за подлокотник софы. – О-ё-ёшеньки… А ведь ты, подруга, и вправду наклюкалась… – Она изумленно уставилась на бутылку, из которой с перепуга выдула почти половину. Крохи разума в голове еще остались, она убедилась, что все пришельцы действительно ушли, проделала тернистый путь в сени, чтобы закрыть дверь. Вернулась в комнату, свалилась на колени перед погребом и застучала по крышке:

– Эй, гном, выходи…

Когда изумленный Павел выбрался на поверхность, женщину рвало над баком, приспособленным для малой нужды. Он поддержал ее, погладил по спине:

– Ну, ты зажгла, девочка, я все слышал… Ты прирожденная актриса.

– Я хреновая актриса… – Ее трясло и выворачивало. – Мне пришлось действительно напиться, чтобы справиться с ролью…

– Ну, ничего, ничего. – Он посмеивался и ласково похлопывал ее по спине. – Это к вопросу о пользе алкоголя. Вот только непонятно, зачем ты их впустила в дом? Нельзя вносить мусор в избу. Особенно в деревне…

И вдруг на улице грянул выстрел! За ним еще один. Включился автомат Калашникова – забился, как в падучей. Катя икнула, поперхнулась и чуть не сверзилась в бак.

– Что это? – всполошилась она. – Автоматная очередь?

– Да уж, не за хлебом, – буркнул Павел, устремляясь к окну. Катя бросилась за ним, сбив табуретку и собственную сумочку со стола. На улице происходили события. Сумерки еще не настали, но было темно из-за низко висящих туч. Дрогнула занавеска в доме напротив, образовался встревоженный лик с бородой Деда Мороза. Где-то хлопнула дверь. Слева направо по дороге пробежали, меся грязь, взбудораженные спецназовцы. На пару минут установилась тишина, а затем, уже справа налево, люди в берцах и бронежилетах проволокли растрепанного мужика в майке. Бицепсы пойманного были расписаны татуировками, он гримасничал, как мим, извивался ужом. «Падлы! Суки! – вопил на всю ивановскую. – Поймали, волки позорные?!» Одному из бойцов эти волеизъявления надоели, он треснул бедолагу ребром ладони по загривку. Тот заткнулся, повесил голову и дальше выступал в роли волокуши. Бойцы, сопровождавшие процессию, были нездорово возбуждены, что-то радостно выкрикивали. Странная группа скрылась из вида, и наступила тишина. В отдалении заработал двигатель грузового автомобиля.

Мужчина с женщиной отошли от окна и удивленно переглянулись. Павел озадаченно почесал затылок.

– Похоже, тебя поймали, – прошептала Катя.

– Не похож, – пожал плечами Павел. – Странная сцена, не находишь? Но временами такое случается. Ищут одного, а прибирают другого – пусть не такого опасного, но тоже желанного. Надеюсь, они действительно схватили вредного для общества субъекта. Но обольщаться не стоит – вскоре их начальство разберется, что взяли не того, и поиски возобновятся. Боже, ты совсем уже готова…

У девушки подкашивались ноги и закрывались глаза. Он подхватил ее и поволок на софу. Она свернулась сложной фигурой между торчащими пружинами, сунула кулачок в рот и уснула. Он накрыл ее одеялом и уселся на табуретку, приняв позу мыслителя и созерцателя. Со сложными чувствами на лице он разглядывал спящую женщину. Она прерывисто вздохнула, вздрогнули реснички. Открылись мутные глаза, она пробормотала что-то невразумительное и снова ушла в «оффлайн». «Нужно чем-то заняться», – подумал Павел.

Сгустились сумерки, когда она очнулась. Занавески в доме были задернуты. За боковиной софы, как в изголовье покойницы, горела парафиновая свеча. Горница погружалась в розовый полумрак. Пахло травами, подгнившим деревом. Мужчина – виновник растревоженного дня – сидел на полу, прислонившись к стене, поедал сухие хлебцы с сыром и запивал коньяком.

– Добрый вечер, – радушно поздоровался он, поднялся и куда-то ушел. Но вскоре вернулся с древним закопченным чайником и кружкой. Он наполнил кружку горячим напитком и поводил у Кати под носом – как в рекламе, где прославляли кофе. Она зажмурилась, в носу запершило от пряных трав.

– Это чай, – сказал Павел. – Не спрашивай, как мне удалось его приготовить. Немного заварки, смешанной с пылью и мышиными экскрементами, травка из баночки, таблетка сухого горючего… Попей и присоединяйся к трапезе.

Она благодарно улыбнулась и взяла кружку обеими руками. Напиток был в меру горячий, насыщенный, запашистый. Он обладал удивительным тонизирующим эффектом. Катя выпила полкружки и стала возвращаться к жизни. Павел пристроился к окну (любимое занятие в этот длинный день), пытался что-то разглядеть. В прорехе между занавесками мелькнула ущербная, но яркая луна. Мурашки поползли по коже.

– Луна убывает, – прошептала Катя.

– И что? – покосился Павел. – Будем плакать и резать вены?

Нет, ей не хотелось плакать и заниматься членовредительством. Ей было хорошо и по-домашнему спокойно. Коптила свеча, испуская приглушенное мерцание. Она допила чай, минутку помешкала, потом опустилась на корточки, доковыляла до мужчины и села рядом с ним. Он протянул ей бутерброд с сыром. Она взяла, кивком поблагодарив, и впилась в него зубами. Несколько минут они сосредоточенно хрустели.

– Как дела? – спросила Катя.

– Люди работают, – скупо отозвался Павел. – Периодически слышны рассерженные крики. Сюда не приходили – сыты по горло общением с пьяной одалиской. Если что, работаем по старой схеме. – Он кивнул на открытый люк. И замолчал – как-то многозначительно и со смыслом. Катя тоже помалкивала, съежилась, обняла себя за плечи.

– Ты можешь, в принципе, уехать, – неохотно выдавил Павел. – Я больше тебя не держу. Забирай деньги, садись в машину и уматывай. Возможно, тебя выпустят из деревни. Если хочешь, оставь телефончик.

Катя сконфуженно молчала. Она не знала, что делать. Женскую душу терзали противоречия. Она знала, что, если уедет, ее жизнь никогда не останется прежней. Однажды она уже оттолкнула хорошего человека…

– Знаешь, я, наверное, пока задержусь, – пробормотала она смущенно. – А утром посмотрим… Я никак не могу сейчас уехать, – нашлась она. – Я ведь выпила, а поспала мало. Меня поймают пьяной за рулем и лишат прав. А если я останусь без прав, то будет совсем туго. При моем плачевном финансовом положении… – Она смутилась окончательно и закрыла рот. Финансовое положение, если память не подводила, менялось в лучшую сторону.

– Да, я надеялся, что эта мысль придет тебе в голову, – обрадовался Павел. – А то, знаешь, страшно одному в этом доме. Хоть какая-то компания… – Он тоже смутился и закрыл рот. Впрочем, ненадолго. – Пока ты спала, я на всякий случай приготовил тебе постель – вон там, в спальне. – Он показал на проем. – Но не забудь, что самое главное по дороге до кровати – не свалиться в открытый погреб. Там кровать – массивная, железная, с добрых царских времен. Над кроватью в рамках – призраки мертвых людей, но это не самое нежелательное соседство. А я, если не возражаешь, буду спать в той же комнате, только на полу, а в случае опасности выброшусь в окно или успею добежать до погреба. Сейчас немного посидим, потом ляжем и засыпаем наперегонки. Теперь полезная информация: большая часть денег спрятана в нише в трехлитровой банке среди ей подобных. Ее легко найти по желтой крышке. Банки обросли грязью, визуально все равно не поймешь, что находится внутри. Две пятитысячные купюры я сунул тебе в кошелек – на текущие расходы. Пара тысяч евро и немного рублей находятся при мне – моя, так сказать, доля награбленного.

– Ты скромен, – прошептала Катя.

– О, это еще не самая яркая из моих добродетелей, – подхватил Павел. – Я очень разговорчив – если есть хорошая компания. Опять же не курю. Умею шить рукавицы, класть кирпичи, охотиться на бурундука в трудных лесистых условиях… Нет, пойми меня правильно, – спохватился он. – Я вовсе не рассчитываю тебя очаровать…

– Ты говори, говори, – прошептала Катя, закрывая глаза. – Это странно, но в голосе прирожденного зэка что-то есть…

Вскоре прогорела свеча, Павел зажег новую, шепотом проинформировав, что в старом хозяйском «загашнике», помимо свеч и спичек, он выискал сухое постельное белье и страшную ночную сорочку с закрытым воротом, которая отлично будет гармонировать с бледным лицом, распущенными волосами и свечой, помещенной под подбородок. Катя пробормотала, что ей и так страшно, раздеваться она не намерена и будет спать в калошах. Подходило время «для сна». Зевали оба. Они лежали по разным углам маленькой комнаты. Скрипела панцирная сетка – причем скрипела всякий раз, когда Катя делала вдох. Самое подходящее место для этой кровати находилось в музее. Она старалась не дышать без необходимости, отвернулась к стене, напряженно вслушивалась в окружающие звуки. По деревне брехали собаки, под домом заунывно скрежетал кузнечик. В углу возился, выискивая подходящую позу, мужчина со сложной биографией. Он навалил на пол старые фуфайки, укрыл это безобразие простыней и какое-то время ворчал, что в случае опасности должен успеть забросить эту беду хотя бы под кровать. Катя затыкала рот ладошкой, чтобы не смеяться. А потом пришло волнение, онемели кончики пальцев на ногах, сердце забилось с перебоями. Мужчина перестал кряхтеть и замолчал. Она внимательно слушала – не начнет ли храпеть? Но он размеренно сопел и гордо помалкивал. Тоже вслушивался – не захрапит ли женщина.

– Ты спишь, что ли? – нерешительно спросила женщина.

– А хрен его знает, – проворчал мужчина.

– Хрен – он все знает, – вздохнула Катя. – Тебе удобно?

– Не очень.

– Мне тоже. Кровать скрипит, как будто я ее покормить должна… Ой…

– Что такое? – встревожился Павел.

– Тут за стенкой что-то скребется и попискивает…

– Да ты что… – Оба замолчали и стали напряженно вслушиваться. За стенкой никто не скребся и не пищал. Во всяком случае, мужчина ничего такого не слышал. Но это ничего не значило, слух у женщины гораздо тоньше и глубже, чем у мужчины.

– Тебе показалось.

– Да, я тоже так подумала… Ой, там опять кто-то скребется… Боюсь, боюсь… Мне страшно, Павел. А если эта штука вылезет?

Она впервые назвала его по имени. Возможно, это что-то значило. Или ничего не значило.

– Есть решение… – Его протяжный шепот зазвенел, как натянутый нерв. – Уходи с кровати – причем как можно быстрее, пока это чудовище не съело тебя вместе с подушкой – и пристраивайся рядом со мной. Если что, мы с ней вдвоем справимся.

– Лечь к тебе… – Она безбожно тормозила и страшно боялась, что он услышит, как колотится ее сердце.

– Да, и как можно быстрее. Если, конечно, тебе не противно…

Заскрипела сетка – надрывно, с мольбой. Она споткнулась о неровность между половицами, шлепнулась рядом, прерывисто ворча:

– Да ладно, что тут противного, мужик как мужик… Но только на моих условиях, понял? – Она прижалась к нему спиной. – А то много вас тут таких бегает…

Они повернулись друг к другу одновременно, взволнованные, неровно дышащие. Вскипела женская тоска, она стонала в его объятиях, трепетала от новизны чувств. Ни разу в жизни ей не было так хорошо и плохо одновременно. Закружилась комната веселой каруселью, забегали по кругу лошадки и ослики… Они торопливо раздевали друг друга, склеившись губами. Ничего не выходило, слишком много было одежд, миллион препятствий! Они застыли, сделали паузу, отдышались.

– А теперь на время, – пошутил Павел.

Она засмеялась, и пошло веселее. Ведь можно встать, скинуть все лишнее и снова лечь. Растворились звуки за окном, заткнулся полуночник-кузнечик. Все, что было извне, прекратило существование. Бурлила страсть – внезапная, жестокая и бестолковая. Бились и падали замертво противоречия и досадные различия. Притягивались два полюса. Рана в животе перестала болеть! Женщина стонала, выгибаясь радугой, голова ее была пуста, как ржавое ведро в сенях, и даже мысли не возникало, что потолок, озаренный огоньком свечи, нужно побелить. Два тела, скользкие от пота, катались по старым фуфайкам, издавая звуки во всех диапазонах. Он снова зажимал ей рот, чтобы не переполошила своими криками всю деревню. Она была ненасытна, и он старался, как мог. Он сжимал в руках трепещущий голенький комочек, дрожал от вожделения и, наверное, впервые в жизни склонялся к мысли, что жизнь – не только полоса препятствий и разочарований, но еще какая вещь!

– Мы не слишком шумим? – спросила она в короткую минуту паузы.

– Скоро узнаем, – отозвался он, переворачивая женщину на себя.

– Хорошо… Но лучше бы не так скоро…

А когда все кончилось, она отправилась в сени омыть определенные места, спотыкалась обо все, что там было. Он напросился в сопровождающие, поддерживал ее и искренне недоумевал, как она умудряется водить машину и при этом не биться обо всех встречных и попутных. Он проводил ее обратно до кровати, проконтролировал процесс засыпания, потом натянул штаны и вышел на крыльцо подышать. Улица была пуста, сомнительно, что за оградой засел наблюдатель. Невозможно у каждого двора посадить наблюдателя. Кружилась голова от избытка эмоций, он прижался к перилам, слился со стеной, стоял и не мог надышаться. Над деревней барражировали облака, накрапывал мелкий дождь. В жизни появлялся смысл. И в душу вместе со смыслом забиралось что-то тревожное, грустное, щемящее. От мысли о женщине перехватывало дыхание, тянуло под лопаткой. Он перешагнул порог, заперся, на цыпочках добрался до постели и лег. Женщина томно вздохнула и обернулась вокруг него, прижалась каждой клеточкой…

Он очнулся незадолго до рассвета. Такое состояние, будто он находился внутри колокола, в который бил не очень трезвый звонарь. Мурашки расползались по коже. Тревожное время: ночь еще не кончилась, а новый день еще не наступил. Белесый свет просачивался из-под шторок, растекался по полу, как туман. Катя не спала, сидела рядышком на простыне и пристально на него смотрела. Сжалось сердце. Она напоминала грустную сомнамбулу с нимбом. Фигурку Кати окружала рябящая полоска света. В глазах темнилась вся женская печаль планеты. Он приподнялся, прикоснулся к ее коленке.

– Проснулся маленький ангел… Что-то случилось, Катюша?

– Просто смотрю, Пашенька… – прошептала девушка. – Вот проснулась, решила поглазеть на тебя, пока ты спишь… – Она погладила его щеку теплой ладошкой. – Грустно это все… Не могу понять, что со мной происходит. Никогда такого не было… Ты зэк, ты уголовник. Ты восемнадцать лет жизни отдал МВД. Правда, не служил, а сидел. Пусть и посадили тебя по сфабрикованному обвинению, но все равно ты бывший зэк, ты впитал в себя этот мир, эту культуру, она теперь у тебя в крови…

– Я не бывший зэк, – скромно поправил Павел. – А, если так выразиться, действующий зэк. Я все еще сижу. И сидеть мне, как медному котелку. А если добавить сюда дополнительную пятерку за последний побег, которую я обязательно обрету… Мы не в Германии, Катюша. Ты знаешь, что в Германии за побег из тюрьмы не привлекают к уголовной ответственности? Ловят и отправляют досиживать дальше. Даже штрафов не берут. Немцы мудрые, понимают, что стремление к свободе – главный человеческий инстинкт, бороться с ним глупо. Свободолюбие непобедимо. Это как инстинкт размножения или самосохранения. Возьми животного, которого поймали и посадили в клетку – если не приручишь к неволе, не сломишь психологически, оно всегда будет рваться на свободу…

– О, мы сегодня еще и в эрудированном виде… – Она склонилась и поцеловала его в щеку. – Да, ты не такой, как все, но факт остается фактом. Нельзя любить уголовников, нельзя с ними переписываться, встречаться, какими бы ангелами они себя ни выставляли. Подавляющее большинство женщин на этом сильно обжигаются…

– Это еще полбеды, – вздохнул Павел. – Главная проблема заключается не в моем потенциальном лицемерии и двуличности. Со мной опасно, и ты можешь потерять даже то, что имеешь. Включая жизнь. Ты права, у нас нет перспективы. Но эта ночь – самая неожиданная в жизни, я ее никогда не забуду. Надеюсь, ты тоже. Давай-ка спать. Часа два мы еще можем себе позволить. Потом ты спокойно уедешь. Будем надеяться, что наши дорожки когда-нибудь пересекутся…

Он привлек ее к себе, с нежностью обнял…

Когда он снова проснулся, солнце уже взошло и настойчиво выискивало щели в занавесках. Катюши в объятиях не было. А была ли эта женщина в его жизни? Или он просто сошел с ума, живет в несуществующем мире? Судя по содержимому черепной коробки, эта гипотеза могла иметь основание. На разбросанной кровати ее тоже не было. Павел шагнул к окну, рискнул раздвинуть занавески. Непроходимый бурьян на задворках участка, крапива, символическая ограда между домохозяйствами. Напротив возвышался соседний дом – с нелепой остроконечной крышей, грязным чердачным окном, похожим на иллюминатор. Он задернул шторы и, начиная волноваться, зашагал в горницу. Крышка подпола была отброшена. Он сунулся вниз, осветил колодец лежащим в нише фонарем. Этой растяпе ничто не мешает сверзиться и сломать себе шею. Слава богу, в колодец она не падала! В горнице девушки с приятным именем Катюша тоже не было. Он растерянно озирался, не зная, куда бежать и за что хвататься. Уехала? Он кинулся к окну, опомнился, что нельзя раскрывать шторы, сделал щелочку. Над Нахапетовкой плыли рваные облака, в разрывах между ними сияло лазоревое небо. Старушка в клетчатом переднике гнала корову, похлестывая ее веточкой. Животина покорно семенила, отмахиваясь от хозяйки хвостом. За оградой стояла красная «Хонда» девяносто «лохматого» года выпуска. Значит, женщина была. Не приснилась, не причудилась и из деревни не уехала… Заскрипела в ржавеющих петлях входная дверь! Он в панике задергался. С этой барышней он напрочь забыл об элементарных нормах безопасности. Даже не помнил, куда сунул автомат! Прижался к печке, стиснул кулаки… и заурчал от радости, когда возникла ОНА – заспанная, в потрепанной кофточке до колен, с голыми ногами и в калошах. Катя зевала от уха до уха и обнимала себя за плечи. Он вырос, как сверчок, из-за печки – довольный, сияющий, она сказала «ой» и утонула в его лапах. Он жадно целовал ее глаза, как будто они не виделись долгую вечность, она смеялась, шутливо увертывалась. А потом обняла его за шею, прижалась к щеке, на которой начинала отрастать колючая щетина.

– Я думал, ты уехала, – бормотал он. – Просыпаюсь, а ты пропала… Не делай так больше, так можно и до инфаркта довести ранимого зэка…

– Я так осмелела этим утром, – хихикала Катя. – Решила испытать туалет на улице. Не век же в бак ходить… Это было незабываемо… Я подружилась со здоровенным пауком – он там живет. Чуть не провалилась в выгребную яму вместе с досками. Там тоже, кажется, кто-то живет… пришлось схватиться за что-то над головой и провести несколько незабываемых минут в интересном положении. Больше я в этот сортир ни ногой, и тебе не советую. Это так бодрит и ужасает…

– Ты должна быть осторожна.

– Знаю… Я запнулась только раз, а еще палец прищемила дверью, когда хотела ее закрыть. Боялась, что чудовище, живущее в выгребной яме, станет меня преследовать…

– То есть на обстановку извне ты внимания не обратила?

– Еще как обратила, Пашенька. Я даже поздоровалась с соседкой из дома напротив – она лаяла на своего хромого пса, притащившего в дом дохлую крысу. Она спросила, как меня зовут, что я здесь делаю, собираюсь ли продавать этот дом…

– Она ничего не заподозрила? – насторожился Павел.

– Не думаю. Сообщила ей, что вчера немного выпила, и это подняло мой престиж в ее глазах. Я воздержалась от расспросов – по поводу спецназа, облавы, их планов на отъезд, не поймали ли особо опасного преступника…

– Ты должна уехать, – насупившись, заметил Павел. – Преступника вряд ли поймали, будут новые зачистки, и полный караул – если с собаками. Удивляюсь, что их еще не подтянули. Глотов и Плакун пойдут на все: устроят повальную чистку деревни. Сквозь кольцо я не выходил, значит, остаюсь в деревне. Тебе опасно быть рядом.

– Но я не хочу, – задрожала Катя. – Я уеду, а тебя поймают…

– Пойми, дурочка, – убеждал он. – Без тебя мне будет проще просочиться и пропасть. Если узнают, что ты мне помогала, то в лучшем случае привлекут. Давай по-быстрому позавтракаем и простимся. Я не хочу с тобой расставаться, но если ты пострадаешь из-за меня, то весь остаток жизни буду себя пилить. Деньги брать не советую – могут шмонать на выезде. Оставь их в банке, никто туда не полезет. Вернешься через неделю, заберешь.

Она льнула к нему, шептала, что при такой постановке вопроса ей кусок в горло не полезет, нужно придумать что-то другое.

– Я знаю. – Она сделала круглые глаза. – Есть выход проще. Схожу в магазин. Я знаю, где он находится, это на соседней улице. Во-первых, надо купить продукты – завтракать нечем, кто-то съел вчера всю провизию, включая коньяк. Во-вторых, в магазине узнаю, в какой стадии твои поиски и где полиция. Там люди, там продавщица, и что-то мне подсказывает, что деревенские жители любят посплетничать. Что плохого в том, что хозяйка одного из домов, выпив накануне, решила прогуляться в магазин? НИ-ЧЕ-ГО. Мало того – она ОБЯЗАНА это сделать.

В ее словах имелась львиная доля смысла. Эта женщина была умна и сообразительна. Она уже переодевалась, взяла с него слово, что он никуда не уйдет, а Павла вдруг обуяли предчувствия. Возможно, это не было связано с предстоящим визитом Кати в сельпо, зрело что-то другое – он окончательно запутался. Он не хотел ее отпускать, пусть лучше садится в машину и уматывает в город! Он взволнованно ходил кругами. А знает ли она, что отвечать в случае внезапной проверки? А продумала ли Катя свою походку? Ей стоит взять паспорт… Нет, брать паспорт не стоит, это подозрительно, деревенские люди с паспортом за хлебом не ходят…

Она ушла, поцеловав его в губы, он заперся и принялся метаться по хате, как песец по клетке. Спохватившись, подлетел к окну. Он видел, как уходила женщина, ставшая для него едва ли не смыслом жизни. Она уходила вполне уверенно, постукивая каблучками демисезонных туфель, помахивая пустым пакетом. Она исчезла за соседним палисадником, а он продолжал метания. Он не находил себе места! Он разобрал импровизированную постель, рассовал фуфайки и простыни по разным углам, сел на табуретку посреди горницы, положил на колени автомат. Меньше всего в этот сложный час он задумывался о своей незавидной участи. С ним давно понятно. Есть судьба, ее не обведешь вокруг носа. Но он не должен брать с собой в бездну невиновную женщину. Он совершил ошибку, что заглянул именно в этот дом. Он казался таким заброшенным и необитаемым…

Он чуть не подскочил, когда негромко постучали в дверь. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Катя вернулась? В честь чего? Деньги забыла? Нет, деньги взяла. Узнала что-то важное, едва отдалившись от дома? Она не будет стучать, она взяла ключ. Он на цыпочках подлетел к окну, выходящему на дорогу, просунул нос в щелку.

Калитка была распахнута. На скрипучем крыльце мялся синий мужичонка в дырявой майке и трениках с обвисшими коленками. Персонаж был явно незнакомым. Небритый, щуплый, страдающий нехваткой веса. Мужичок активно тренировал мышцы – челюстные и ягодичные: нетерпеливо подпрыгивал, гримасничал, как паяц, и упорно долбился в дверь, как будто точно был уверен, что в доме кто-то есть.

– Эй, мужик, открой на минутку! – визгливо выкрикнул он. – Ты же здесь, я видел тебя!

Павел похолодел. Чертов ротозей. Он раздвинул занавески в спальне, когда проснулся и не нашел Кати. Импульсивный толчок, никогда бы не позволил себе такую неосторожность. Как познакомился с этой женщиной, так все кувырком! Он сам на себя не похож! Мужичонка, должно быть, проживал в доме с остроконечной крышей и как-то засек мужской лик. Возможно, созерцал любимые пейзажи из чердачного окна. Типичный алкоголик, размытая татуировка на плече, лоботряс, опустившийся тип, не похоже, что его сюда заслали. Волноваться не о чем, все в порядке. Но почему же так волнительно, черт возьми!

– Эй, мужик, ну, открой, будь человеком… – канючил «синяк». – Ну, в натуре, ты в хате, я же не слепой…

Черт! Если не открыть, он будет до бесконечности дубасить в дверь, привлекая внимание. Павел заскрипел зубами – ну, попал… На всякий случай он передернул затвор, прокрался через сени и прижался ухом к двери. Этот крендель был один. Ныл, кряхтел, царапался в дверь, одновременно постукивая по ней коленом.

– Да иду я, блин, иду… – недовольно забурчал Павел, проворачивая собачку и пристраивая автомат на перевернутое ведро за косяком. Заскрежетала дверь, образуя щелку. У кого тут такое острое зрение? Непонятно, чем взирал на мир сей достойный представитель рода человеческого – глаза у него заплыли почти полностью, сохранялись лишь узкие щелочки. От визитера исходил убийственный запах перегара. Жуткое похмелье преследовало человека. Первое впечатление не обмануло – классический деревенский забулдыга, синь подзаборная.

– А вот и мы! Доброе утро, как говорится, в вашей хате, – обрадовался посетитель. – А я смотрю, в натуре кто-то поселился в домовухе, то баба мелькнет, то мужик… А я Тимоха, сосед типа твой, – радушно сообщил абориген, протягивая трясущуюся длань и нетерпеливо заглядывая Павлу через плечо, как бы намекая, не пора ли пригласить его в дом?

Здороваться через порог не принято, но Павел поздоровался, пожал вибрирующую конечность.

– Привет, – ворчливо буркнул он. – Василий.

– Ништяк, Васёк, – еще больше обрадовался алкаш. – Ну, что, будем знакомы, соседи? Чего так долго не открывал-то, Васек?

– Не слышал я тебя, – проворчал Павел. – Вон, на верховой дерьмо разгребал, – показал он большим пальцем наверх. Усиленно работало боковое зрение. Алкаш действительно прибыл один, трава не колыхалась, фигуры в защитном не перебегали. По деревенской улице баба типично колхозной внешности гнала к пруду стайку гусей.

– Ясненько, – оскалился «автохтон». – А я решил, ты тут типа бушлатом закрылся. – Аборигена немного коробило, что хозяин не приглашает войти – застыл в дверях, как бетонный надолб. – А ты че, мужик, недавно прибыл, что ли, в нашу Нахапетовку? – выяснял «подробности» Тимоха. – Как баба незнакомая шарахалась, я вчера видел, а вот тебя – только сегодня.

– Подруге дом в наследство достался, – признался Павел, подрагивая от нетерпения и злости. Можно втащить алкоголика в дом, вырубить, связать, изолировать… но нужно ли? Обычный алкаш, озабоченный тем, как утрясти свое похмелье… – Вот, приехала обозреть свои владения. Ну, и я вместе с ней.

– Да ну, фигня, – отмахнулся алкоголик. – Баба одна вчера приехала, я же видел.

– Так я и говорю, – настаивал Павел. – Подруга-то одна приехала, а я за ней, уже к вечеру, подтянулся. Дела задержали в городе. Тут еще менты кругом, вроде ловят кого-то, боязно, блин. Слушай, Тимоха, ты извиняй, конечно, дел невпроворот. Вся хата дерьмом поросла…

– Слышь, Васек, а чего я зашел-то, – спохватился Тимоха. – Тут дело такое, – замялся он. – Ты же мужик, понимаешь… В общем, двинул я вчера от всех страстей, с бабой поругался, вся фигня… – В голосе «просителя» зазвенели подобострастные нотки. – А тут гляжу, твоя баба в магаз пошла, дай, думаю, загляну, побухтим, как мужик с мужиком… В общем, деньгами не богат? – выдавил похмельный тип ключевую фразу. – Трубы горят, в глотке, как у Змея Горыныча, сил уже никаких. А еще жена на чердак в ссылку отправила, а там вообще никакой заначки, кое-как смотался через окно… Слушай, кентуха, будь человеком… – взмолился Тимоха, и создалось впечатление, что он готов обрушиться на колени и целовать руки. – Ну, займи хоть сколько-нибудь, Христом-богом умоляю, я отдам, ну, не сегодня, конечно. Тимоха – человек рабочий, зарабатывать умеет, ты не думай…

Павел лихорадочно шарил в карманах, а у алкаша в предвкушении подачки расширились и заблестели глаза, синий язык выполз наружу. Павел отчленил, не вынимая руку из кармана, от мятой пачки одну купюру, сунул мужику. Купюра оказалась не скромной – сиреневой. Да и черт с ним. Алкаш возликовал, выхватил денежку, забормотал слова благодарности, начал клясться в вечной дружбе и любви. Счастье привалило, по нынешним ценам три флакона можно купить! Он насилу избавился от прилипчивого выпивохи, заперся. Пот хлестал, как будто под дождем побывал. Алкаш не мог не заметить, что податель денежки сильно волнуется. Но нужно ему это замечать? Через час он будет в стельку пьяным валяться под телегой. А побежит в магазин – может и с Катюшей пересечься… Дурные предчувствия гнобили по-настоящему. Он снова бросился к окну, проследил, как алкаш вприпрыжку уносится с участка. Калитку не закрыл, припустил куда-то влево, исполняясь душевного подъема, и быстро пропал за рябиной. Кретин, дверь за собой не учили закрывать?!

Он сполоснул лицо – в ведре еще оставалась вода. Сел на табуретку посреди гостиной и заставил себя успокоиться. Катюша дошла до магазина, уже там. Почему он взбеленился? Алкаш не очевидец – накачанная этанолом инертная масса. Потенциально накачанная. Два дня он будет в хлам, а впоследствии и не вспомнит, где добыл деньги. Отчего же на душе царапают злобные кошки? Интуиция долбилась в мозг, как алкаш в закрытую дверь. Не мог он это игнорировать! Лучше подстраховаться. Он осмотрел свою одежду. Старая жилетка с множеством карманов (в одном из карманов особо ценный телефон с диктофоном), сравнительно чистая рубашка-поло. Штаны, армейские ботинки – еще вчера он вытер подошвы влажной тряпкой, чтобы не оставлять следы на полу. Он слазил в подвал, выудил свой рюкзак, спрятал в него фонарь. Забросил хозяйство за спину, сверху закинул автомат. Вещи Кати остались на столе, он поколебался, не стал их трогать. Будет странно, если женские вещи куда-то пропадут. Повертелся – не остались ли в доме следы пребывания постороннего мужчины? Пару минут он стоял у окна. Вроде чисто, но не затишье ли это перед бурей? Миазмы всякие витают… Он бросился в спальню, вооружившись ржавой стамеской. За шторкой – заросшие задворки, бурьян с крапивой в полный рост. Засады не видать, лишь в отдалении – заляпанное грязью чердачное окно, с которого его засек глазастый Тимоха. Положить на Тимоху – он сейчас вприпрыжку чешет в магазин. Процедура отработанная: вбить зубило в сантиметровую щель между рамой и окантовкой, расшатать, сместить – повторить процедуру. Стараясь не дышать, он выставил окно вместе с рамой – стекло тряслось и дребезжало под дряблым штапиком. Он пристроил раму под подоконник, вылез наружу, стал пристраивать переплет обратно, чуть не выдирая ногти из пальцев. Зубило помогло – он до дыр расковырял дерево, но втянул его в створ. Путь до угла был тернист и непредсказуем. Он плыл по бурьяну, как по морю, спотыкаясь об острые предметы, невидимые на дне. На углу он занял наблюдательный пост. Возможно, все напрасно, обычная паранойя. Но если подтвердится, он потом с удовольствием посмеется… Во дворе за прошедшую ночь ничего не изменилось. Справа продавленное крыльцо, по фронту ограда, «гостеприимно» распахнутая калитка, за оградой красная «Хонда», обросшая пылью и птичьим пометом – и в этой связи уже не такая красная. Запущенный огород, огромные листья лопухов, крапива. Слева – впритирку к соседской ограде – кособокая сараюшка, «знаменитый» туалет, напоминающий зловещую постройку из мрачной сказки. У ограды, выходящей на улицу, громоздились рябиновые деревья. Гроздья ягод уже набухли, начинали краснеть… Он погрузился в море разнотравья, опустившись на четвереньки, пополз, отставив пятую точку. Как не потерять достоинство в отчаянных обстоятельствах? – Спрятать его подальше! Он закатился в узкое пространство между сараем и сортиром, занял позицию. Удара в спину опасаться не приходилось – с соседнего участка к ограде примыкала старенькая банька с обломанной трубой (трубу Тимоха, наверное, тоже пропил). На ограде висели выцветшие ветхие тряпки. Соседство с туалетом немного напрягало. Казалось, что в сортире что-то шевелится и вздыхает. Возможно, паучище, с которым познакомилась Катюша, что-то передвигал. Или загадочное существо, живущее в отхожей яме…

Ожидание тянулось минут пять. Он все еще нервничал. По улице Салуяна от пруда проехала машина – микроавтобус типа «газели». Рассмотреть подробности мешали ветки рябины, склонившиеся почти до земли. Машина не тормозила, катила к тупику на западной оконечности деревни. В курятнике на дальней стороне разорался петух. Павел напрягся – вдоль ограды кто-то шел. Он всматривался в прорехи между листьями. С шумом выпустил пар – Катя семенила к калитке! Женщина спешила. Все в порядке. Он невольно залюбовался – тоненькая фигурка, спинка прямая, как шпага, и недорогая курточка ее не портила – напротив, придавала изящности. Волосы, наспех расчесанные, струились по плечам. Она тащила полный пакет – закупилась под завязку, чтобы накормить своего мужчину. Глаза блестели от нетерпения, уже соскучилась. Обнаружив открытую калитку, она встревожилась, забегали глаза. Девушка стала озабоченно озираться. Тень упала на лицо, не мог ее мужчина уйти через калитку! Катя побледнела, напряглись и побелели скулы. Она вошла на участок, заперлась и побежала по дорожке, рискуя запнуться обо что попало – она ведь всегда так делала!

Он не стал ее окликать – вернется в дом и все объяснит. Девушка взбежала на крыльцо. Она волновалась, ключ не попадал в замочную скважину. Выпал из трясущейся руки, едва не провалившись между половицами. Она с трудом управилась, вбежала в дом, позабыв запереться. Павел устыдился – заставил нервничать девушку. Он уже выбирался из своего убежища. Больше всего он хотел ее обнять, расцеловать, объяснить, что нет причины для паники…

И повалился обратно, саданувшись ребрами! Заныла давешняя рана в животе, странно, всю ночь не ныла… Краем глаза он уловил тень, закрывшую штакетник. Сердце застучало с перебоями. Кто-то перемещался вдоль ограды, присев на корточки. Павел осторожно поднял голову… и чуть не выругался. Вот оно, не подвело предчувствие! Под оградой со стороны улицы сидел плотно сбитый мужчина в пятнистом темно-синем комбинезоне и вязаной шапке на макушке, способной одним движением трансформироваться в маску. В глазах поигрывал злорадный огонек. В одной руке он держал за цевье портативный «Кипарис», другой схватился за штакетник, приподнялся, чтобы обозреть крыльцо. Он проделал несколько «гусиных» шагов, скрючился и махнул куда-то за спину. В поле зрения образовался еще один. Он перебежал, согнувшись, пристроился рядом с коллегой. Следом еще один, потом четвертый. Вся компания расположилась вдоль ограды и стала выжидать. Павел в ярости заскрипел зубами. ОМОН! Ладно, хоть не спецназ. Ну, Тимоха, попадешься когда-нибудь… Вот ведь гнида! У алкаша определенно уголовное прошлое, типичный сявка, должен знать, что западло ментам на «своих» стучать! Он мог бы открыть по ним огонь – на испуг, отогнать, а что потом? Суп с котом? Мигом подтянутся сослуживцы, и дом окажется в осаде. Пока он прикидывал варианты, все четверо одновременно поднялись, в согнутом виде добрались до калитки и просочились во двор. Их было только четверо, слава богу, что не всю армию успели оповестить. Тянуть резину омоновцы не стали, рассредоточились в траве. Старший шепотом передавал команды. Один из вояк по-пластунски пополз вправо, сплющился за грядкой, опоясанной бордюром из трухлявых досок – он оказался метрах в десяти перед Павлом. Остальные одновременно поднялись, пересекли заросшее бурьяном пространство, затопали по крыльцу и по одному ввалились в дом. Дверь по-прежнему была не заперта!

Он усвоил лишь одно: нельзя, чтобы Катю схватили полицейские. Пусть вина ее и мала: мужик охмурил, околдовал доверчивую девушку, наплел бог знает что. За это не посадят (может быть). Но когда Плакун и Глотов узнают, что они пробыли вместе почти сутки, а парень не мог не откровенничать… Кто поручится за ее жизнь? Он ненавидел себя. Впутал зэк невинную женщину! Омоновец, оставшийся на улице, спокойно лежал за грядкой. Его ничто не волновало. Он даже головой не вертел. Известна ли властям его нынешняя внешность? Только со слов Тимохи. Вчера их вниманию был представлен бродяга: патлатый и бородатый. Он подался назад, стащил с забора ветхие тряпки. От них несло тухлятиной. Но выбора не оставалось. Омоновец не шевелился. Один кусок материи он повязал на голову, соорудив пиратскую косынку, вторым обмотал лицо ниже глаз, завязал на затылке. Атака новоявленного моджахеда! Омоновец почувствовал шорох за спиной. Но поздно – на него уже обрушилась вся тяжесть праведного гнева – удар ладонью по загривку. Переворот – глаза служивого закатились, «контрольный» – между глаз, и парень потерял сознание. Он отбросил автомат в кусты – на всякий случай, и снова почувствовал, как руки зудят и чешутся. Болезненная чувствительность – идиосинкразия. Сильнейшая аллергическая реакция на ментов – как бы глупо ни звучало. Разумом он понимал, что менты бывают разные, их работа необходима для общества. Не будь полиции – страну бы захлестнула волна преступности. Но рассудок это понимание начисто отвергал. С семнадцати лет он впитал жгучую ненависть к данной категории населения и благополучно пронес ее через годы. Козлы они все! – это было, пожалуй, единственное, в чем он был солидарен с большинством сиделого люда. Он не задержался ни на мгновение, метнулся к свободному от окон участку стены, прокрался вдоль фундамента и вскарабкался на крыльцо. Не настолько он потерял еще голову, чтобы с индейским воплем врываться в дом. Дверь осталась приоткрытой, он просочился в сени, вооружившись кое-чем из присутствующего там хлама. На цыпочках двинулся дальше. В доме шумели, топали бутсы, плакала Катя. Жар ударил в голову – втроем на слабую женщину!

– Что вы делаете, изверги, не трогайте меня! Что вы хотите? Я одна, разве вы не видите?

Ее швырнули на софу, взвыли пружины, она вскричала от боли, вцепилась в подлокотник. Разозленный брюнет с торчащим хохлом на макушке завис у нее над душой, передернул затвор. В глазах у девушки стояли слезы, милое личико исказилось от страха.

– Матвей, здесь в натуре никого нет, – сообщил запыхавшийся коллега, спрыгивая с чердака.

– И в подвале – хрен покати, – известил второй, разгибая спину. – Ушел, гад.

– Отстаньте от меня, что вы хотите, я не понимаю… – причитала Катя.

– Признавайся, сука, где твой дружок! – взревел брюнет, тыча стволом ей в глаза.

– Да здесь я, мужики, – устало возвестил Павел, возникая в горнице. – Отстань от женщины, заморыш, чего ты от нее хочешь?

Немая сцена не затянулась. Брюнет прыжком развернулся. Остальные выпучили глаза на страшноватого «моджахеда». Что за бал-маскарад? А стеклянная трехлитровая банка, усиленная весом «боевой» плесени, уже кувыркалась в воздухе. В умелых руках, как говорится, и хрен – балалайка! Глухой удар – оторопевший омоновец выронил автомат. Заболел бедняга – кровь пошла носом. Вернее, тем, что осталось от носа. Банка уцелела – видно, плесень играла роль скрепляющего раствора. Она отскочила от мишени, упала на пол, подпрыгнула и почему-то оказалась в руках оторопевшей Кати! Она обняла банку, «красиво» выпучив глаза. Переход подачи! Омоновец без чувств обрушился на пол. Откуда возьмутся чувства после такой оплеухи? Остальные пришли в себя, сбрасывали автоматы. Импровизировать было трудно. Одним ударом избавиться от обоих? Это как? Он издал пронзительный звериный рык, от которого вздрогнули стены и посыпалась штукатурка. Кинулся к столу, остро понимая, что обязан в эту минуту свернуть гору! Носком по локтю – тому, что спрыгнул с чердака. Одновременно ухватился за столешницу, рывком ее перевернул, посылая вперед. Массивная конструкция протарахтела по полу полтора метра, одновременно переворачиваясь, обрушилась на парня, стоящего у раскрытого погреба! Ошеломленного омоновца отбросило, ноги провалились в пустоту, он падал в люк, сбивая руки, плечи, голову, верещал, как недорезанная свинья. Третий схватился за руку – словно ошпарился. Ствол «Кипариса» клюнул в пол. Павел налетел, как ураган, молотил остервенело – по вопящей глотке, по вопящим глазам. Он впадал в исступление, отшвырнул омоновца к печке, бросился, чтобы добить. Но вовремя опомнился, добивать – не наш метод. Тот плавал в прострации, струйка крови выливалась изо рта. Осмотрелся: надо же, хэппи-энд – как в порнофильме. Участники событий валялись в прострации, третий глухо стонал из погреба: жив, курилка, но придется полечиться. Он не стал его разглядывать, просто захлопнул крышку и придавил перевернутой столешницей.

Он подлетел к обалдевшей Кате. Та сидела на софе в обнимку с банкой, не замечая, что пальцы становятся черными, как будто с них все утро скатывали отпечатки.

– Ну, зачем ты ее обняла? – ласково пожурил он. – Отдай. Это не волшебная банка. И деньги не в ней.

– Господи, Пашенька, я тебя не узнала… что же мы наделали? – Она заплакала.

– Прости, родная, – взмолился он. – Натворил я дел – не отрицаю. Будем выкручиваться. Ты готова? Пошли. Нужно уходить.

– Куда, Пашенька? Тут все обложено…

– Не твоя забота… – Он бегло оценил ее внешний вид – готова к безнадежному мероприятию? Ветровка, кофточка, тоненькие джинсы, полуботинки сомнительной прочности на сплошной подошве. Эх, грехи наши тяжкие… Он опять метался по комнате, от окна – к перевернутому столу. Сумочка Кати валялась на полу, рядом – все, что из нее высыпалось. Он сгребал обратно столь необходимые в деревне женские штучки – телефон, кошелек, косметичку, кремы. Ключи от машины, поколебавшись, бросил себе в карман. Деньги… Дьявол, нельзя их здесь оставлять! Теперь дом разберут по бревнышку, все перетрясут. Проклиная свою недальновидность, он бросился обратно к подполу, двигал тяжелую столешницу. Отбросил крышку, синхронно отпрыгнув в сторону. Но автомат со дна колодца не забился. Он висел, зацепившись ремнем, за выступ в нише, а со дна доносились жалобные стоны.

– Эй, приятель, ты в порядке? – на всякий случай спросил он.

– Да пошел ты… – простонала темнота.

Ответ стандартный. Нагнувшись, он прибрал банку с желтой крышкой, вытряхнул из нее содержимое и затолкал в рюкзак. Будем живы, истратим. Он поволок мнущуюся Катю в спальню. И как нельзя вовремя! – чуткое ухо уловило шум снаружи, тряслась калитка, отброшенная тяжелым ботинком. Шла вторая волна ОМОНа. Эти парни хуже «Девятого вала» Айвазовского! Не до нежностей – он выдавил переплет обеими руками, перевалился сам, принял на грудь трепещущее тельце. Некогда ставить на ноги, придавать ускорение, он взвалил ее поперек плеча и поволок налево от окна – вдоль ограды, за которой проживал подленький Тимоха. Когда-нибудь он точно ему накостыляет… Слева был заброшенный участок – по нему он вчера пробирался в Катин огород. Вход на территорию – через переулок где-то слева. За плетнем начинался лес, вернее, широкая лесополоса, тянущаяся по обоим берегам Шаманки. Через водную артерию и заросли теоретически проходит полицейское оцепление, которое хорошо бы проредить… Катя что-то хрюкала, когда он тащил ее через полынь и огнедышащую крапиву. Не страшно, в мелких дозах крапива полезна. Он спешил – ОМОН уже топал по дому, обнаружить квадратную дырку в спальне – секундное дело. Он ногой пробил ограду, разделяющую участки, поставил Катю на ноги. Растительность на заброшенной территории была вполне проходимой. Она опомнилась – пустилась вскачь, оставалось лишь голосом придавать ей нужное направление. По курсу возвышался дом, какой-то жутковатый, из серых бревен, изъеденных тлей. Крыша надломилась, шифер раздолбили дожди и ветра. Они промчались справа от строения, взявшись за руки, влетели в дикую, никому не нужную малину, усыпанную бурыми ягодами. Еще один пинок по останкам палисадника, вот и околица, заросшая клевером и медуницей. По курсу лохматые заросли, там речка, нужно пробиться к ней через эти кущи…

– Слушай меня внимательно, девочка. – Он повалил Катю в траву, встряхнул, приводя в чувство.

– Я слушаю, Паша, я здесь, – жалобно сказала Катя. Серое личико озарилось бледной улыбкой. – У тебя такое лицо, будто ты спасаешь мир…

– А не спасаю, нет? – Он отозвался улыбкой, вырвал из кармана скомканную тряпку и, приглядывая за соседним участком, стал сооружать маску. Он снова обретал второе лицо. – Беги на речку, а как спустишься к воде, спрячься где-нибудь и не высовывайся. Я подниму шум, надеюсь, парни из оцепления прибегут на мой призыв. Как услышишь, что они бегут, чеши вдоль реки, вправо, туда. – Он для наглядности показал пальцем. – Одолеешь метров двести, значит, вышла за флажки. Пройдешь еще немного, скажем, метров сто, и там меня ждешь. А я их отвлеку. Все, давай. – Он крепко поцеловал посиневшие губы, оттолкнул ее от себя.

– Ты никуда не пойдешь! – испугалась она. – Я не позволю тебе совершить эту глупость… одному!

– А ну кыш! – разозлился он. – Будешь мне тут права качать, Клара Цеткин, блин…

Она семенила, озираясь, он махал ей рукой: быстрее, быстрее, пока не началось… Она еще топталась в зарослях, а он уже бежал обратно к жутковатому дому. ОМОН ломился навстречу – протоптали же дорожку, умники… Их головы мелькали над травой – непокрытые, в шапках, кто-то в балаклаве (видно, самый осторожный), и план уже формировался. Преступника еще не заметили. Он повалился за груду досок, не добежав до строения, выставил руку с автоматом и выпустил над головами бегущих длинную очередь! Он полностью опустошил магазин. Вставил новый, и снова рассыпал веером комочки свинца. ОМОН заголосил, впадая в истерику. Сотрудники галдели, беспорядочно стреляли, не видя мишени. А теперь он должен был успеть. Он пополз вправо, прикрываясь баррикадой досок, а когда угол дома закрыл его от неприятеля, вскочил и помчался быстрее гепарда на противоположную сторону. Очень кстати подвернулась канава, прорытая к загнивающему сортиру! Он плюхнулся в нее и припустил, сгибаясь вопросительным знаком. Спустя секунды он был уже на западной оконечности заброшенного участка, вкатился в спасительный лес из крапивы и полыни (и, кажется, конопли, если зрение не подводило). Он успел! Противник не ожидал такой прыти. Примерно дюжина омоновцев рассыпалась по участку, окружила дом. Люди всматривались в окрестные заросли (последние, разумеется, помалкивали), но больше всего их почему-то привлекал дом. А Павел уже уползал, потихоньку перемещаясь к домовладению Кати. Он был намерен окончательно запутать охотников. Пару раз он привставал, озирался. Бойцы сварливо перекликались, кто-то кричал, что преступник не идиот, чтобы добровольно лезть в западню, тут что-то не так! Павла совершенно не прельщало, чтобы они пересекли околицу и бросились к реке. Он перезарядил автомат, а когда приблизился к «условной» загородке между Катиной и ничьей территорией, привстал на цыпочки и ударил скомканной, рваной очередью! Потоки сменили направление, омоновцы бросили свой дом и кинулись назад, не задумываясь, почему этот парень постоянно стреляет. В конце концов, зачем им баба? Им нужен этот отчаянный, неуловимый уголовник! Павел перемахнул через загородку. Он снова был здесь (только на другом конце), знакомый дом, ставший таким родным, его прелестная обитательница, бегущая сейчас неизвестно где… Он рисковал по-крупному. С этой минуты его могли окружить на полном серьезе. В деревне скопились избыточные «запасы» полиции, и было странно, если бы они не подтягивались к полю брани. Он выплюнул в белый свет остатки магазина и вновь полез через забор – теперь уже в переулок. Он распластался в лопухах, надеясь, что сверху ничего не оттопыривается. Вокруг происходили события. Кричали люди, лаяли собаки, через дом надрывно голосила женщина. Там же плакал ребенок. «Прости, малыш», – мрачно подумал Павел. Завелась и заработала машина, с ревом пронеслась по улице Салуяна. Бежали люди, топтали заброшенные земли, кто-то надрывно кричал в рацию, чтобы оцепили квартал, преступник не должен выскочить. Вот теперь он был спокоен за Катю. Он поднял голову. В переулке никого не было, только в просвете по улице Салуяна пробежала ватага бойцов. Видно, переулок считался зоной, свободной от преступного элемента. Пользуясь моментом, он припустил по нему к дороге, догадываясь, что тылы отрезаны. Он должен вырваться! Хотя бы ради Катиных денег, которые болтались у него за спиной…

План не отличался оригинальностью – переправиться через улицу Салуяна и забуриться в центральную часть деревни, где его могут искать до второго пришествия. Имелась еще одна слабая надежда, но в нее он не верил. Оказалось, напрасно! За спиной голосили и сквернословили, но враждующие партии разделял забор. Выглянув из проулка, он обнаружил занятную картину. Кабиной на запад посреди дороги стоял «уазик»-«буханка». Высадившийся из него десант уже преодолел калитку и растекался по двору, чтобы встретиться с людьми, наступающими с севера. В кабине «буханки» никого не было. Пустая улица – какое хрупкое явление! Только красная «Хонда», прикорнувшая к ограде, да двое типов в камуфляже ОМОНа. Они охраняли ответственный участок местности, мялись вокруг машины и выясняли, есть ли жизнь за стеклом. Тыл оказался самым опасным участком битвы! Мгновенный штурм, пока оставались в запасе секунды. Омоновец, склонившийся над стеклом и пытавшийся что-то рассмотреть в салоне, вдруг почувствовал, как его хватают за шиворот, отбрасывают голову назад, а потом швыряют обратно. Это было последнее, что он запомнил, вдребезги разбилось стекло, огрызки разлетелись, как осколки гранаты. Лопнула кожа, загудела кость, и боец, орошая местность брызгами крови, хлопнулся навзничь. До второго была огромная коломенская верста – он стоял за задним капотом. Он вскинул автомат, впечатленный атакой «мумии», но Павел, отбрасывая в сторону «Каштан», уже рыбкой скользил по капоту, выворачиваясь на 180 градусов. Он схватил омоновца за грудки, выводя из равновесия. Нога согнулась в колене, уперлась в бронежилет под защитной курткой – и бравый служака, болтая конечностями, отправился в полет. Он хлопнулся хребтом, а «мумия» уже подлетала, подбирая свой «Каштан». Замах, казенник в зубы…

Ключи от машины в боковом кармане. Рюкзачок – на сиденье рядом. Он запрыгнул в машину, моля лишь об одном: чтобы она завелась не с десятой попытки. Машинка старенькая, но что ей будет – этой «Хонде» – за двадцать лет эксплуатации?! Он не был асом вождения, на зонах не работают курсы автолюбителей. Несколько уроков за последний год, с механикой он путался, машина глохла, шла рывками. Но в «Хонде» стояла коробка-автомат, ею и макака сможет управлять. Двигатель завелся, затарахтел с прерывистым шелестом. Только без рывков, без пережима акселератора… Плавно развернуться, мягко переезжая ухабы, обогнуть «буханку»… И только выровняв курс, он полностью выжал газ, вцепился в баранку. Машина покатила, ускоряясь, прыгала на кочках. Удалялась калитка. Из нее выбегали люди, растерянно моргали на тела сослуживцев, устремлялись вдогонку. Хлопали выстрелы. Он дергал руль то влево, то вправо, как будто мог уклониться от прямых попаданий. Затрещал, отвалился бампер, разнесенный в клочья. Разбилось заднее стекло. Пуля прошила соседний подголовник, искорежив перемычку кузова. Назревал самый интригующий в жизни момент… Но нет, дорога уходило вправо, за поворотом на 180 градусов – другая улица, Выставочная. Впереди мелькал пруд, его окрестности, заросшие камышами и осокой. Он обернулся, выкручивая баранку. Омоновцы запрыгивали в «буханку», водитель круто выворачивал машину…

И вдруг сверкнуло в голове: нельзя на Выставочную! Там повсюду неприятель. Он находился посреди крутой дуги, в той точке, где его не могли видеть с обеих улиц. Строго на восток – покатый, символический обрыв, уклон и рослые приозерные заросли. Эх, озеро надежды… Он направил машину к обочине. Голь на выдумки хитра! Ветер засвистел в ушах, застучали зубы. Машина тряслась, захрустело что-то сзади – погнулась выхлопная труба. «Хонда» катилась вниз, влетела в рослые заросли, они мгновенно смыкались за спиной. Он яростно давил на газ – брюхо «Хонды» за что-то цеплялось, движение тормозилось. Слева, в просветах между камышами, мелькнула озерная гладь – вчера тут сидели мальчишки с удочками и вытягивали из воды мелких карасей. Сегодня тут не было ни одной живой души, что отчасти объяснялось операцией «Вулкан». Он проехал вдоль пруда метров пятьдесят, машина заглохла. Чего и следовало ожидать. «Законсервировать» на дне пруда уже не получится. Он выкатился из салона, подхватывая рюкзак, придерживая автомат. А на крутом изгибе, в месте стыка двух улиц, происходили занимательные события. По улице Салуяна на восток мчался «УАЗ», набитый омоновцами. Он вошел в кривую, водитель выкручивал баранку, чтобы вписаться на Выставочную. А с последней ему навстречу грохотал стальной расцветки микроавтобус «Форд», набитый таким же ОМОНом. Водитель тоже выворачивал руль – но в другую сторону. Машины чуть не столкнулись в точке экстремума. Они промчались мимо, едва не коснувшись бортами. Обоим водителям пришла в голову одна и та же мысль. Заскрежетали тормоза, микроавтобусы остановились. Из обоих транспортных средств высыпали вооруженные омоновцы и изумленно разглядывали друг на друга. Кто-то предложил обратить внимание на продавленную обочину, где перпендикулярно дороге отпечатались следы протектора. Взоры присутствующих обратились к южным окрестностям пруда, где шумел камыш, шуршал на ветру молодой тальник. Туда и вели отпечатки колес с обрыва. В этих зарослях можно было спрятать целый танк!

Понятно, что углубиться в эти заросли машина не сможет. Лавина людей с оружием устремилась к пруду и имела все шансы наткнуться на застрявшую «Хонду». Водитель их, понятно, не ждал. Он откатывался по приозерным кущам в восточном направлении. Полз по-пластунски, на каких-то участках передвигался вприсядку, резал руки об острые стебли. С северо-востока приближалась лесополоса. Шаманка в этой местности безбожно петляла. В паре верст от Нахапетовки она давала крутую излучину, огибала с востока Кудряшинский бор, поселок «для богатых», в котором беглый зэк учинил памятный дебош, – и уносилась на юго-запад. Глупо передвигаться вдоль реки, нужно на север, там леса на границе с Тверской губернией, цивилизации кот наплакал…

Охотники рассыпались в цепь, вязли в прибрежной топи. Они отстали метров на двести и пока не видели объект охоты, который мог свалить в любую сторону. Ветер приносил их отчаянные вопли, надрывался старший – не растягиваться, шире шаг! Павел похолодел – кричали не только сзади, но и по фронту! Из лесополосы навстречу шеренге бежали люди – человек шесть. Видно, рвались на помощь своим коллегам, не понимая, что происходит. Павел рухнул в ближайшую рытвину, и буквально рядом протопали массивные бутсы. Опасность миновала. Он возликовал – замечательно! Бойцы, стоящие в оцеплении вдоль реки, покинули пост, что и требовалось доказать! Он устремился дальше – полз, бежал, шлепал в раскоряченном виде – лишь бы спина не возвышалась над массивом зелени.

– Идиоты! Дебилы! – надрывался разъяренный командир. – Куда вы прете?! Назад, в оцепление, он где-то здесь!

Это точно, если люди дебилы, то дебилы во всем! Не успеют вернуться, он должен их опередить! Он ускорялся, рвался к лесу, закусив травинку. Последние метры катился бревном, влетел под спасительный навес, заполз под кустарник, яростно отдуваясь. Отлично, половина дела сделана. Нужно молиться, чтобы и у Кати все получилось! Он выполз из-под раскидистой лещины, погрузился в дебри из кустов и поваленных дендроидов. Шел широким шагом, хватаясь за стволы, перепрыгивал через мелкие кучки бурелома. Заблестела речка – мутноватая, окруженная ивами и глинистыми обрывами – метров десять в поперечнике. Он скинул автомат, стащил взмокшую тряпку с физиономии, съехал с обрыва, хватаясь за торчащие из откоса корни, и припустил вдоль воды по каменистой кромке…

Он наткнулся на женщину своей мечты через сотню метров! Дыхание перехватило от восторга. Он даже автомат подбросил в воздух. Припустил ей навстречу, плотоядно урча. Женщина его «блатной» мечты выглядела просто очаровательно. Листья в голове казались венком. Кончик носа испачкан грязью – где-то пропахала землю носом. Глаза блуждали, сорвавшись с орбит. Она испачкалась, но в меру, все это можно было исправить. Даже сумочку не потеряла, хотя и порвала на самом видном месте! По-видимому, недавно она свалилась с обрыва и в данный момент приводила себя в чувство. Процесс возращения к реальности сопровождался бурными эмоциями. Она дрожала, что-то бормотала, пускала слезу. Услышав шум, жалобно пискнула, выхватила из кармана газовый баллончик и с дикими глазами выпустила струю! Павел успел заблаговременно остановиться.

– Молодец, – похвалил он. – Ты не могла бы сделать что-нибудь менее пугающее?

Она застонала от немыслимого облегчения, а он, зажмурившись, шагнул вперед, потащил ее дальше по кромке воды, чтобы не надышались. Она повисла у него на шее, впилась зубами в отрастающую щетину.

– Ты пришел… – стонала Катя. – Ты вернулся, не обманул…

– Это называется высоким уровнем ответственности, – похвастался Павел. – А ты тут как?

– Ох, Пашенька, не знаю, все так плохо… К психотерапевту уже поздно, к психиатру, надеюсь, рано… Я работаю в этом направлении, начинаю сходить с ума… Но теперь все, я в порядке, ты здесь, со мной. Ты опять устроил тарарам? – Она отстранилась, пристально посмотрела ему в глаза. – Я слышала, как в деревне стреляли, вопили твои недоброжелатели. У кого-то опять дракон забрался в башню? – Она ласково погладила его по щеке.

– Ерунда, – улыбнулся Павел. – Да, нас немного потрепали, но у нас еще осталось три жизни. Спрячь подальше свой баллон, и давай выбираться. Помолчи, пожалуйста.

Он напряженно слушал. Плескалась вода, перекатываясь через массивные окатыши. За деревьями в глубине леса перекликались люди – определенно не грибники. Они не видели, как Павел вбегает в лес (и героический пробег Кати тоже ускользнул от их внимания), но они должны, по крайней мере, догадываться…

– Переправляемся, – буркнул он. – Да живее. Нам же не нужна бурная встреча на Эльбе?

– Ой, Пашенька… – Она задрожала. – А я плаваю не совсем уверенно…

– Умение плавать тебе сегодня не пригодится, – усмехнулся он. – В этой реке, как в Аральском море – по колено. Разувайся, закатывай штаны.

Ей не хотелось шевелиться и что-то делать. Набегалась уже. Он с тоской смотрел, как она пытается стащить с себя туфлю. Вздохнул и взял ее на руки, Катя ойкнула.

– Ты неси свою сумочку, а я понесу тебя, – проинформировал он. – Клянусь, так будет быстрее.

– Хорошо, – прошептала Катя, укладывая головку ему на плечо. – Только не урони, у меня сегодня попа очень тяжелая…

– Почему? – удивился он.

– Приключений в ней много…

Он вошел с ней в воду и побрел наискосок, навстречу течению. Он медленно продвигался вперед, расставив ноги, сопротивлялся течению, норовящему опрокинуть и понести. Вода бурлила вокруг него, закручивалась в водовороты. С определением «по колено» он явно поспешил – на середине вода доходила до пояса, и приходилось приподнимать свою ношу, чтобы не замочить ее «отяжелевшую» попу. Он двигался короткими шажками, в груди разрастался неприятный холодок.

– Ты такой сильный… – томно бормотала Катя, обняв его за шею. – Это про таких, как ты, говорят: редко шагает, да твердо ступает…

– Вот только не надо ерничать, – цедил он сквозь зубы. – А то брошу прямо здесь, будешь сама выбираться.

Отдуваясь, он выволок ее из реки, продрался сквозь низко стелющийся ивняк и попер бульдозером дальше, пока оставались силы.

– Можешь меня опустить, – напомнила Катя. – Приятно, конечно, когда тобой раздвигают колючие ветки, но у тебя такой несчастный, замученный вид…

Он прислонил свою девушку к дереву, а сам уселся на корточки и несколько минут приходил в себя. Первая половина дня выдалась бурной, даже тренированный организм настаивал на передышке. Катя опустилась на колени и нежно гладила его по спине. Она еще не вдумывалась, в какую тяжелую жизненную ситуацию угодила.

– Бедненький, – шептала она. – Ты так устал… Как странно, – вздохнула она с мечтательной грустью. – А ведь у меня в Нахапетовке осталась машина. Стоит без дела, хотя могла бы и поработать. Мы могли бы сесть в нее и уехать далеко-далеко…

– Не могли, – пристыженно покосился на нее Павел. – Не хотелось бы тебя огорчать, но у тебя в Нахапетовке больше нет машины.

– Не поняла, – изумилась Катя. – Почему это у меня больше нет машины в Нах… – Она осеклась.

– Вот именно, – буркнул Павел. – Самое уместное слово. Прости, но мои приключения в данном районе сопровождают вакханалия и разрушения. Половину своего увлекательного квеста я проделал на твоей машине, можешь считать, что она поработала. Сейчас она отдыхает в камышах – без стекол, без бампера, без чего-то еще и, безусловно, будет являться важнейшей уликой для следствия. Мне очень жаль.

– Ты угробил мою машину? – Катя округлила глаза. Ее рука машинально продолжала поглаживать спину разрушителя.

– Не делай круглые глаза, когда узнаешь плохую новость, – смущенно проворчал Павел. – Это всего лишь плохая новость. Зачем тебе машина?

Она задумалась:

– Наверное, ты прав. Зачем мне в тюрьме машина?

– Я не об этом. – Он почувствовал, как щеки начинают подрумяниваться. – Я к тому, что это старая, никому не нужная машина. Ей красная цена в базарный день – три тысячи евро. Мы купим тебе новую – за пять. Деньги пока при нас. – Он выразительно погремел рюкзачком. – Если от многого вычесть немножко, то будет почти незаметно.

Она обратила свой задумчивый взор на висящий за спиной рюкзак.

– Пересчитаем?

– Пересчитаем, – ухмыльнулся Павел. – И поженимся, и все у нас будет хорошо. Но не сейчас. – Он снова прислушался. В лесу было тихо, но от этой тишины на душе не делалось легко и приятно. – Давай руку, пошли.

– Ты знаешь, куда идти?

– Я знаю все, – самоуверенно заявил он. – У меня в мозгу навигатор. Пока на север, а там мы что-нибудь придумаем.

Он снова вел свою женщину через уплотняющиеся дебри. Она валилась с ног. Оборвались прибрежные заросли, заголубел просвет, и за опушкой распростерлось широкое поле, заросшее луговыми травами. Открытое пространство пестрили ярко-желтые цветы. Примерно в километре на север чернел лес – настоящий лес, из хвойника и осинника.

– О, нет, – сказала Катя.

– Нужно постараться, – строго сказал он. – В ближайших наших планах – уйти как можно дальше, пока не замкнулось второе кольцо. В лесу передохнем. Там у них не хватит сил и средств, чтобы нас блокировать. А дальше мы обязательно что-нибудь придумаем. Ты бегала в школе километровые кроссы?

– Бегала, – вздохнула Катя. – И в школе бегала, и в институтах бегала. И за троллейбусом носилась, как угорелая…

Они бежали, взявшись за руки, перепрыгивали застарелые борозды. Дыхание срывалось, они не тормозили, упорно двигались к кромке леса. И только вбежали под полог деревьев, изливаясь стонами и потом, и свалились замертво, как над головой раздался рев мотора. Он возник внезапно, компактная винтовая машина вывалилась из-за леса и прошла над полем на низкой высоте. Через минуту она уже кружила где-то за Шаманкой, потом неторопливо подалась на запад. Мужчина с женщиной зачарованно следили за ее перемещениями.

– Да мало ли кто тут летает… – несмело начала Катя.

– Конечно, – пожал плечами Павел. – Летают все, кому не запрещается. Пожарные, лесное хозяйство, состоятельные пассажиры на собственных вертолетах…

– А скажи, твоя фраза насчет «поженимся» – это была фигура речи? – вдруг сменила тему Катя и пытливо уставилась на Павла.

Он смутился, опустил глаза:

– Прости, Катюша, я втянул тебя в чертовски неприятную историю. Ты за сутки перевернула мою жизнь, это, видимо, о чем-то говорит. Я постоянно за тебя боюсь, переживаю, а когда тебя вижу – просто елей на рану. Но это временно. Ты можешь выпутаться, а что касается меня… я все глубже погружаюсь в дерьмо, из которого нет выхода. Все, чем я живу, – это не твое.

– Зато ты – мой… – Задрожали губы в трещинках, повлажнели глаза, она обняла его за локоть, прижалась к нему. Отчаянно защемило сердце. – Я так долго тебя ждала, много лет, каждый день из окна выглядывала, к двери бегала… Очаровал, блин, даму, теперь расхлебывай. Или я для тебя – просто так? – Она приподнялась и насупилась. – Изделие развлекательного характера?

Он засмеялся и привлек ее к себе. Подозрительные личности в омоновском одеянии по полю пока не мельтешили. Погоня где-то мешкала. Этим грех было не воспользоваться. Павел соорудил для Кати посох из крепкой жердины, показал, как им пользоваться, и определил направление. «Хреновый из тебя навигатор», – ворчала Катя, перебираясь через груды бурелома. Павел опасливо озирался. В этой местности можно встретить не только ОМОН, но и посторонних людей из окрестных сел и даже ближайшего города. Начало августа выдалось прохладным, но грибов и ягод в лесах хватало. Взор постоянно натыкался на оранжевые шляпки подосиновиков, на пузатые боровики, выглядывающие из травы. В целом для постороннего глаза они выглядели не подозрительно (особенно после того, как очистили грязь, а Павел сложил приклад и втиснул «Каштан» в рюкзак), но для пущего образа не хватало корзинки. Пришлось заменить ее пакетом и даже бросить в него немного грибов. Впрочем, посторонние не встречались – они входили в совершенно необитаемую глушь.

– Меня преследует ощущение, что мы уже не в Тверской, а в Вологодской области, – ворчала Катя, с трудом перебираясь через кочки. – Сколько можно идти?

Они действительно забрались в глушь. День, на удивление, выдался ясным и теплым. Погоню с хвоста они стряхнули, можно было передохнуть. Подходящее место нашлось в травянистой ложбине под согнувшейся уродливой осиной. Покопавшись в рюкзаке, Павел извлек свернутый кусок брезента (в период «бомжевания» он использовал его в качестве зонта), расстелил под деревом, и получилась простыня размером полтора на полтора метра.

– Какой волшебный рюкзачок, – похвалила Катя. – Поковыряйся еще, добудь одеяло и подушку. Ой, на меня жуки падают, – обнаружила Катя, когда без сил свалилась на брезент. – Они жужжат и кусаются…

Он деликатно переместил ее на край брезента, лег рядом, а свободным концом обернул обоих, соорудив подобие конверта.

– Хорошо-то как… – прошептала Катя, забираясь ему под воротник.

– Очень хорошо, – признался Павел. – Можно жить только ради этих минут.

– Ну, наверное, не только… – задумалась Катя. Она давно хотела что-то сказать и, наконец, решилась: – Послушай меня внимательно. Я тут долго думала… и в деревне думала, и после думала… Тебе ведь требуется что? Чтобы власти уверовали, что ты невиновен в событиях восемнадцатилетней давности, и отстали от тебя, так? Все, что могут тебе предъявить – побег из колонии и хулиганские действия в отношении представителей власти.

– Ну, примерно, – допустил Павел. – Статья за причинение средней тяжести вреда здоровью, не совмещенного с риском для жизни. А еще применение оружия – из тех же хулиганских побуждений. Но за это я уже отсидел. – Он тихо засмеялся. – Сначала отсидел, потом совершил. А что?

– Да как тебе сказать… В общем, имеется один знакомый. Если не ошибаюсь, он работает в Следственном комитете.

Павел застыл.

– Подробнее.

– О, нет, у меня ничего с ним не было, просто это муж моей подруги. Он пытался несколько раз меня соблазнить, даже не знаю, чем я ему приглянулась…

– Действительно, чем ты можешь приглянуться мужику? – ревниво проворчал Павел.

– Гм… Он даже домой ко мне однажды приходил с цветами, был упорен, но я устояла… Во-первых, он не очень приятный тип, хотя внешне ухожен. Во-вторых, Ольга была моей подругой, и я по старомодности считала, что предавать подруг нельзя. Она узнала, что ее мужик меня соблазнял, – ума не приложу, как ей это удалось. Мужик жену задобрил, навешал лапши на уши, она его простила, но с тех пор у меня подруги нет…

– Грустная поучительная история, – вздохнул Павел. – Держу пари, что твоя Ольга была не такой уж идеальной подругой. Подожди. – Он нахмурился. – Мы говорим о сказочном персонаже, так называемом «честном работнике правоохранительных органов»?

– Что ты, ни в коем случае, – успокоила его Катя. – По моим поверхностным наблюдениям, Костя Гладыш обожает деньги и красивую жизнь. У них просторная квартира в элитном доме, он ездит на престижном джипе, который, кстати, принадлежит Ольге. И в комитете занимает неплохую должность, поскольку я несколько раз видела, как его привозили на машине с государственными номерами и шофер с ним прощался очень почтительно.

– И что ты предлагаешь? – насупился Павел.

– Да нет, ничего, разная фигня в голову лезет, – вздохнула Катя. – К тому же у меня нет его номера, а общаться с Ольгой я решительно не хочу. Она не даст его телефон, пошлет и трубку бросит… Давай поспим немного, Пашенька?

– Давай, – согласился он. – Не больше часа. А то рискуем проснуться кто где: ты за решеткой, я – на том свете…

Он спал, как младенец. Впервые за несколько месяцев – накрыло ватное одеяло, услужливо поднесенное Морфеем, и он провалился в зыбучую трясину. Сновидений не было, кошмары не гнались. Он не просыпался «по мелочам», не дергался, ничего не чувствовал. А когда очнулся, возникло странное чувство, что он проспал весь день и выспался за целый год. Он распахнул глаза, изумленно уставился на полог листвы, шуршащий над головой. По веточке, огибая сучки, ползла зеленая гусеница – лохматая, красивая и с многочисленными ножками. Еще чуток пути, и она бы оказалась у него над головой. Павел осторожно тряхнул ветку. Зеленая обитательница леса упала. Он скосил глаза – ее нигде не было, пропала. Странное явление.

Кати под боком не оказалось, но ничего тревожного, она блуждала с задумчивым видом по впадине лощины и ерошила волосы. Казалось, она что-то искала. Павел с усилием отвел от нее глаза и посмотрел на часы. Без малого четыре – теперь уже вечера. Судя по тому, что они живы и на свободе, не все в этой жизни плохо.

– Ты похожа на белку, которая забыла, куда зарыла свой орех, – негромко заметил он.

– А? – Она вздрогнула и уставилась на него, как на десантника, спустившегося с парашютом.

– Ты так смотришь… – поежился он. – У меня волосатые зеленые уши?

– Прости. – Она с шумом выдохнула и присела к нему под бочок. – Просто задумалась. Ты так сладко спал, жалко было будить. Я задумалась…

– И к чему привела твоя задумчивость? – забеспокоился Павел.

– Сначала я думала, сколько ангелов уместится на кончике иглы. Потом решила не маяться дурью и вспомнила не очень популярный женский девиз: вытри сопли и сделай все сама, – не без гордости сообщила Катя. – Первым делом я забралась в твой рюкзак и пересчитала деньги, которые ты якобы мне подарил. Не дергайся, я убрала их обратно.

– И что? – не понял Павел, покосившись на рюкзак.

– У тебя миллион проблем, мой милый. – Она обняла его за шею. – Одна из них – безусловно, математика. Ты награбил не сорок, не пятьдесят тысяч евро, как пытался мне наврать, а без малого семьдесят две. Там были также доллары, рубли, я перевела их по курсу, и получилась в итоге озвученная сумма.

– Звучит, – оценил Павел.

– Но это не всё. Воодушевленная открытием, я выкрала у тебя из кармана сотовый телефон и позвонила своей экс-подруге Ольге. В этом лесу вполне приличная связь.

– Но-но… – напрягся Павел.

– Да подожди ты, – отмахнулась Катя. – Твою трубку я тоже убрала обратно. Не могла же я звонить со своего телефона, верно? Во-первых, твои антиподы давно уже выяснили, кто я такая, будут отслеживать все звонки. А твой номер никому не известен. Во-вторых, мой телефон не работает – деньги кончились. А сотовые операторы больше в долг не дают. Итак, я набралась смелости и позвонила Ольге. И можешь себе представить – рев, нюни, плач Ярославны! Никому уже не интересно, что этот козел пытался соблазнить. Она прогнала его из дома! Два дня назад. Застукала с любовницей, и переполнилась чаша терпения. Взяла и выставила, оставив без джипа, дачи, квартиры – поскольку все это по закону принадлежит ей. Какой бы пост ни занимал в Комитете ее Костик, а фактически он – голь перекатная. Теперь Ольга опять моя лучшая подруга – во всяком случае, так было объявлено. Я снова набралась храбрости и попросила телефон Костика, сославшись на острые проблемы с полицией у одной моей знакомой. Эта дурочка повелась и прислала эсэмэской телефон своего бывшего, представляешь?

– Но-но, – испуганно повторил Павел. – Знаешь, дорогая, такая самодеятельность…

– Да постой ты, – отмахнулась Катя. – Да, признаю, я воспользовалась тем, что ты спишь. В следующий раз не будешь так долго спать. Рассудив, что Костику в его плачевном положении не помешали бы деньги, я мысленно перекрестилась и позвонила. Кстати, я забыла тебе сказать, что в принципе он неплохой работник – вся стена в грамотах. И с честолюбием у Костика все в норме. Костик сидел на работе, весь подавленный, узнав меня, чуть со стула не свалился и даже вышел в коридор, чтобы выслушать. Лишнего я не сказала, не бойся. Только правду сказала. Костик, мягко говоря, был впечатлен и даже что-то пробормотал, что знает парней, раскручивающих коррупционные связи в Литвиновском районе. До самого верха там пока не дошли, но люди работают. Я сказала, что мне плевать на парней, «фирма» платит тридцать тысяч евро – и не кому-нибудь, а лично ему, причем вся сумма выплачивается авансом, и никто об этом не узнает. При этом я сделала упор не только на деньги, которые в тяжелой жизненной ситуации Костику крайне нужны, но и на возможность раскрутить практически готовое дело. Отличная ступенька для карьерного взлета. Посадить полицейское руководство района – разве это не прекрасно? Я потребовала гарантий безопасности – для себя, для тебя. Он подумал и заявил, что мою безопасность худо-бедно гарантировать можно (если не случится чего-то непредсказуемого), а вот с твоей безопасностью намного хуже – на это не хватит всех евро мира. Ему нужно время, чтобы ознакомиться с материалами старого дела и собрать информацию по фигурантам. Я договорилась о встрече, на которой передадим ему деньги, а также аудиоматериалы с твоего диктофона.

– Так ты еще и о встрече договорилась! – схватился за голову Павел. – Ну, с тобой хоть не спи!

– Сие знаменательное рандеву произойдет завтра, в десять вечера, на западной окраине поселка Прощальный. Задний двор кафе «Славянка». Место назначил Костик. Все мои места он решительно отверг. Я не стала спорить. Гладыш приедет один. Кафе «Славянка» замечательно тем, что в нем регулярно проводятся поминки. Поэтому веселые компании исключаются. К месту встречи, по уверению Костика, лучше подъехать со стороны крематория. Там не так людно. Особенно в десять часов вечера.

– И как же нам добраться до крематория? – ехидно осведомился Павел. – Надеюсь, не на катафалке? Подожди, дай соображу… – Он наморщил лоб и ушел в себя – восстанавливал в мозгу карту местности. – Поселок Прощальный – это уже Тверская область. По прямой – километров десять. По кривой… бес его знает. По дороге – несколько неблагополучных деревень и одна федеральная трасса, от которой лучше держаться подальше. Ох, Катюша, заварила ты кашу…

Сохранились еще в густонаселенной губернии девственные уголки. Чаща леса разверзала гнившее нутро, бурелом стелился ковром. От бесконечной ходьбы рябило в глазах, мучила «вибрационная болезнь». Временами раздавался вертолетный треск, винтовая машина кружила над лесными массивами. А в один прекрасный момент с ревом прошла над головой, тряхнув кроны деревьев. Заметить под листвой их не могли, но Катя ойкнула, бросилась под куст и принялась оттуда испугано моргать. Павел хотел съязвить, но передумал, сел на корточки рядом с дамой и поправил слипшиеся кудряшки. Катя жалобно шмыгнула носом:

– Подумаешь… Я не могу себе позволить быть некрасивой?

– Можешь, – уверенно заявил он. – Каждая красивая женщина раз в неделю может позволить себе быть некрасивой.

Она зарделась, но ничего не ответила.

– Поднимайся, – сказал Павел. – Надо идти. Как бы не пришлось нам снова тихонечко побегать…

Им нельзя было останавливаться! Раз по небу барражирует вертолет, значит, где-то бродит и пехота. И не факт, что все они движутся с юга, могут двигаться куда угодно и на чем угодно и облик иметь самый непредсказуемый. Голова еще работала. Время – скоро пять. Нужно найти убежище на ночь, затаиться. Утро вечера мудренее. Чем дольше ведутся поиски, тем меньше у них интенсивность. И снова они волоклись по темному лесу, стараясь не отклоняться от северного направления, определить которое могла даже несведущая в ориентировании Катя. Навигатор в голове подсказывал: скоро деревня. Кажется, Кулыжино. Гиблое место. В этом квадрате ни дорог нормальных, ни прочих намеков на цивилизацию. С одной стороны, это радостно, с другой, не очень. Как ни крути, а где-то следовало вставать на ночлег.

– Покушать бы, – вздыхала Катя, натруженно волоча ноги. – Вот ты такой умный, Паша, да? Ты все умеешь, ориентируешься в любых обстоятельствах, а забрать с собой пакет с продуктами из сельпо ты не догадался. Для кого я их покупала? Две банки сайры в собственном соку, кирпич «Бородинского», жидкий салат местного розлива, банка тушенки, банка фасоли, банка заморской кабачковой икры… В этом лесу абсолютно нечего съесть! Что это было, Паша?

– Злодейский смех, – объяснил Павел, проглатывая смешинку. – Вырвалось, прости. Не было времени спросить – как состоялся поход в сельпо?

– Терпимо. Я ступила в коровью лепешку, и это нормально. Никто не останавливал. Продавщица там, правда, немного странная – усатая, неразговорчивая, зовут Аркадием. Еще мелькнул какой-то тип неприятного вида, когда я с Выставочной сворачивала – он бежал навстречу и язык до земли отвесил. В наколках, грязный, похмельный. Шарахнулся от меня, как от проказы, – я еще подумала, что у меня джинсы, наверное, расстегнулись…

– Тимоха, гаденыш, – проворчал Павел. – Это засранец, по милости которого мы тут с тобой развлекаемся…

«А еще по милости того, кто маячит в полный рост в окне», – подумал он смущенно, но не стал ничего говорить.

В шестом часу пополудни произошло событие, только подстегнувшее их прыть.

– В голове шумит, – обнаружила Катя и потрясла головой. – Голоса какие-то…

Источник шума находился не в голове! Из-за кучки деревьев выбрались двое грибников – вряд ли это были сотрудники МВД или каких-то еще «поисково-карательных» структур. Сравнительно молодые мужики со свинцовым налетом щетины – в расстегнутых безрукавках, в сапогах, с припухшими, не очень выразительными лицами. Один тащил корзинку, заполненную едва наполовину, второй – пакет из супермаркета. Прятаться было поздно, выхватывать из рюкзака «Каштан» – тем более. Павел процедил: «Все в порядке, не бойся» – и на всякий случай подобрался.

– Ванек, смотри-ка, люди, – изумился субъект с угреватой сыпью под левым глазом. – Здравствуйте, добрые люди. – Он манерно раскланялся и поставил на землю корзинку. Потянулся, вытряхнул из пачки сигарету.

– Ага, Колян, в натуре, люди, – согласился приятель – с отвисшими, как у бульдога, щеками. – Ну, здравствуйте, земляне, здравствуйте. Откуда путь держите? Не похожи вы что-то на грибников.

– И вам не хворать, – добродушно улыбнулся Павел. – Гуляем сами по себе, кто нам запретит? Хорошо тут в ваших лесах, мужики, вольготно.

Катя в рот воды набрала, сдержанно кивнула. По правилам приличия следовало остановиться. Что-то с мужиками было не в порядке. Спиртным попахивало – не сильно, но ощутимо. На вид обычные деревенские молодцы, но больно уж неприятные были у них физиономии. Оба равнодушно смерили мужчину и очень выразительно уставились на женщину. У Кати побелели щеки и что-то зачесалось в районе декольте. В глазах пришельцев заиграла плотоядная усмешка. У субъекта с брылями они алчно забегали, у приятеля превратились в колючие щелки. Оба как-то призадумались.

– Грибов, погляжу, набрали, мужики, – нейтрально заметил Павел, покосившись на корзину. Сверху на грибах валялся нож – не перочинный, с костяной рукояткой и широкой выемкой для стока крови. – А мы не грибники, знаете ли, так, балуемся слегка, – кивнул он на пакет. – Машину невдалеке оставили.

Двое снова украдкой переглянулись, мазнули женщину масляными глазками. Павел сдвинулся на шаг – чтобы удобнее было бить. Ясное дело, что в первую очередь постараются избавиться от него. Настолько оголодали на «безбабье»?

– А вы не слышали, мужики? – сказал Павел. – Менты тут чего-то шерстили? Вроде ловят кого, или что там у них? Машину несколько раз останавливали, документы проверяли…

– Да, проводится у мусоров большой кипиш, – недовольно поморщился угреватый. – Пасут кого-то. В Кулыжино заезжали, народ трясли…

– Нам не докладывали, – крякнул «бульдог». – Хотя имеется слушок, что зэк сорвался с кичи…

Он смерил стройного мужчину испытующим взором. На беглого зэка Павел не тянул, не тот типаж. И снова наступила чреватая вопросительная тишина. Мужики колебались, хотя натура им явно подсказывала, что надо делать. Места глухие, развлечься тянет, душа – ну, просто молит о чем-то этаком.

– Что-то подружка у тебя неразговорчивая, – заметил «бульдог».

– Какая есть, – пожал плечами Павел и сухо рассмеялся. – Ей мама разговаривать с чужими не велит.

Грибники снисходительно похмыкали. Угреватый как-то подобрался, поднял корзинку левой рукой, чтобы правой выхватить нож. И будто гонщик, на полном ходу вонзившийся в барьер, переменился в лице. Словно руки за спиной выкрутили. Он окаменел, челюсть вздрогнула. Не ожидал он пересечься с таким взглядом – давящим, многотонным. Павел смотрел ему в глаза – исподлобья, пристально, ясно давая понять, что делать можно, а чего нельзя. И столько было убедительности в этом взгляде, столько тяжелой угрозы, что грибник стушевался, забыл, чего хотел. Он вышел из оцепенения и начал переминаться. Помрачнел второй.

– Ну, ладно, мужики, – не отводя взгляда, сказал Павел. – Приятно было поболтать. Пора нам.

– Ага, давайте, – скрипнул угреватый. – Покедова, дамы и господа…

– Не кашляйте, – расстроенно буркнул «бульдог».

Катя первая тронулась с места – отмерла. За ней пустился Павел – вкрадчивой пружинящей походкой, активно работая боковым зрением. Прошел три шага и обернулся, смерил грибников тяжелым взглядом. «Бульдог» что-то прошептал на ухо угреватому. Угреватый сплюнул. Они угрюмо проводили глазами парочку – а та пересекла покатую выемку в земле, обогнула молодой орешник. «Ну и грибники тут водятся, ну и ну», – думал Павел, убыстряя шаг и хватая Катю за руку.

– Какие-то странные грибники, заметил? – с придыханием сообщила Катя. – Мне не по себе стало, вся кожа на голове онемела…

– Да ладно тебе преувеличивать, – усмехался Павел, поглядывая через плечо. – Нормальные местные парни, ничего дурного. Доверять нужно людям, Катюша.

– Ну, не знаю, – сомневалась Катя. – Это так экстремально – доверять людям… Боже, какие у них рожи уголовные…

Погони не было. «Уголовные рожи» предпочли отправиться своей дорогой. А беглецы продолжали осваивать лесную чащу. Перебежали редкий сосняк, залитый лучами закатного солнца, одолели «чавкающую» низину, обжитую зелеными лягушками. До Кулыжино оставалась пара километров с гаком. Короткий привал, брезентовая простыня-«самобранка». Истрепался за последние сорок восемь часов выносливый мужик – спал как убитый, беспробудным сном, засунув подальше все чувства и инстинкт самосохранения. Катя будила его – плавными покачиваниями, что-то бормотала. Глаза расклеивались, он фиксировал тусклым взором склонившееся над ним пятно и снова погружался в мутные воды сна.

– Пашенька, очнись, – бормотала она. – Ты спишь, как коала – по двадцать часов в сутки…

– А ты до десяти досчитай… – шептал он. – Если не встану, значит, все – нокаут…

– Пашенька, вставай, уже поздно, скоро стемнеет…

– Подумаешь, стемнеет… – бормотал он. – У нас еще целые сутки до рандеву с твоим воздыхателем… Все в порядке, Катюша?

– Не знаю, милый. Может, и в порядке, а может, и нет… Мне кажется, собаки где-то лают…

Он взлетел, словно истребитель. Ошарашенно уставился на моргающую девушку. Какого же хрена она тут кругами ходит! Она сидела, сомкнув коленки, смотрела на него, как на волшебника, способного бесперебойно поставлять правильные решения. В лесу темнело – тут она права. Дрожащая серость расползалась по пространству, маскировала деревья. Он отключил все лишнее, оставил только слух. Не почудилось Кате – на юге лаяли собаки. Пока еще глуховато, далеко, но он готов был поклясться, что лай приближается! Деревенские собаки? Но на юге не было деревень, Кулыжино в другой стороне, до него еще бежать и бежать… Он всколыхнулся, начал разоряться – почему не готова, чего ждем? Он схватил ее сумочку, запихнул к себе в рюкзак – иначе точно потеряет! Странная конструкция – на вид рюкзачок вполне компактный, а сколько нужных и ненужных вещей в себя вмещает! И чего стоим, очами красивыми моргаем? Вперед!!! Бежать, пока темно не станет! Она промчалась мимо него, как лето, вломилась в кустарник, жалобно повизгивая. Это были незабываемые четверть часа! Не было нужды подгонять Катю – она бежала на пределе, как могла, хлюпая носом и обливаясь слезами. Она почти не падала – научилась двигаться по лесу с быстротой степной лани! Несколько раз они вставали, вслушивались, злились. Собачий лай прилип к ним, как банный лист, делался все ближе и ближе. Чертовы кинологи! Ведь добыли же где-то специалистов с питомцами! Причем толковые питомцы, надежно взяли след…

Задыхаясь, они выскочили на опушку. Никакой деревни, ромашковое поле шириной в полверсты, а за полем – аналогичный лес, простирающийся, видимо, до самой деревни. И в чем здесь смысл? Сколь веревочка не вейся… Но он еще не сдался, подбадривал Катю, внушал какие-то успокаивающие «истины» – мол, стоит лишь хорошенько поднажать, и все само рассосется… Они бежали через поле, подбрасывая ноги, и у Павла не было никакой возможности извлечь из рюкзака автомат. Начнешь это делать – поневоле притормозишь. На этот раз удача изменяла – они не добежали до леса каких-то тридцати метров, как за спиной разразились крики. Истошно лаяли псы. Он обернулся, уже догадываясь, что не увидит ничего приятного. Из леса вынеслись три мускулистые немецкие овчарки на длинных поводках. Они уже обнаружили цель, неумолимо к ней шли. Люди с поводками запыхались – хотя определенно были молодыми и тренированными. Они спотыкались, сдерживали напор своих подопечных. Если бы не загонщики, эти псины давно бы растерзали добычу!

С воем падающего истребителя Катя влетела в лес.

– Уходи! – выплюнул он. – Уходи, я их задержу! Впереди деревня, спрячься там, встречаемся на южной околице…

– Паша, я тебя не брошу! – взвыла бестолковая девица.

Плохо, что не жена – всыпал бы за милую душу!

– Брысь отсюда! – взревел он. – Ничего со мной не случится! – еще и пошутил ей вдогонку. – А то перепишу завещание…

Она уносилась, давясь слезами, а он уже пристраивался за стволом, ждал. Приближались черные точки. Он открыл по ним огонь, стараясь бить в собак, а не в людей. Но куда там! Дальность полета пули у смешного автоматика – как у камня, улетающего из пращи. И тем не менее люди рассыпались, попадали, заметались собаки, натягивая поводки.

– Взять!!! – услышал он нестройные истошные вопли. – Взять его!!!

Павел похолодел. Погонщики остались в траве, бросили поводки, а овчарки самостоятельно устремились на перехват. Действительно, зачем напрягаться, собаки сами все сделают. Какое-то отупение овладело Павлом. Что делать? На открытом пространстве этих тварей не перебить – слишком маневренны и быстры, а прицельная дальность у этого смешного автоматика… Эх! Он отвалился от дерева и помчался в лес, взваливая автомат за спину. Ветер свистел в ушах, сердце выпрыгивало из груди. Никогда еще он не купался в таком море адреналина! Он летел саженными скачками, с трудом различая дорогу в темнеющем воздухе, перепрыгивал через торчащие клинья бурелома. И три лохматые палевые овчарки неслись за ним галопом, переходя с лая на утробный рык. Они уже были в лесу, уже догоняли, готовились к прыжку… Он взлетел на травянистый косогор, упорно уговаривая себя: все штатно, все будет хорошо… Дыхание заклинило, глаза щипало от разъедающего пота. Старые развесистые осины за косогором словно издевались: отпрыгивали, раздваивались. Массивные ветки простирались во все стороны, висели практически параллельно земле. Он протоптал тропу в ажурном папоротнике, обернулся: в затылок впивались портняжные иглы. Овчарки дружной шеренгой перемахнули косогор, мчались, вздымая шерсть, скаля желтые зубы. Он помчался от них, мобилизуя последние силы. И когда самая крупная овчарка вырвалась вперед, уже летела, разверзая пасть, – Павел сгруппировался, оттолкнулся ногами и взмыл, хватаясь за толстую ветку осины! Он должен, и неважно, что силы кончились! Подъем-переворот, срывались руки. Закружилась земля, он больно ударился животом о ветку. Автомат саданул по загривку. Но он уже висел, подтягивая ноги, отчаянно балансируя. Псина пронеслась по воздуху и, обескураженная, покатилась по земле. Одновременно прыгнули остальные. Одной удалось вцепиться зубами в толстую подошву ботинка. Мир угрожающе накренился. Он ударил ей по морде второй ногой, собака отвалилась, а когда опять метнулась, то хватала пастью только воздух. Воцарился густой разочарованный лай. А Павел отжимался на ветке, натянулись жилы, дрожали руки. Пот хлестал. Собравшись с силами, он забросил левую ногу на ветку, начал поступательными рывками смещаться к стволу. Терпения не хватило, он метнулся влево, рискуя ВСЕМ, обхватил шершавый ствол. Подходящий сучок чуть выше, вцепился в него, начал приподниматься. Он встал на ветку, вытер рукавом пот и стал немного приходить в себя. Три зверя с вздыбленной шерстью бесновато рычали и водили хоровод вокруг дерева. Временами то одна, то другая проделывала тщетные прыжки, царапала когтями кору, но дотянуться до добычи не могла. Павел пристроился удобнее, закрепил ноги на ветке, плечевой костью левой руки уперся в ствол. Тянуть резину было как-то некстати. Погонщики (и другие участники охоты) вряд ли остались загорать на поляне. Пусть и не помчатся к месту событий на третьей передаче, но даже пешком тут десять минут! Стараясь не дышать, он вытянул «Каштан» из-за спины, раскрыл приклад, пристроил его под мышкой. В магазине оставалось несколько патронов (и магазин, если память не изменяла, последний). Неловко покрутив рукой, он снял оружие с предохранителя. Это не «Калашников», можно справляться одной конечностью. Собаки не были такими уж тупыми, злобно залаяли, обнаружив нацеленное на них оружие. Метнулись в разные стороны, а самая страшная и лохматая стала пятиться, отползать. Слишком медленно она отползала. Пистолет-пулемет выплюнул лаконичную очередь из двух патронов. Собака дернулась было в сторону, но пули зацепили ее, одна попала в брюхо. Пронзительный визг – ах, я бедная, несчастная! Она вертелась на траве, извивалась, сучила мощными лапами. Попыталась подняться, но завалилась на бок, стала тяжело дышать, подергивая головой. Остальные где-то залегли, не забыв прокомментировать событие грозным лаем. Он вцепился в сучок, повернулся, балансируя на одной ноге. Проползло что-то по траве. Перебежала вторая собака, сплющилась за кочкой. Какие мы умные… Ей и невдомек было, что сверху в прорехах листвы он хорошо ее видел. Рука дрожала, когда он наводил ствол, зубы выбивали чечетку. Только не спешить, поспешишь – людей насмешишь… Отродью рода псовых хватило одной пули. Она попала в голову, проделав в ней рваную дырочку. Собака взвилась, коротко проскулила и затихла. Последняя тоже помалкивала. Ну, не было у Павла времени ждать, когда она изволит возникнуть в прорези прицела! Она затаилась сзади, за деревом, он не мог туда дотянуться… К черту! Он выпустил сучок, бросил автомат под дерево, скользнул по ветке, успев вцепиться в нее руками – и мягко спрыгнул на землю. Тварь того и ждала! Бросилась без объявления войны, в глухом молчании. Их разделял шершавый ствол осины. Чмокали лапы по земле, сиплое дыхание вырывалось из оскаленной пасти. Он немного сместился, чтобы не маячить вне дерева, присел, овладел оружием. Тварь вынеслась из-за дерева, энергично разворачивалась, перебирая лапами. Адский пламень рвался из звериных глаз. А Павел уже катился под соседнее дерево. Животное, перестав буксовать, помчалось на него упругими скачками. Он вскинул ствол. Падай, дура, ты же труп! И мысль такая, больно жалящая: а что, если в стволе не осталось никаких патронов? Он в отчаянии надавил на спусковой крючок. Автомат выплюнул последние две пули. Стрелок катился дальше, а животное грохнулось всей своей семидесятикилограммовой массой туда, где он только что «нежился»…

Он поднимался, хватаясь за бугристую кору, собирая мысли и остатки чувств. Не одолеть им человека, одержимого навязчивой идеей… Сумерки практически сгустились, белесая рябь искажала пространство. Две лохматые туши валялись в безжизненных позах. Третья шевелилась, пыталась приподняться, оглашая пространство тоскливым предсмертным воем. В лесу трещали сучья, бежали люди. На всю безумную операцию ушло не больше трех минут. Он заставил себя сориентироваться – перевел дыхание и побежал на север, тяжело переставляя ноги…

Его качало от усталости, ноги обрастали чугунной тяжестью. Он шатался, будто пьяный, но упорно двигался дальше. Автомат уже не актуален, он забросил его в кусты. Возникла мысль, не лишенная смысла: скоро тебя догонят и убьют. Так уйди куда-то вбок, что в этом сложного? Собаки у загонщиков кончились, с интуицией они не дружат… Он повернул направо, пробежал метров двадцать и угодил в какую-то подлую западню. Запутались лодыжки в перехлестах стелющихся стеблей, он со злостью выпутывался из капкана. Чертов шаг – он, ей-богу, длиннее жизни! Стебли порвались, а он переусердствовал. Инерция понесла, он потерял равновесие – и повалился в яму. При свете дня все бы обошлось – он ведь не слепой! Но в этой тьме ни зги не видно. Подогнулась нога в колене, он завалился на бок, вторая нога оказалась почему-то выше головы. Хрустели ветки, наваленные на дне канавы, Павел катился вниз. Ударился головой обо что-то твердое, но, слава богу, гладкое – сознание сдетонировало, брызнуло во все стороны…

Он очнулся, когда крупная человекоядная животина вцепилась в подбородок. Он шлепнул себя по челюсти. Жук лопнул, словно скорлупа ореха. Голова болела, но все могло быть хуже. Особых шишек или глубоких каньонов на черепе не выросло. Пальцы липкими не делались. Сплющился рюкзачок, придавленный массой тела. Можно представить, во что там превратились кремы и помады одной очаровательной особы… Он выполз из канавы и долго не мог взять в толк, где он находится и что тут делает. Ночь успешно прогоняла вечер, между ветками разгорался ущербный лунный диск. Под шапками деревьев властвовала темнота, светились только стрелки циферблата: двадцать две минуты до полуночи! Он сразу все вспомнил и вспотел от ужаса. И где теперь искать очаровательную особу?! Два часа прошло! «Прежде всего, без паники! – одернул внутренний голос. – Думай и работай!» Он прислушался – тишина в лесу царила неестественная. Все, кто мог пробежать, давно пробежали. Он вспомнил, что в процессе панического бегства сместился вправо, значит, надо это учесть, когда продолжит свой путь…

Минут через десять он добрался до опушки и облегченно вздохнул. Лес оборвался. Впереди простиралась возвышенность с какими-то мелкими холмиками, а за ней, безусловно, Кулыжино, о необходимости которого вещал встроенный в мозг навигатор. Серая тень скользила по пространству, огибала островки кустарника, перебиралась через канавы. По курсу было тихо, деревенские огоньки не просматривались. Он залег за кочкой, вглядывался в темноту, а когда сообразил, где находится, стало не по себе. Опять какая-то кладбищенская тематика. Он находился на краю деревенского кладбища. Погост был старым и большей частью заброшенным. В мглистом лунном свете прорисовывались очертания могильных холмиков, скособоченные, заросшие бурьяном памятники, покосившиеся оградки. Порывами посвистывал ветер, теребя колосья бурьяна. Смутно проявлялись примитивные кресты, венчающие могилы. Шевельнулось что-то на холмике – екнуло сердце. Обозначилось черное взъерошенное тело. Взмахнуло крыльями и, издав отрывистый каркающий звук, плавно подалось к чернеющему на западе лесу. Мира мертвых Павел не боялся, мир живых внушал куда больше трепета. Но вид заброшенного деревенского погоста не внушал бодрости духа. И все же он предпочел не искать обходной дороги – отправился напрямик. Он и так потерял бездну времени. Он крался, словно вор, между могилками, нервно косясь по сторонам. Большинство захоронений выглядело плачевно, люди не наведывались сюда годами, а то и десятилетиями. Вездесущий бурьян колосился везде, могильный плющ опутывал холмики и ограды. Отдельные могилы были разрыты, и имелись нормальные шансы загреметь в яму и обрести там вечный покой. Даже думать не хотелось, куда пропали из них гробы с останками. Затрещали гнилые доски под ногами – он присел от неожиданности. Это был один из раскуроченных когда-то гробов. Рука потянулась к рюкзаку, чтобы достать фонарь, но, поколебавшись, не стала этого делать.

И правильно, что не стал включать свет! Чуткое ухо уловило нехарактерный для кладбища звук. Кто-то глухо и заунывно напевал. Он присел, зачарованный монотонными звуками, начал вслушиваться, пытаясь выявить их источник. Где-то впереди и справа – если здешнее пространство, конечно, не имело своих акустических особенностей. Он медленно привстал над холмиком, ощупал взглядом квадрат за квадратом и уперся в НЕЧТО, по форме напоминающее человека. Объект сидел к нему спиной – на краю разрытой могилы, и тихо музицировал сам с собой.

На этом сюрпризы не кончились. Озарился фрагмент леса по левую руку, забегали светлячки. Группа людей – трое или четверо – вышла из чащи и встала на опушке. В брызгах света просматривалась защитная форма, короткие автоматы на плечах. Они не сразу обратили внимание на присутствие постороннего. Сначала собрались в кружок, прикурили, обменялись мнениями о текущих событиях. Потом насторожились, стали оборачиваться. Павел подкрадывался ближе – нехорошо становилось на душе. Он, кажется, все понял. От этой дури просто волосы дыбом вставали… Группа автоматчиков находилась слева от него, одинокая фигура – справа. Но вот автоматчики пришли в движение, самый смелый решил проверить, что за фигня происходит на кладбище, остальные неохотно потянулись за ним. Павел подкрадывался ближе, переползал от холмика к холмику. Четверо вояк уже вошли на территорию погоста, как-то робко, озираясь на каждом шагу, углублялись в мертвое царство. Ползти дальше было опасно, он почти пересекал траекторию движения группы. Люди подходили – зачарованно, неверно ступая – словно боялись провалиться в замаскированную ловушку. Нормальная здоровая трусоватость. А женщина, сидящая на краю могилы, перестала напевать. Она молчала и смотрела на луну, которая разгоралась все ярче. Эфемерная личность напоминала привидение, вылезшее из этой же могилы. Холодок удушливого страха заструился по спине. Люди с автоматами притормозили, им тоже от представленной картины становилось не по себе. В бликах мерзлого лунного света, свесив ножки в могилу, сидела женщина с неестественно прямой спиной и неподвижно смотрела перед собой. Волосы были распущены, неряшливо стекали с плеч. Ее лицо казалось маской с чередованием светлых и темных полос.

– Мужики, а чего это с ней? – глухо вопросил один из автоматчиков. – С катушек съехала, или че? Напевала что-то, теперь молчит как убитая…

– Может, не стоит, парни? – сдавленно пробормотал другой. – Что-то очко у меня играет. А она точно… живая?

– Блин, ну, ты и ляпнешь, Борька… – зашептал третий. – Хотя хрен ее, конечно, знает… Может, ведьма какая-то, мало ли, какая тут нечисть обитает… Райончик, братцы, так себе, слава о нем дурная гуляет… Саня, пошли отсюда, а? Чего ты там завис? Ну ее к черту, эту ведьму. Сумасшедшая какая-то из деревни…

Один из омоновцев, отвернувшись от товарищей, начал судорожно креститься. Но тот, что возглавлял процессию, все же решился. Он на цыпочках приблизился к могиле, как-то ненароком передвинул к пузу автомат. Павел напрягся – он готов был броситься в любой момент, и неважно, что шансов в этой стычке – ноль.

– Эй, гражданочка… – споткнувшись, пробормотал боец. – Вы, того… Вы меня слышите?

Женщина медленно и как-то тяжело повернула голову. Она не собиралась разговаривать. Обрисовалось неживое мучнистое лицо. Зажглись глаза, отразив обкусанный диск луны. Картина выглядела жутковато. Боец ОМОНа невольно попятился. Женщина смотрела, не разжимая губ – и даже не на него, а куда-то сквозь, дальше.

– Черт… – пробормотал боец. – Ладно, мужики, пошли отсюда… Ей-богу, не от мира какая-то… От греха, как говорится, подальше…

Автоматчики пятились, потом развернулись и в спешном порядке потопали на выход. Удалялись пятна света, затихла приглушенная ругань. Павел подрагивал от нетерпения. Патруль ОМОНа выбрался с кладбища, было слышно, как кто-то из «смельчаков» нервно хихикает, кто-то забористо матерится. Группа людей отправилась в обход леса и вскоре пропала за деревьями. Растворился свет.

Женщина на краю могилы как будто проснулась! Вздрогнула, стала себя ощупывать, озираться. Кладбищенский антураж ее, видно, впечатлил. Обнаружив, что сидит на краю могилы, она протяжно заскулила, стала выбираться задом наперед. Сорвалась нога, вывернув пласт обрыва, и она едва не загремела в яму. Павел уже был рядом, схватил ее под мышки, потащил на себя.

– Господи, вы кто? – испуганно захрипела Катя. – Что вам надо, я буду кричать…

Давненько он не затыкал ей рот – что и сделал с превеликим удовольствием. А когда она стала вникать и о чем-то догадываться, осыпал бледное лицо поцелуями – отчего оно зарумянилось и оживилось. Она опять скулила, но теперь с другими нотками, забиралась ему под мышку, дрожала, как зайчонок.

– Ну, все, все, успокойся… – Он гладил ее взъерошенные волосы. – Эти люди ушли, они не вернутся…

– Какие люди, Пашенька? – ужасалась она. – Я никого не помню…

– Подходили тут к тебе несколько джентльменов, хм… покачивая перьями на шляпах. Все в порядке, они ушли, обещали не возвращаться.

– Я ничего не понимаю… У меня такое чувство, будто я не сделала что-то важное…

– Не выспалась? – пошутил он. – Да ты так спала, что весь народ в округе перепугала, не говоря уж про мертвецов… Не надо, милая, не вставай, давай немного посидим, не будем возвышаться над местностью…

Слава богу, она не тронулась рассудком! Но что-то с Катей приключилось – оба терялись в догадках. Память возвращалась. Хотя и не в полном объеме. Она бежала, как дура, через лес, а сзади лаяли собаки, и ее тошнило при мысли, что эти исчадия кромсают на куски ее любимого зэка. Она тоже подалась напрямик через погост – не объезжать же это несчастье! Какое-то время плутала между могилками – еще не совсем стемнело. Но над ней по жизни веет проклятье – она вечно куда-то влезает! То машина обрызгает новую кофточку, то голубь, пролетая мимо, нагадит на свежий диплом о высшем образовании, то дверь захлопнет, оставив ключ в квартире, – а у спасателей такие, блин, расценки, что проще самой по пожарной лестнице на восьмой этаж забраться! В общем, не заметила могилку, рухнула. Без переломов, без существенных ушибов. Она немного помнила, как возилась на дне, обнималась с какими-то косточками, прежде чем лишиться сознания. В общем, Катя занимательно провела время, не меньше часа провалялась в могиле под мерцанием луны – и это как-то на нее подействовало. Затмение нашло. Неисповедимы потусторонние силы. Возможно, душа мертвеца из могилы, не способная убраться по назначению, вселилась в девушку на короткое время. Она не помнила никаких парней «с перьями на шляпах»! Очнулась оттого, что мерзкая луна стала ковыряться в мозгах…

Он спешил увести свою подругу из недружественного места. У девушки подкашивались ноги. Она шарахалась от каждой могилы. От кладбища до деревни было метров триста. Фонари ментов в округе не шныряли – первая волна облавы уже прошла. Показалась деревня Кулыжино – небольшая, на двадцать дворов, явно не из процветающих. Горка невнятных строений громоздилась между лесными массивами. Серебрились крыши от света «всеядной» луны. Гора навоза, силосная яма – между ними предстояло пройти, как между Сциллой и Харибдой. В деревню вела относительно сносная грунтовая дорога, но на дорогу в этот час они не вышли бы ни за какие премиальные. Павел снова повел девушку напрямик – через дебри бурьяна, море разнотравья. Катя недоумевала: здесь повсюду конопля! Самая «аутентичная» конопля – один лишь запах чего стоит! Никем не сажена, сама выросла – от жизни такой. Намекнуть бы городским наркоманам, что здесь такие «виды» – вмиг бы вырос оживленный палаточный городок…

В деревне засады не было – Павел это чувствовал. Они подкрадывались к задворкам ближайшего участка. Плетень в таких местах – понятие символичное, через него несложно перешагнуть. Сараи, воркующий курятник – источник сложных деревенских ароматов. Несколько минут они сидели за углом сарая, вглядываясь в очертания дворовых построек. Из мрака выплывал сортир, пристроенный к почерневшей баньке, маленький сеновал на «куриных» ножках. Из пристройки к сеновалу доносилось глухое мычание. Жилая изба смотрелась мрачно и требовала немедленного сноса. Хлипкий фундамент провалился в землю, крыльцо казалось сплющенным, надломленным. Но в доме жили, из-под занавесок сочился тусклый свет. Собаки на участке не держали – давно бы учинила переполох. На раскоряченных шестах сохло белье. Подкравшись ближе, Павел изучил его характер. Неприятно рыться в чужом белье, но очень надо. Мужских вещей он не нашел – сохли драные рейтузы, серая штуковина, при достатке воображения способная сойти за бюстгальтер, какие-то простыни, наволочки.

– Пойдем на сеновал? – шепнул он. – Пока кузнеца в нагрузку не дали. Хозяевам ночью там вряд ли что-то понадобится. А утром потихоньку смоемся – без шума и копоти.

– Пашенька, милый, как ты не поймешь? – заламывала руки Катя. – Не сеновалом же единым сыт человек… Ну, будь человеком, проведи переговоры? Попроси хозяев нас призреть – мы им деньги заплатим. Придумай что-нибудь… Давай же, милый… – Она подталкивала его в спину. – И ничего не перепутай, слово «призреть» на церковном арго – «дать приют и пропитание», а не то, что ты можешь подумать…

От дикой усталости двоилось в глазах, он еле помнил, как доковылял до крыльца, как стучался в дверь. Организм отказывался участвовать в «незаконных действиях». Из дома вылупилась крепенькая еще старушка в дырявом переднике. В пухлых ручках она зачем-то сжимала вилы – деревенский аналог бейсбольной биты. Брови у старушки были мрачно сдвинуты, глаза распахнуты до упора.

– Бабушка, а почему у тебя такие большие гла… – начала было Катя, но Павел пихнул ее в бок, и она заткнулась. Он что-то говорил – просил прощения, что вторглись на частную территорию, уверял, что у них есть деньги, они заплатят. Они не наркоманы, не пьяные, не преступники, просто «молодая семья» попала в тяжелую жизненную ситуацию и будет очень благодарна, если отзывчивая сударыня даст им что-нибудь поесть и где-нибудь поспать. Хоть что и где. Они не покусятся на ценное имущество и жизнь многоуважаемых аборигенов, они законопослушные люди и оставят после себя только приятные воспоминания. Утром они уйдут. Старушка по мере повествования превращалась в эпицентр задумчивости, а когда Павел извлек из кармана мятую пятитысячную купюру и заставил ее взять, открыла рот, буркнула: «Зовите меня бабой Нюшей» – и побрела в хату, оставив дверь открытой. «Я же говорила, я же говорила!» – ликовала Катя, и пришлось ее снова осадить локтем.

В теплой горнице он на полном серьезе начал отъезжать. Ноги не держали. Глупо улыбнувшись, он присел на подвернувшуюся лавку и лишь усилием воли заставлял себя не спать. Старушка укоризненно качала головой, разглядывая свалившихся на голову постояльцев. Она ни о чем не спрашивала: кто такие, мол, куда путь держите? Ее это мало интересовало. Самая крупная в стране купюра бесследно растворилась в складках халата. Пристальные глазки обитательницы сельской глубинки скользили по бледному лику Кати, по засыпающему Павлу. Катя что-то ворковала, благодарила, всячески хотела понравиться – до Павла не доходил смысл ее слов. Старушка снисходительно похмыкивала, накрывая дубовый стол, переживший явно не одно поколение. Глиняные плошки, чугунный горшок с холодной картошкой – какой, право, раритет…

– Молочка попейте, бедолаги. – Старушка плеснула из крынки в деревянную кружку. – Свеженькое молочко, совсем недавно Бяшку подоила.

– Баба Нюша, а покрепче ничего нет? – жалобно ныла Катя. – Ну, ей-богу, душа горит, трубы не выдерживают…

– Алкоголь не решит твоих проблем, – проснулся Павел.

– Можно подумать, молоко их решит, – всплеснула руками Катя, насупилась и взялась за кружку обеими руками. Она жадно лакала, а когда осушила кружку до дна, выразительно крякнула и призналась: – Хорошо. Но не то.

Старушка продолжала метать на стол. Она подобрела, стала что-то говорить, бормотала про наркоманов, приезжающих из города «по грибочки», про соседа Силантьича, который их однажды так мелкой дробью отоварил, что половина сразу же излечилась, а вторая половина убежала.

– Вас я тоже, молодые люди, за наркоманов приняла, – призналась хозяйка, насмешливо наблюдая, как дорогие гости подтягиваются к столу. – Потом, правда, присмотрелась – никакие вы не наркоманы. А скажите-ка честно, молодежь. – Цепкие глазки старушки сузились в щелки. – Это не по вашу душу милиционеры сегодня приезжали? Участковый мне сказал: мол, ищут очень опасного сбежавшего преступника. И женщину, которая с ним вместе злодействует. Собрал сельчан – их тут хрен да маленько, оставил свой номер телефона и сказал звонить, если появится кто-то подозрительный. А недавно еще приезжали, ходили по домам, все осматривали. Сказали, что еще приедут. Озабоченные какие-то, деловые. Им начальство, видать, крепко по заднице настучало…

– Нет, баба Нюша, это не мы, – хором сказали «молодые» люди. А Катя добавила, сделав предельно честное лицо: – Посмотрите на нас внимательно, посмотрите, что в нас подозрительного?

«Всё», – подумал Павел. Старушка снова покачала головой и включила газовую плиту, взгромоздив на нее доисторический эмалированный чайник. Она о чем-то догадывалась, но так не хотелось ее связывать, затыкать ей рот…

А едва она порезала огурчики с помидорчиками, поставила их на стол, добавив к этому делу вареного сазана из погреба, как за окном зарычали вездеходы, загалдели мужики при исполнении! Свет от мощных фар прорезал шторки на окнах. Дрогнула лавка под Павлом. Катя не донесла огурец до раскрытого рта, уставилась на него с болью и страхом. Доколе?! «А что, ответственные пацаны, – тоскливо подумал Павел. – Сказали, что вернутся, и вот пожалуйста – вернулись». Высунулась из-за печки озадаченная старушка, удивленно глянула на окаменевших гостей. Любимый жест пожилой женщины – с укором покачать головой. Ей-богу, в этих посетителях – ну, ничегошеньки подозрительного… В деревню вторглись как минимум два автотранспортных средства. Одно остановилось на краю деревни, другое покатило дальше, рыча, как простуженный бронтозавр. Спешивались люди. Кто-то двинулся в соседний дом, кто-то грубо распахнул калитку – едва не сорвав ее с петель. Хозяйка домика слегка побледнела, нерешительно глянула на входную дверь.

– Все в порядке, баба Нюша, встречайте гостей, – пробормотал Павел. – И прошу нас простить за беспокойство…

Старушка выкатилась в сени. Павел вскочил, сунул в зубы огурец, еще кучку растолкал по карманам. Подлетела Катя, прижала к груди тарелку с рыбой.

– Не дури, – прошипел Павел, бросаясь к окну, выходящему на задний двор. – Тут на вынос не заворачивают…

Он чуть не с мясом вырвал ржавый шпингалет, створки распахнулись с пронзительным визгом. Два тела одновременно вывалились на недоразвитый крыжовник, превращая его в полнейшего инвалида. Полностью обессиленные, они ковыляли через задний двор, имеющий проход в «передний» – мимо сеновала, груды струганых досок, валяющихся возле баньки. Выплеск адреналина – сейчас засекут! Он схватил подругу за шиворот, потащил за баньку – а в следующий миг по двору уже шныряли люди, светили фонарями. Всем постам, всем подразделениям: в деревне Кулыжино засекли объект, немедленно принять меры! Преступник вооружен, возможно, опасен! Рычали моторы, разбегались вооруженные люди. Без сомнения, несчастную старушку немедленно взяли в оборот: для кого накрыла стол, почему распахнуто окно? Не станет баба Нюша отнекиваться, во имя чего? Пришли двое, сказали, что они порядочные, заплатили, у них же поперек лба не написано… А беглецы уже проползли под плетнем и уносились прочь – во мрак, в безысходность, туда, где не могли достать ни фонари, ни фары. Замечательная мысль: запутать следы! Через «не хочу» и «не могу». Вся бешеная активность поисковиков превращалась в пшик. Беглецы успели перебежать дорогу, пока по ней не пронеслась колонна из проходимых джипов и мини-вэнов. Девушка стонала, уверяла, что больше не может никуда бежать; Павлу хорошо, он мужчина, он выносливый и стойко переносит тяготы. А она никогда не вела подобный образ жизни, ей это в новинку… Приходилось затыкать ей рот огурцом и переходить на шаг. Она ворчала, что огурцы – не еда, но давилась ими, как будто никогда не ела ничего вкуснее, а потом хваталась за живот, выплескивала обратно зеленую массу…

Они лежали в леске напротив деревни и уныло созерцали, как работают люди. Трудились человек двадцать, ползали по траве за околицей, искали следы в свете «софитов». Другие специалисты зачищали хозяйство старушки, лазили по курятнику, по сеновалу. Зычный голос проорал, чтобы кончали заниматься херней. Почему бы не заняться чем-нибудь полезным? Кого они там ищут – вчерашний день? Первая группа обнаружила следы злоумышленников! В тот же миг по следу бросилась ударная группа «следопытов», добралась до старой силосной ямы на краю деревни и впала в замешательство. Вся ударная группа обступила яму и стала грязно ругаться. Потом они где-то добыли вилы и стали тыкать ими в прелый перегной. Самый невезучий, подчиняясь приказу, полез в яму.

– Вот видишь, – пробормотал Павел. – А ты говорила, что не надо путать следы. Толку никакого, зато смешно…

– У этих людей бездарные и недалекие начальники, – прошептала Катя. – И вообще, весь этот бедлам лишний раз доказывает, что разгильдяйство – национальная российская черта…

Когда он снова попытался ее развлечь, то обнаружил, что остался один. Катя спала, свернувшись клубком. И разбудить ее смогла бы только термоядерная пушка. Он вздохнул, привлек ее к себе и продолжал наблюдение. Руководство поисковых команд вскоре сообразило, что беглецы из деревни ушли и никогда сюда не вернутся. Группы выдвигались в разных направлениях – кто-то пешим образом, кто-то на машинах. Деревенька опустела. Часть людей ушла по дороге. Остальные разделились, одни отправились на север, другие рассыпались цепью и пошли на юг. Их тоже шатало от усталости. Люди работали сутками, на износ, их никто не сменял. Они прошли в каких-то метрах от двух бугорков, засыпанных листвой. Эти люди теперь могли изъясняться только матами. Павел от души им сочувствовал. Катя шумно посапывала во сне. Но бренчащая амуниция и густая матерщина глушили все звуки. Охотники растаяли в тумане, он попробовал уснуть. Проснулся через полчаса – искусанный насекомыми и практически околевший. От земли исходил чудовищный холод. Начало августа в средней полосе России могло бы выдаться теплее. Он потрогал нос лежащей рядом девушки и ужаснулся – он был холодный, как кусок айсберга…

Случилось что-то странное. Утро следующего дня Павел встретил не в лесу, не в морге, а в какой-то странной, шуршащей, колючей, но в целом приятной субстанции, из которой долго не мог выбраться. А когда всплыл, барахтаясь, с изумлением обнаружил, что лежит на верхнем ярусе сеновала в гуще прелого сена. Он здоров, превосходно себя чувствует (если не замечать легкой слабости и звериного голода). Верхний ярус обшит досками, имеется слуховое окно и, похоже, надежная крыша (явно не ментовская) – по ней молотит дождь, а внутрь не протекает. Он потрясенно озирался, ощупывал себя. Порылся в сене, откопал набитый полезным грузом рюкзак.

Рядом что-то застонало, заворочалась, выбралась опухшая от сна Катя – чумазая, растрепанная. Слипшиеся волосы торчали во все стороны, как у Незнайки. Моргали узкие щелочки. Он вздохнул с облегчением: еще одна приятная новость.

– Офигеть, – прохрипела она. – Утро стрелецкой казни на сеновале… Ну, почему? – взмолилась она. – Ну, почему утро всегда приходит так не вовремя?

Он посмотрел на часы и поразился:

– Ни хрена себе утро, полдень, блин! – Он лихорадочно взъерошил волосы, уставился на женщину: – Прости, что спрашиваю, Катюша… Где мы?

– Ну, ты даешь… – Она закашлялась. – Мы на сеновале у доброй самаритянки бабы Нюши. А поскольку мы живы, то можно предположить, что вилами в нас ночью не тыкали. Ты ничего не помнишь?

– Ну, почти… – Он начинал что-то смутно вспоминать, но очень смутно. В голове витали отрывки из обрывков, и ничего конкретного.

– Хорошо, рассказываю… – Она с кряхтением вскарабкалась ему на грудь, и оба рухнули в пахучее сено. – Я спала в каком-то страшном холодном лесу. Ты меня разбудил. У меня зуб на зуб не попадал. Сначала я не поняла, зачем ты это сделал, – я могла бы спать себе дальше, а утром проснуться куском льда. Но ты сказал, что здесь мы околеем, зима на носу, все такое, нужно срочно мигрировать в теплые края. А я не больно-то склонна к перемене мест, пыталась возражать, приводила аргументы. Тогда ты взял меня под мышку и понес. А по дороге рассуждал про теорию вероятности и теорию Большого взрыва. Последняя в твоем понимании заключалась в том, что самое безопасное место – в воронке после этого самого Большого взрыва. То есть в Кулыжино на сеновале милейшей бабы Нюши. Нас будут искать везде, но не там. Там уже искали. Ты даже ухитрился нас обоих доставить к сеновалу и поднять наверх. Старушка спала, свет в окне не горел. Ты сказал, что все в порядке, бабушка не пострадала, и уснул без задних ног. Возможно, в твоих действиях имелся смысл – если мы еще здесь и хорошо поспали.

– Невероятно, – прошептал Павел. – Впервые в жизни что-то делаю, а потом не могу вспомнить…

– Главное, чтобы ты совершал хорошие поступки, – глубокомысленно изрекла Катя. – А помнишь ты об этом или нет, дело десятое. Да все в порядке, – вздохнула девушка. – Просто нам обоим хорошенько досталось. Я пою на луну, веду себя, как сомнамбула – от меня даже ОМОН шарахается; ты – теряешь память… Все в порядке, – повторила она. – Нас вылечат.

– Лишь бы не в тюремной больнице, – проворчал Павел, аккуратно снял с себя девушку и подошел к окну. Идти приходилось, пригнувшись – потолки в этой «спальне» были, мягко говоря, невысокие. Он скорчился у оконца, перекрытого внахлест кусками стекла. По стеклу стучали дождевые капли. Небо беспросветно затянуло. Дождь шел не сильный, но зарядил, похоже, надолго. Лужа вблизи сеновала покрылась пузырями – верный признак упомянутого явления. По грядке с салатом бегала мокрая курица, сбежавшая из курятника. Унылыми очертаниями проступали сараи, угол дома бабы Нюши, калитка, кусок размытой дороги. Из водосточной трубы на углу дома в бочку стекала дождевая вода.

– Полный депрессняк, – констатировал Павел, возвращаясь в объятия женщины. – В такую погоду не то что хозяин собаку – начальство свой ОМОН на улицу не выгонит. Что-то мне подсказывает, что баба Нюша сюда не придет. Можем немного пожить.

– Трудно жить без еды, Пашенька. – сокрушенно вздохнула Катя. – А также без воды, мыла и зубной щетки. Давай пойдем к старушке, попросим у нее призрения?

– Нет, – помрачнел Павел. – Не пойдем. Нельзя.

– Нельзя или не надо? – задумалась Катя. – Это разные вещи.

– Потерпи немного. Сегодня мы обязательно попадем в цивилизацию и приведем себя в порядок.

– А как мы туда попадем? – озадачилась Катя.

Он не знал. Но был уверен, что кривая вывезет. Дождь – помеха, но, с другой стороны, это именно то, что смывает все следы. На сеновале было славно, но это не могло продолжаться вечно. Катюша грустнела, погружалась в оцепенение. Он ничем не мог ее развеселить. В половине первого дождь пошел на убыль, беглецы спустились с сеновала, чтобы двигаться дальше. Павел перехватил чернеющую от переживаний девушку, заключил в объятия «на дорожку» и первым выскользнул на улицу.

– Выспались наконец-то, – проворчала баба Нюша. – Ну, вы и дрыхнуть, молодежь… – Она возилась с дровами за поленницей, поэтому не сразу проявилась. Павел шарахнулся, непроизвольно сжал кулаки. «Ой», – сказала Катя и прижала ладошку к губам. Старушка выпрямила спину, посмотрела на них с усмешкой. Изысканностью гардероба пожилая аборигенка не отличалась. Простенький синий халат, суровый передник без узоров. Вены на ногах, седые волосы собраны резинкой. Для своего возраста баба Нюша выглядела крепкой и основательной. Она прижимала к груди несколько чурок.

– Совсем уж меня за дурочку не держите, ладно? – проворчала она. – А то пришли тут, понимаешь, прокрались, как воры. То сбегают они, то возвращаются – детский сад какой-то. А баба Нюша, можно подумать, слепая и глухая. Ну, чего примерзли? – усмехнулась старушка. – Уйти собрались от бабы Нюши? От бабы Нюши еще никто не уходил… Ладно, не бойтесь, дам вам заряд на удачу. И голодные вы, поди, как волки. Топайте в дом за мной, накормлю, чем Бог послал, перед дорожкой. Отмерзайте, молодежь, отмерзайте. Дров захвати, герой, – буркнула она Павлу. – Не одной же мне тащить.

Она, прихрамывая, побрела в дом. Беглецы переглянулись. Старушка обернулась, сделала нетерпеливый жест:

– Да не бойтесь вы, уехали ваши поклонники. Ночью еще уехали. В такую погоду не вернутся – дождь хлестал под утро, дороги размыло. А коли и вернутся, то что ж? – Старушка как-то хитро оскалилась. – Забыли, где у меня окно?

Потрескивала печка, закипал чайник. В горнице было чисто, до одури уютно. Баба Нюша, подперев кулачком круглый подбородок, хмуро смотрела, как измученные беглецы сметают со стола ее еду. Картошке за ночь ничего не сделалось, сазану тоже. Катя похрюкивала от удовольствия, а когда насытилась, а баба Нюша захромала к печке за чайником, кокетливо прошептала на ухо:

– Это, наверное, лучше, чем секс. Хотя я точно еще не определилась.

– Устроили вы карусель, молодые люди, – ворчала баба Нюша, разливая кипяток по кружкам. – Напугали старую, чего уж там… Ворвались такие злыдни с автоматами, чуть в тюрьму старуху не поволокли… Пришлось им все сказать, и лица ваши описать, и какие вы вообще из себя, и чего хотите. Я им сказала, что вы в Уткино собираетесь – это городок такой, на востоке. Вам же не надо в Уткино?

– Нет, – улыбнулся Павел.

– Вот и я так подумала – чего вам делать в Уткино? В общем, отбрехалась: пришли, как снег на голову, попросили приюта, а я хотела притупить вашу бдительность, накормить, а сама тишком – к соседу, чтобы он участковому позвонил… Вроде бы поверили.

– Но вы же не хотели этого делать, баба Нюша? – поинтересовалась Катя.

– Не хотела, – пожала плечами старушка. – Лица у вас хорошие, неиспорченные, бабу Нюшу за рупь не купишь… Испуганы вы, устали, загнали вас… Хотя ты, парень, не прост. – Она пронзила колючим оком Павла. – Не баловала жизнь тебя, сидел ты. Долго сидел.

– Сидел, – признался Павел. – Очень долго, баба Нюша. До сих пор сижу. И сидеть, пока рак на горе не свистнет. Не делал я того, за что меня в кутузку упекли.

– Все вы так говорите. – Старушка криво усмехнулась и придирчивым взглядом стала ощупывать Павла. Он выдержал взгляд, хотя это было непросто, глаза старушки обладали странной силой, заставляли трепетать. – Ну, не знаю, – смягчилась баба Нюша, и взгляд ее заметно подобрел. – Может, и впрямь, не делал ты того, за что тебя упекли… Я сразу об этом подумала, когда вас увидела, но точно была не уверена… Ну и ладненько, – вздохнула она с облегчением. – Дала я вам заряд, молодежь, будет вам удача… может быть. А этих, – она выразительно махнула ладошкой, намекая, понятно, на кого, – я все равно не люблю и никогда не любила. Ни при Советах, ни при буржуях. Дармоеды они. Возомнили о себе…

– Имелись основания их не любить, баба Нюша? – осторожно спросил Павел.

– Да что ты, милок, какие основания? Не было у меня никаких оснований. Разве что мой муж в семьдесят девятом сел. Мы в Селижарово тогда жили, он на консервном заводе начальником цеха трудился. Обвинили в присвоении государственного имущества и посадили на десять лет. Мол, завернул куда-то влево два вагона со сгущенкой и вареньем. Через восемь лет у них там чего-то не склеилось, стали заново расследовать. Оказалось, что мужик мой невиновен, а злодеяние учинил его заместитель. Выпустили. Не извинились. Больной вернулся, туберкулезный весь. Пожил два годика, покашлял и помер, царствие ему небесное… А еще сынка в девяносто первом арестовали. Сказали, что он в банде работал. А мне ли не знать, где работал мой Ванечка? Таксистом он работал, людей с вокзала по селам развозил. Так уставал, что ночью приходил, не чуя ног. А только его арестовали, как через неделю сообщили – повесился в камере ваш отпрыск. Стыдно стало, и повесился… – Старушка сглотнула, глаза не повлажнели, давно все отболело на душе. – А он в банде ни в какой не был. Один порок у Ванечки имелся – девчонку он любил не ту, и дружков заводил, особо не разбираясь… Так что нет у меня никаких оснований… не любить эту власть, молодые люди. Откуда? Уехала я после этого из Селижарово, в Кулыжино поселилась, с той поры и живу бобылкой, сама управляюсь с хозяйством…

Беглецы хмуро помалкивали. В этой стране в кого ни прицелься, обязательно выползет что-то страшное и сложное.

– Ну, давайте, топайте, – нарушила старушка неловкую паузу. – Нечего вам тут оставаться. Приедут скоро ваши воздыхатели. Зонтик вам дам – правда, старый, сломанный, мне он абсолютно непригоден, но вам-то какая разница? Лучше, чем никакого.

Она объяснила, как лучше выйти из деревни – по огороду, по бурьяну метров двести, забраться в крайний переулок, а уж по нему выйти обратно на главную дорогу, выходящую из Кулыжино. Иначе не получится, все раскисло, можно утонуть. Рискованный участок – метров триста, где все открыто и никаких деревьев. А дальше лес – вплоть до дороги, по которой бегают машины и проложены автобусные маршруты между селами. Добраться до поселка Прощальный еще проще. Там в округе крематорий, а значит, хорошие дороги. Можно пешком, но это большой крюк. Можно на попутке, но это опасно, посты на дороге никто не отменял. Поселок Прощальный – это в данной местности оплот цивилизации, можно сказать, столичный город. Там коттеджи по берегам озер, несколько предприятий – люди из деревень туда работать ездят. По кривой, четырнадцать километров – через Мухино, Бакланово, забытый Богом и властями Вияжск…

И вновь опасные похождения по земле российской. Дождь усилился, вставал стеной. Зонт со сломанными спицами лишь символически справлялся с задачей. И то неплохо – он не давал дождю стучать по голове. Деревня вымерла. В ней и так было мало жителей, и те попрятались от разгулявшейся стихии. Возможно, баба Нюша была права – если и бежать, то только сейчас, когда в десяти метрах ничего не видно. Они брели по бурьяну, по расквашенному гумусу, промокая до нитки. «Зато выспались и сытые», – жалобно бормотала Катя. Баба Нюша снова была права – поля за деревней опускались в низину и превращались в непроходимое болото. Надежда оставалась лишь на означенный переулок, засыпанный галькой. По нему еще можно было прорваться. Несколько минут – и, вымокшие до нитки, они уже тащились по широкой грунтовке, выходящей из деревни. Дождь не унимался. Плыли низкие тучи. Такое ощущение, что наступили сумерки. Мир неудержимо погружался в беспросветно-слякотное состояние. Местечко действительно напрягало – открытое всем ветрам пространство за деревней, до ближайшего леса пахать и пахать. Из синеватой измороси справа от обочины проступали очертания заброшенной фермы. До нее еще нужно было добраться. Охватывало безразличие. Они волоклись по грязи, под нестихающим дождем, прижимаясь друг к дружке. За спиной осталась деревня, по курсу медленно вырастал лес. Машины в «экстремальных» условиях по дороге не ходили – в чем, несомненно, имелось множество плюсов. Катя ненадолго примолкла. Потом устремила на него библейски взор и протянула:

– Мне очень жаль, Пашенька, но я не все про себя рассказала… Я давно пыталась это сделать, все хотела, но никак не могла решиться… Надеюсь, ты меня простишь…

Шевельнулось что-то неприятное в груди. Она действительно волновалась. Катя замолчала, собиралась с духом.

– То есть ты что-то утаила про себя, – сказал он бодрым голосом. – Что-то такое, что я обязательно должен знать.

– Да… наверное…

– И ты решила это сделать сейчас – под дождем, когда мы бредем непонятно куда, когда нас могут схватить в любую минуту…

– Да…

– Наверное, это что-то такое, из-за чего мы не можем быть вместе? – развивал он мысль. – И это не даст нам остаться друзьями, и я не смогу устроиться даже твоим котом?

– Паша, не издевайся…

– Хорошо, говори, – вздохнул он. – Ты не та, за кого себя выдаешь?

– Н-нет…

– Ты убила своего мужа?

– Господи, конечно, нет…

– Ты неизлечимо больна?

– Нет…

– Ты владеешь маленьким заводиком по производству пороховой селитры?

– Нет…

– Тогда ума не приложу, что это может быть. – Он преувеличенно бодро рассмеялся. – Очередная ерунда, не имеющая никакого значения?

Возможно, час откровения уже близился. Но тут сквозь ливень прорвалось дребезжание мотора, мурашки поползли по затылку. И через несколько секунд мимо беглецов в попутном направлении проследовал заляпанный грязью легковой «УАЗ», на котором вполне по-русски было написано: «Полиция». От такого откровения в горле пересохло. Задрожало и напряглось плечо прижавшейся к нему женщины. Водитель сбавил скорость, машина остановилась.

– Идем как ни в чем не бывало… – процедил Павел.

– Господи, да что же это, Пашенька…

Водитель не стал дожидаться, пока его догонят пешеходы. Он переключил передачу и стал сдавать назад. Дождь стучал по брезентовой крыше. «Дворники» разгребали потоки воды. Автотранспортное средство предназначалось не только для перевозки экипажа. Сзади имелся зарешеченный отсек для транспортировки нарушителей законности – так называемый мобильный обезьянник. Опустились оба стекла по правому борту, высунулись физиономии блюстителей правопорядка. Молодые, заспанные, с воспалившимися глазами – им не мешало бы побриться. Патруль ППС. Заблудились, что ли?

– На месте стой – раз, два, – распорядилась физиономия, сидящая сзади. Шофер помалкивал. Подался вперед и повернул голову третий – сидящий рядом с водителем. Такое впечатление, что у шофера от удивления отросла вторая голова.

Прерывисто вздохнула Катя, сделав сложное лицо. Он незаметно сжал ей руку. Менты не прыгали под дождь, не швыряли их лицом в грязь – значит, оставалась надежда.

– Ну, что? – проворчал Павел.

– Ни хрена себе, – присвистнул старший сержант на заднем сиденье. – Как это что? Вы что за публика?

– Как что за публика? – удивился Павел. – Местные мы. Из Мухино в Кулыжино приехали – тетку проведать. Кто же знал, что такая размазня будет? – кивнул он на зонт. – Вот идем, блин, на остановку…

– Документы есть? – проворчал водитель, вглядываясь в лица «задержанных». Возможно, данный патруль и не участвовал в непосредственной процедуре поисков. Но знать о текущих событиях они были обязаны. И ориентировки на преступников у них имелись. Другое дело, что по этих ориентировкам можно хватать каждого третьего.

– Да откуда документы, старшой, ты чего? – проворчал Павел. – Мы же дома у себя, постоянно ходим этой дорогой – туда, сюда. Да ты хоть у тетки спроси, она тут всех знает… Это Анютка моя, – хвастливо заявил он, кивнув на Катю. – Поженимся, когда урожай соберем. Вы не смотрите, что она такая смурная, выпили вчера лишнего. Мужики, ну, вы чего? – заканючил он, видя, что трое чересчур уж въедливо на них таращатся. – Вам заняться нечем, да? Слушайте, – осенило его. – А вы Мишку Погорелова знаете? Он из Бакланово, тоже в ППС работает. Мы с ним раньше соседями были, выпивали частенько…

– Что-то заливают эти лебеди, – проворчал водитель. – Егор, тебе не кажется, что у них на мордах что-то написано? – обернулся он к старшому. – Проверим их? По приметам вроде похожи. Правда, говорили, что из этой дыры злодеи давно свалили…

– Сюда идите, – бросил сержант. – Нечего нам тут мозги полоскать. Прокатимся в одно место, там разберутся, что вы за пара.

– Блин, как они надоели… – понизив голос, процедил Павел. – Сил уже нет таращиться в эти рожи. Вредная работа у парней, сплошной вред от них… Спокойствие, дорогая…

Поколебавшись, соорудив предельно обиженную физиономию, он развернул повисшую на руке подругу и побрел к машине.

– Вот и все… – обреченно прошептала Катя.

– Голову опусти, – пробормотал он. – Не нужно, чтобы эти хмыри смогли нарисовать твой фоторобот…

– Чего она там бухтит? – насторожился водитель.

– Ничего, – огрызнулся Павел. – Анютка говорит, что теперь мы можем не киснуть под дождем, а спокойно доехать, куда нам надо.

Удивиться полицейские не успели. Кто же просил их останавливаться? Что их не устраивало в сытой, размеренной жизни? Он отправил «бронебойный» кулак в открытое переднее окно. Щека водителя сделалась пунцовой, глаза сместились в кучку, он уронил голову на баранку. Боль от разбитых костяшек перекинулась в голову – не так-то просто ломать кулаком челюсти. Заволновались, зарычали остальные. Начал выбираться старший сержант с заднего сиденья – нога уже вывалилась, когда Павел сильным толчком послал дверь обратно. «Старшой» завопил, выкатывая глаза, – дверь рубанула по голяшке, переломив ее практически пополам. Он повалился обратно на сиденье, весь отдавшись потрясающей боли, стал переворачиваться – и, не удержавшись, грохнулся в узкое пространство между сиденьями. Упав, он, похоже, потерял сознание – от боли такое случается. Извивался третий на переднем сиденье. Он пыхтел и матерился от страха, пытался передернуть затвор, наладить на мишень короткий АКСУ. Узкое пространство мешало развернуться. Пот заливал глаза, от страха он путал последовательность действий. А ведь у парня все получится, – мелькнула ослепительная мысль. Павел распахнул переднюю дверцу, схватил за шиворот бесчувственного водителя и выволок его из машины, бросив в грязь. Узкое пространство между баранкой и спинкой сиденья. На заднем плане объект. Далеко. Но злости-то сегодня сколько! Он с ревом прыгнул вперед, вонзившись в салон, ударился ребрами о рулевое колесо, но добрался до цели. Перепуганный сержант все еще выискивал спусковой крючок, а он уже схватил одной рукой цевье, другой ствол, вывернул оружие. Тот рычал в глаза, плевался, стрелял соплями, пещерный ужас теснился в глазах. Он пытался засадить кулаком неприятелю в челюсть, но попадал куда угодно, только не туда. Павел треснул по виску локтем, выводя из душевного равновесия. Схватил за грудки, чтобы вытащить из салона. Но тот извивался, как угорь, выбросил из-под сиденья ноги, согнутые в коленях, собираясь вытолкнуть Павла. Эти ноги оказались очень кстати, он схватил копа за штанины, поволок на себя. Но резвость противника он недооценил – тот задергался, как в припадке, вырвал ногу – мощный тычок в грудину, и Павел почувствовал, как его выносит из машины! Он не упал, удержался на ногах – успел схватиться за дверную ручку.

– Паша! – взвизгнула Катя. Она стояла в остолбеневшем виде, «домиком» из ладошек закрыла губы.

– Да нет, все в порядке, милая, – проворчал он. – Просто империя наносит ответный удар.

Он повторно бросился в салон, но сержант не стал дожидаться, пока его выдернут за ноги. Он сложился в гармошку, извернулся, как штопор. Дотянуться до оружия сержант уже не мог, поэтому делал ставку на поспешное бегство. Он распахнул дверь со своей стороны, вцепился в приступочку, тащил себя наружу. Это было неприятно – прохождение грудной клетки через рычаг трансмиссии напоминало пересчет ломом секций батареи парового отопления. Дотянуться до этого живчика Павел уже не смог. Сержант вывалился в грязь с обратной стороны, скатился с обочины и, увязая в грязи, засеменил прочь. В окрестностях не было ничего, кроме продолговатого строения заброшенного фермерского хозяйства. Пришлось огибать капот – двумя прыжками. Он перепрыгнул через водосток, удачно приземлился и бросился за сержантом, давя подошвами грязь, слипшиеся лохмотья травы. В беге на короткие дистанции ему не было равных! Сержант влетел в раскуроченный проем, и замысел его стал более-менее понятен: обрести передышку, вытащить табельный ПМ из кобуры под бушлатом! Неплохо этих парней экипировали. Он его практически достал, пока бежал через открытое пространство! Но споткнулся уже внутри о барьер из застывшего навоза, плюхнулся носом, сумел перевернуться. Физиономия исказилась от страха, кровь текла из разбитых ноздрей. Ствол ходил ходуном. Эх, жизнь на грани… До выстрела оставалась секунда, когда Павел размашисто пнул по стволу. Попал по руке, но тоже неплохо. Оружие улетело во тьму, откуда проистекал леденящий душу сельскохозяйственный аромат. Он рухнул на колени, занося ребро ладони над объятыми ужасом глазами…

Расправившись с последним врагом, он погрузился в ступор. Потом осмотрелся. Крыша в этой части хлева пока держалась, ветра и дожди не беспокоили. Запах – дело десятое. Это был нормальный выход из положения. Он должен был спешить – не факт, что на дороге не появится кто-то еще. Он грузно бросился прочь, вывалился в дождь и побежал к обочине, где все оставалось по-прежнему, и даже Катя со сложенными ладошками.

– Боже праведный, какая вопиющая жестокость… – прошептала она.

– Да, у меня есть недостатки, – согласился Павел. – Особенно если разозлят. Садись в машину рядом с водителем.

– Там есть водитель? – икнула Катя.

– Скоро будет.

На дороге не было ни пеших, ни «конных». Погодные условия не менялись. Старший сержант на заднем сиденье (вернее, под задним сиденьем) валялся без сознания. Брючина в районе голяшки взмокла от крови. Павел осторожно согнул поврежденную ногу, чтобы не торчала из машины. Затем он склонился над стонущим водителем, послал его в нокаут на долгий срок и за ноги втащил на заднее сиденье. По завершении процедуры он был не лучше своих оппонентов – глаза блуждали, ноги теряли несущую способность. Он вскарабкался за руль, покосившись краем глаза на замкнувшуюся девушку. Она съежилась в комочек, прижалась к двери. В плане езды по бездорожью российский джип был сущей находкой. Он ушел с обочины, перевалился через водосток – и при этом ничего от него не отвалилось – натужно пополз через грязь к ферме. Колеса вязли в грязи, но табун «лошадей» вытягивал машину из распутицы. Павел подвел «УАЗ» к дверям «помещения сельскохозяйственного назначения», поставил машину на ручник. Он вытаскивал брыкающиеся тела, волок их внутрь, а справившись с последним, не выдержал, сам повалился рядом.

– Мужик, тебе конец… – вяло прошамкал битой челюстью водитель.

– Испугал, надо же… – буркнул Павел. – Мне давно уже конец, дружище… Так нет, все еще трепыхаюсь, на что-то надеюсь… Потерпи минутку, я сейчас…

По завершении «минутки» он мастерским ударом погрузил копа в состояние, близкое к коме, начал стягивать с него одежду. Ворочались другие, что-то просили, угрожали – с ними он тоже не стал церемониться. Он избавил пострадавших от раций, сотовых телефонов, все это выбросил подальше. Собрал в кучу оружие, дабы не было повода припаять ему дополнительную статью, сложил его аккуратной стопкой рядом с телами. Фору в пределах часа он обрел. Пока очнутся, пока добредут до ближайшего телефона…

Катя шумно задышала, когда из хлева, пошатываясь, вышел мужчина в полицейском облачении. Он волок за лямку распухший рюкзачок, у которого очень кстати обнаружилось дополнительное отстегивающееся дно. Заметив знакомые глаза под кепкой, она немного успокоилась. Павел был выжат и опустошен. Он грузно взгромоздился за руль, повел машину прочь от фермы. «Уазик» переплыл через водосток, покатил в пелену дождя.

– С каждым разом все хуже и хуже, Пашенька… – прошептала Катя, расклеивая сведенные судорогой губы. – Мы превращаемся в Бонни и Клайда, тебе не кажется?

– Не кажется, – огрызнулся Павел. – Мы никого не убиваем. Катюша – если не трудно, переберись на заднее сиденье, пока мы не въехали на нормальную дорогу. Приляг, чтобы не отсвечивать.

Все труднее давалось самоуспокоение. Он готов был согласиться – все, что они делали, являлось настоящим безумием. Власти имели полное право пристрелить их без всяких попыток к бегству. Но пока он держался. Хотя и верил в свою несчастливую звезду. Глаза слипались, немели ноги, но он упорно гнал машину в штриховку косого ливня. Сознание мутнело, но не отключалось. За спиной остался полицейский пост – служивые даже не вышли из машины, чтобы его поприветствовать. За лесом и какой-то серой деревенькой он взгромоздился на шоссе и удачно вписался в трафик. С переводом передач были проблемы, но он наловчился. Развилка, дорога влево, еще один полицейский пост – сотрудник ГИБДД в непромокаемом макинтоше равнодушно кивнул водителю. Павел тоже кивнул, мол, сочувствую, дружище. Какие-то населенные пункты, сгоревшая деревня, вереница автомастерских и сомнительных закусочных. Девчонки на обочине под зонтом – из тех, что любят ртом, а не ушами. На повороте понесло машину, он еле справился с управлением, застрял на обочине. Водитель идущего следом джипа ехидно осклабился, постучал кулаком по голове. Номера под слоем грязи не читались – совсем распоясались автолюбители в этой стране… Находиться в шкуре полицейского было неприятно. Все чесалось, краснела кожа. Будь она неладна, эта болезненная чувствительность! До нужного населенного пункта оставалось километров пять. Показался торговый центр средней степени паршивости. Парковку перед зданием запрудили машины. Но свободное место нашлось за углом, куда он завернул, поплутав по парковочным рядам. Там было тихо, он подогнал машину к стене и выключил мотор.

– Все понятно, – прошептала Катя. – Одному из нас предстоит отправиться в командировку. Неясное чувство мне подсказывает, что это будешь не ты.

– Пожалуйста, Катя… – взмолился Павел, откидывая голову. К горлу подступала великая депрессия. – Ты, в отличие от меня, прилично выглядишь. Не сказать, что идеально, но внимания к своей персоне не вызываешь. Возьми деньги… Нужна одежда – тебе и мне, что-нибудь приличное и по погоде. Захвати перекусить, попить, что там еще… Подъезжай с тележкой прямо сюда – перегрузим, не арестуют, я сам любого арестую… Если встретишь оптику, купи мне, пожалуйста, очки – с минимальными диоптриями. Можешь не спешить, покупай, наслаждайся, время есть…

– Шопинг на широкую ногу, какая прелесть… – восхитилась Катя. – Любимое занятие современной женщины, всю жизнь мечтала стать шопоголиком. Так редко удается, зарплата хорошая, но маленькая, а все накопления на черный день легко помещались в холодильнике… Хорошо, Пашенька, доставлю себе удовольствие. А можно взять денег немного больше, чем ты рассчитывал?

Он прождал ее битых два часа. За это время он успел поспать, подумать о нелегкой женской судьбе, смерил строгим оком шныряющую между машинами шелупонь. Обнаружив мента за рулем, местные гопники сделали отсутствующие лица и быстро исчезли. Он посматривал на часы, размышлял – не пора ли начать волноваться? Катя подкатила тележку – довольная, раскрасневшаяся. Он обрадовался, сделал женщине приятное! Только так и надо – женщина ОДНА должна ходить по магазинам. А мужчина должен спать в машине – вместо того чтобы таскаться за ней и неустанно ныть. Он быстро огляделся, вывалился из машины и начал перегружать пакеты в салон. Дело сделано, можно рвать когти…

Через десять минут полицейская машина въехала в поселок, протянувшийся вдоль трассы, и свернула за щебеночный карьер, не подающий признаков жизни. Очень кстати кончился дождь. За мусорной свалкой не было ни одной живой души. Машина въехала в ивовые заросли, и недолгое время в ней царило оживление. Спустя четверть часа из придорожных зарослей выбралась разнополая парочка в непромокаемых ветровках с капюшонами и принялась голосовать. Мужчина выглядел спортивно, на плече у него висела походная сумка. Очки современной «зауженной» формы придавали лицу интеллигентность. Двухдневная щетина смотрелась импозантно. Женщина сменила джинсы, туфли, сделалась стройнее, изящнее. Ее лицо украшала загадочная полуулыбка. Эти двое очень гармонично смотрелись вместе, дополняя друг друга. Остановилось невзрачное изделие Волжского автозавода, маршрут и гонорар водителя устроил, парочка тронулась в путь. А еще через четверть часа заспанный работник небольшого мотеля на окраине населенного пункта с интересом созерцал, как импозантно небритый мужчина с достоинством пересчитывает купюры. Потом он воровато посмотрел по сторонам, поманил работника к себе и зашептал на ухо:

– Слушай, братишка, давай без паспорта, а? Мы на несколько часов. Это жена моего босса. Если узнает – просто убьет. А нам приспичило. Ну, будь человеком, не регистрируй нас, сколько мы тебе должны?

А потом, схоронившись за окном, он украдкой наблюдал, не станет ли этот тип совершать необдуманных звонков. Но все было в порядке. Работник мотеля спрятал деньги в задний карман, закрыл журнал, закрыл компьютер и с довольным видом удалился в кулуары. Когда он, крадучись, вошел в откупленный на несколько часов домик, в душе полным ходом хлестала вода. Это было что-то новенькое, непривычное, волнующее. Из душевой проистекали сладострастные стоны. Можно подумать, она уже там занимается сексом… Он запер входную дверь, волнуясь, скинул с себя одежду, проник в душевую и, не желая выслушивать возражения, сжал в объятиях хрупкое тельце, исходящее истомой под напором горячей воды. Она невразумительно бормотала – про мыло душистое, полотенце пушистое. Они оттирали друг друга – лысыми мочалками, подозрительным мылом без цвета и запаха. Это был кусочек счастья, трепетный, домашний, сводящий с ума своей внезапной доступностью и обыденностью… А потом уже в кровати, выжатые до предела, они лежали на чистом белье, сцепившись руками, наслаждались тишиной и раем, наслаждались друг другом, тем, что в ближайшие два-три часа никакая неодолимая сила их не разлучит.

– Ты такой обаятельный злодей, – шептала Катя, ковыряясь в его щетине. – Ты свел меня с ума, я теперь такая непроходимая дура… Я страшно боюсь завтрашнего дня, я его ненавижу… Я никогда так не боялась. Мне в могиле не было так страшно, как при мысли о том, что будет завтра…

– Ты хотела мне в чем-то признаться? – вспомнил Павел.

– Правда? – изумилась Катя. – Да, действительно… О, нет, только не сегодня, мне сегодня и так страшно…

«Действительно, зачем обоих расстраивать? – лениво думал Павел. – Сморозит какую-нибудь фигню, и будет очень грустно…»

В половине десятого вечера из кафе «Славянка», расположенного на западной окраине поселка, вышел мужчина в очках. Он что-то дожевывал. Достал сигарету, неумело прикурил, закашлявшись, стал прогуливаться взад-вперед. Вытянул ладонь, проверяя, не идет ли дождь. Осадки кончились. Ничего подозрительного он не заметил, завернул за угол – якобы по малой нужде. Оказавшись в безлюдном внутреннем дворе, попрыгал, расстегивая штаны, сунулся в единственный кустарник в этой части двора. Еще не стемнело, на землю укладывались сумерки. Двор был безлюден, только несколько пустых машин, принадлежащих работникам заведения, жались у заднего входа. Мужчина выбрался из кустов и завернул за трансформаторную будку. Обратно он не вышел, пропал. Через полчаса заведение покинули последние сотрудники – сели на машины и уехали. Не имеющие личного транспорта ушли пешком. Опустилась тьма. Над крыльцом горела лампочка в мутном плафоне. С этой минуты во двор никто не заходил. Было несколько минут одиннадцатого, когда послышалось приглушенное урчание, желтый свет лизнул бетонные стены, и во двор заехала невзрачная иномарка. В ней сидел единственный пассажир – он же водитель. Машина встала недалеко от трансформаторной будки, выбрался мужчина. В бликах света от крыльца проявилось хмурое лицо – прилизанный «мальчик» лет под сорок. Осмотревшись, он выключил фары и шмыгнул в кусты – по малой нужде после дальней дороги. Едва сомкнулись за ним ветки, из-за трансформаторной будки выкатилась другая фигура. Незнакомец подлетел к машине, включил миниатюрный фонарик, убедился, что в салоне никого нет. Когда водитель вернулся, у транспортного средства никого не было. Он прогулялся взад-вперед, раздраженно фыркнул, глянул на часы. Насторожился, услышав шаги, как бы невзначай отогнул полу пиджака. Во внутренний двор вошла женщина, постукивали каблучки. Лицо ее пряталось в тень, но параметры фигуры были знакомыми. Поколебавшись, мужчина вернул на место пиджачную полу. Женщина подошла поближе. В сумраке позднего вечера поблескивали серые глаза.

– Здравствуй, Костик.

– Здравствуй, Катюша… – Он нервно усмехнулся. – Поцелуемся?

– Перебьешься. – Женщина досадливо передернула плечами. – Костик, не начинай, это нас никуда не приведет. Ты же не будешь меня детально ощупывать и бубнить про мое божественное начало?

– Ладно, Катюха, говори, – проворчал великовозрастный «мальчик». – Пошутить уже нельзя?

– С Ольгой своей шути, – фыркнула Катя. – Если придумаешь причину, почему она должна тебя простить.

Она говорила минут десять – приглушенно, но четко и понятно. Собеседник мрачно слушал, не перебивал – он обладал хорошей памятью и сообразительностью. Женщина закончила, воцарилось молчание. Мужчина переваривал информацию.

– Ты сможешь что-нибудь сделать, Костик? Надавить на рычаги, все такое.

Собеседник выразительно молчал. Женщина спохватилась, извлекла из сумки перевязанный пакет, сунула в простершуюся длань.

– Здесь тридцать тысяч, Костик. Евро. Как договаривались. Итак?

– Я посмотрю, что можно сделать, – проворчал мужчина, засовывая пакет в боковой карман.

– Граждане понятые, просьба обратить внимание… – прозвучал бодрый, со зловещими нотками голос, и над капотом выросла неясная фигура. Незнакомец держал перед глазами некое приспособление, возможно, портативную камеру со встроенным инфракрасным устройством. Работник Следственного комитета вздрогнул. – Это шутка, Константин Дмитриевич, – пояснил мужчина. – Но на всякий случай процесс получения взятки зафиксирован на видео. Не стоит этого делать, – предостерег он, когда рука следователя отогнула полу пиджака. – Кто вам сказал, что вас не держат на прицеле?

– Послушайте, это черт знает что… – У Константина Дмитриевича дрогнул голос. – Что вы себе позволяете? – Он дернулся было к машине, но мужчина предостерег:

– Успокойтесь, господин следователь, мы никому не скажем, что вам были переданы деньги. Эта тайна умрет вместе с нами. Но вы должны понять, что мы тоже хотим подстраховаться. Это естественное желание. Все в порядке, расслабьтесь. Вы уже догадались, что беглый зэк, о котором шла речь, – ваш покорный слуга. Все, озвученное Екатериной Андреевной, – кристальная правда от первого до последнего слова. – Мужчина убрал устройство в сумочку, пристегнутую к поясу (возможно, это был всего лишь муляж), извлек мобильный телефон. – Доставайте, Константин Дмитриевич, ваш планшет или что там у вас, включайте «блютус» – будем перекачивать информацию, которую не предъявишь в суде, но которая – неоспоримое подтверждение сказанного выше.

Несколько минут работали портативные устройства, после чего мужчины спрятали предметы своей «гордости».

– Ну, ты и нашла себе, Екатерина, принца… – проворчал следователь.

– Не будем заниматься взаимными оскорблениями, Константин Дмитриевич, – миролюбиво предложил Павел. – Они нас никуда не приведут. Вы нужны нам, мы нужны вам. Частично информация о злоупотреблениях руководства Литвиновского РОВД содержится в перекачанном контенте. Там не только аудиофайлы. Это кустарщина, но инфа достоверная – и хоть какая-то отправная точка. Фабрикация уголовных дел на неугодных бизнесменов, организация убийства главы армянской общины Хачаряна… и так далее. Согласитесь, это неплохо – получить поощрение за раскрытие преступления лохматой давности и прижать к ногтю целую кучу полицейских начальников. Спешите, господин следователь, количество предложений, как говорится, ограничено. Теперь ваше слово, Константин Дмитриевич. После вашего разговора с Екатериной Андреевной прошло более суток. Не поверю, что вы не поинтересовались этим делом. Хотя бы из чистого любопытства – вы были обязаны навести справки. Поставьте же нас в известность, уважаемый, что происходит в районе?

– Плохо в районе, – буркнул комитетчик. – Шухер вы учинили неслабый. Работают оперативные, поисковые группы, опрашиваются очевидцы. Вас ищут очень настойчиво. Полковник Глотов и майор Плакун убедили подчиненных и вышестоящее руководство, что опасного преступника нужно непременно изловить. А если будет сопротивляться, то отринуть нормы гуманизма. Оба сильно избиты, лежат в больнице под серьезной охраной. Вы тоже, господин преступник, поработали не на свой имидж. Вы никого не убили, но пропиарили себя по полной программе. Вы же покалечили не меньше двух десятков человек…

– Я защищался, – проворчал Павел.

– Будете это рассказывать на том свете – если найдете достойного собеседника. Это полицейские от вас защищались… По вашей милости подняты в ружье несколько сотен человек. Возможно, посадили вас несправедливо, но то, что вы творили в последние три дня… Это, извините, ни в какие ворота. Извлечь вас из дерьма будет трудно, практически невозможно, и дело даже не в деньгах. С Екатериной Андреевной проще, думаю, ее мы вытащим… Я поговорил с ребятами, работающими по Литвиновскому району – они не будут возражать против обретения достоверной информации. Этот район и его руководство – давно уже кость в горле у определенных деятелей… Мне больше нечего сказать, – подумав, подытожил следователь. – Работать надо. Сделаю все, что в моих силах.

– Мы верим в тебя, Костик, – вздохнула Катя. – Ты же хочешь, чтобы я замолвила Ольге о тебе словечко?

– Вот только не надо начинать… – вспыхнул следователь.

– Так я же по-хорошему, Костик…

– Посоветуете место, где можно отсидеться? – спросил Павел.

– В КПЗ, – проворчал Гладыш.

– Это не очень хорошая шутка, – упрекнул Павел. – Нужно место, где мы сможем чувствовать себя в безопасности. Подумайте, Константин. От вас зависит многое. Если уж вы взялись за это дело, сказали «А», повернулись к нам лицом, так сказать…

– У тебя же этих мест, Костик… – начала Катя и выразительно замолчала. Потом добавила: – Ты неплохой человек, если приглядеться. А уж если внимательно рассмотреть тебя под лупой…

– Черт… – сказал следователь и огорченно вздохнул. – Вы выкручиваете мне руки. Хорошо… – Он скрипел зубами, что-то лихорадочно прокручивая в голове. – Это Валуны. Дачный поселок «Ивушка» под Валунами. Между Запрудней и Клином. Местность лесистая, малонаселенная, полицейские туда не ездят… Улица Новая, 29. От Прощального – полтора часа езды на машине.

– Дача? – удивилась Катя.

– Бывшая дача, – поморщился следователь. – Раньше мучились, ездили, потом перестали. Купили под Волоколамском пятнадцать соток, стали обживать их, а про домик в Валунах забыли. Была мысль продать, но кто там купит даже за бесценок? Больше возни. Практически все заброшено, только самые упертые туда ездят и что-то выращивают. В том районе вас не ищут. Ольга не приедет – она хронически ненавидит эту дачу. Там всего четыре сотки, нелепый недостроенный дом, все дачи прижаты друг к дружке, электричества нет… но вам какая разница? Сторож отсутствует, чего там охранять? Полицию никто не вызовет, если увидят посторонних, а будут соседи спрашивать – скажете, что Ольга разрешила пожить знакомым с временными жизненными трудностями. Но лучше реже выходить из дома… мало ли что. И меня не привлекать, уяснили? Попадетесь – чтобы ни разу моя фамилия не прозвучала…

– Ты очень храбрый человек, Костик, – сдержанно похвалила Катя. – И сердце у тебя очень доброе. Отвезешь нас туда?

– Еще чего, – фыркнул следователь. – Сами доберетесь. На такси. Вы же не последние деньги отдали на благотворительность? – Он злорадно оскалился. – И даже не просите. Я уезжаю. Мне еще два часа до дома добираться.

– У тебя есть дом? – удивилась Катя.

И снова смутные обрывки текущих событий. Мир распался на клочки мозаики, которые как-то глупо стыковались. Помятая жизнью машина с шашечками, затылок шофера, два сонных тела на заднем сиденье, которым постоянно что-то мешало превратиться в одно… Позднее память прокручивала события той ночи в хронологическом порядке, выискивая слабые места и непростительные ошибки. Неразговорчивый водитель – ярый нелюбитель шансона – раздраженно вертел ручку настройки тюнера. Поля, леса, перелески, озаренные загадочным лунным мерцанием. Проблески разума, когда он, спохватившись, сказал шоферу остановиться на лесной дороге. Свет в салоне, немного испуганные глаза водителя, когда он получал плату за проезд. Марш-бросок по лесистой местности, поле с травянистыми запахами, луна мистическим светом давила на мозг. Дачный поселок, зажатый между речкой с обрывистыми берегами и скалистой горой «местного значения», домики, жмущиеся друг к дружке. Странное впечатление, что в этом мире разрухи, поросшем быльем, они совсем одни. Захламленный участок окружал высокий, но тонкий забор. Ключ лежал под невероятно высоким крыльцом в ржавом тазике, как и обещал господин следователь. В интерьере ветшающего домика было много интересных вещей – досок, горбыля, задубевших стройматериалов, мешков с цементом. «Перестройка» завершилась, не успев начаться. Запах плесени, жутковатая лохматая пыль, покрывающая буквально все. Две комнаты, разделенные узким «клоповником», в «клоповнике» печка в стадии полураспада. Половицы прогибались и трещали. Но были и удобства: крохотная плитка, снабженная еще не выдохшимся газовым баллоном, посуда, пухлая кровать и даже веник. Полированный шкаф, в содержимом которого Катя узнала «руку Ольги» – там имелась пара комплектов постельного белья и целая куча одеял, изъеденных злобными жучками. И в туалет не нужно было тащиться через весь двор, он находился в трех шагах от крыльца.

Сон был бурный, продолжительный, похожий на глухую кому. Спали остаток ночи, следующий день, всю следующую ночь. Спали и не могли наспаться. Организм забирал свое, не желал делиться, – больше суток, ослепшие, оглохшие, потерявшие всякую чувствительность, они купались в волнах мертвого моря. Павел очнулся через день, рано утром, от стука дождевых капель. Покосившись на стену, он обнаружил, что по ней сползают капли воды – ничего удивительного, крыша в «элизиуме» не отличалась герметичностью. Не страшно – в разводах на стене нет ничего апокалиптического. Заворошилась груда одеял, выбралась цветущая мордашка, чмокнула в щеку и уткнулась ему в грудь. Он глянул на часы.

– Чего улыбаешься?

– Ничего… – Она протяжно замурлыкала. – А что?

– Опасаюсь, – пробормотал он. – Нельзя доверять людям, улыбающимся в семь утра…

Он проснулся через час. Все – это был предел. Организм сказал: ша. Выспался. В голове царила полная муть. Какая-то странная комната: стены обиты досками, из щелей торчала пакля. Ветер завывал – почему-то под домом. Наверное, тоже ничего удивительного – причудливо сбитые бревна и доски (называемые домом) покоились на мощных бетонных сваях. Девушка спала: еще не выспалась. Опухшая мордашка высовывалась из-под пыльного одеяла, носик потешно морщился. По-видимому, в ближайшие несколько минут она собиралась чихнуть, а значит, проснуться. Он тихо поднялся, стараясь ее не разбудить, натянул новые штаны с болтающейся биркой, на цыпочках подкрался к окну. Поселок был компактным, нелепые сооружения возвышались везде, между ними прочерчивались полоски бывших грядок, клумб, газонов. Все запущено, в полуразобранном состоянии. Дворы захламлены, чердачные пространства продувались насквозь. Кругом заборы, заборы. И тишина… Павел вздрогнул: хлопнула дверь через участок. На крыльцо вышла женщина пенсионного возраста – в мужской почему-то кепке. Она тащила связку пустых пятилитровых бутылок из-под «Чистой воды». К горлышку каждой бутылки была привязана ручка из бечевки. Женщина спустилась с крыльца – очень медленно, словно лыжник с горки, и побрела за угол, к предполагаемому источнику воды. Не так уж одиноко в этом райском уголке… Речка за грудой построек не просматривалась. Прекратился дождь – чтобы через пару минут снова разразиться. Павел обернулся. Катя передумала чихать, а значит, просыпаться. С головой ушла под одеяло…

Передвигаться по дачке следовало осторожнее, чем по минному полю. Половицы угрожающе прогибались. «Буйки поставить нужно, – подумал он. – Чтобы знать, где можно ходить, а где не стоит». Он выбрался в закрытый двор, недоуменно озирался. Рослые заборы со всех сторон, груда ссохшегося перегноя посреди участка, вереница подсобных построек. Проржавевший мангал – единственная отрада для тех, кто тут хозяйничал. Он шмыгнул в туалет, сделал свои дела, стараясь не всматриваться и не внюхиваться. Вернувшись в дом, он заперся на щеколду, на цыпочках прокрался в спальню. Катя спала, завернувшись в одеяло. Время для побудки еще не наступило. Он вздохнул и отправился на поиски воды. Мерцать в поселке он побаивался – пусть колонка и находилась где-то рядом. Искомое нашлось в бочке под водосточной трубой – воды в ней было через край. Выяснить устройство газовой плиты – разобрать ее и снова собрать – не составило труда. На плите попыхивал старомодный чайник с носиком. Он сделал крепкий чай из «старомодной» байховой заварки – почти чифир, единственный напиток, который уважал на зоне, – выпил, обжигая губы, зажевал съестной мелочью из походной сумки. Катя не просыпалась. Он подкрался к кровати, осторожно отогнул одеяло, чтобы выяснить – это точно Катя? Несколько минут он любовался обнаженной спящей женщиной. А когда эстетического удовольствия впитал в себя столько, что потеплело в низу живота, вернул одеяло на место и занялся домашними делами. Он слил кипяченую воду в кастрюлю, снова поставил чайник. Повесил рукомойник в сенях, наполнил его водой. Пожарил яичницу на чугунной сковороде, начиная догадываться, зачем в супермаркете Катя набрала перепелиных яиц. Она не проснулась даже на запах глазуньи. Будить не хотелось. Нет страшнее существа, чем невыспавшаяся женщина. Помявшись, он съел глазунью, проанализировал ощущения в желудке и разбил на сковородку еще четыре яйца.

В доме было не жарко. Он изучил конструкцию печки и пришел к выводу, что некоторое время она продержится. Забраться в дымоход возможности не было, и он решил надеяться на лучшее. Не меньше часа он рубил дрова на траве – нашелся и топор, и заплесневелая чурка, и целый кубометр отсыревших бревен. Он относил свою продукцию мелкими порциями в дом, складировал у печки, регулярно при этом заглядывая в комнату. Катя не просыпалась. Это начинало утомлять. Он чувствовал себя каким-то одиноким и обманутым. Он вспотел в процессе заготовки дров, а потому решил соорудить душевую комнату и помыться. В сенях имелась дырка в полу, вокруг нее и выросла кабинка из плохо пахнущей парниковой пленки. «Душ» приводился в движение наклоном чайника с теплой водой, подвешенного на скобе. Помывшись, он приступил к растопке печи, резонно рассуждая, что дым из трубы не должен никого испугать – ну, приехали дачники на свою запущенную дачку…

Какое-то время дым из печи клубился в дом, но вскоре все наладилось – поднялся ветер, образовалась тяга. Дрова трещали, их жадно облизывало пламя, нагревался воздух в помещении. Катя спала, но понемногу выбиралась из-под одеяла. Показалась рука, потом другая, кусочек соблазнительной ножки – а потом и вся возникла, затмив интерьер своей красотой и давая новый повод для «эстетических» созерцаний. В последующие часы он готовил еду, вынес из дома все лишнее, вытер пыль, подмел пол, огрызком кирпича очертил «тропинки», безопасные для передвижения. Какого черта она не просыпалась?! Скоро снова ложиться!

Он прилег рядом, полежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, обнаружил, что провалялся два часа. Катя продолжала спать, подоткнув кулачок под щеку. Он забеспокоился: а способна ли она в принципе проснуться? Он осторожно толкнул ее в бок: девушка замычала, как пленный на допросе, и отвернулась.

Он пообедал, подбросил дров в топку, наколол еще. Время еле тащилось. Он снова что-то делал – готовил еду, наводил порядок. Занавесил окна лишними одеялами – в старых занавесках зияли дыры величиной с кулак. В шкафчике над печкой он нашел запас свечей, расставил их в спальне по периметру. А когда опустилось солнце и дневной свет начал вытесняться вечерней мглой, поджег их. По комнате растекался желтоватый свет, создавая ощущение уюта. Он прилег рядом с Катей, печально разглядывал ее осунувшееся лицо. От девушки исходила приятная аура. Он соскучился, он страшно соскучился, но так не хотелось ее будить…

Он вышел на улицу, погулял по участку. Оттащил к забору проржавевший мангал, сложил дрова в поленницу. Ветер разметал на небе остатки туч, и вечер выдался ясным и прозрачным. Выползала луна из-за козырька изогнутой крыши. Он вернулся в комнату, озаренную мерцанием зыбкого огня, и не поверил своим глазам! Его Катюша, закутанная в одеяло, сидела на краешке кровати и бессмысленно проницала пространство. Он подскочил, облобызал ее во все щеки. Она подняла голову, не сразу отыскала «целовальщика», неуверенно улыбнулась:

– Я слишком долго спала?

– Ерунда, – отмахнулся он. – Чуть меньше двух суток. Но тебе удалось меня переспать. Ты выиграла.

– Какой порядок вокруг… – Она недоверчиво осмотрелась. – Ты такой хозяйственный…

– Тоже ерунда, – отмахнулся он. – Просто решил… самореализоваться. Примеряю роль домохозяина. Могу представить, какая ты голодная, – ужаснулся он. – Подожди минуточку, чайник поставлю.

Вернувшись, чтобы спросить о ее гастрономических предпочтениях в это время дня (как насчет манной каши с комочками?), он застал еще более странную картину. Катя уже оделась, но сидела в той же позе на том же месте. Глаза ее были печальны и затянуты поволокой. Сердце беспокойно заерзало. Он что-то спросил, она не ответила, пребывая в плену своих мыслей, – удалилась из зоны доступа. Потом подняла на него объятые грустью глаза и задала неожиданный вопрос:

– Ты любил свою Людмилу? Ну, ту самую, в изнасиловании которой тебя обвинили.

– Странный вопрос, – стушевался он и присел рядом. Хотел обнять, но она ускользнула.

– Конечно, любил, Катюша. В этом же нет ничего криминального? Мне было семнадцать лет, она была моей первой любовью, это было пылкое юношеское чувство. Больше с тех пор я ни в кого не влюблялся… до позавчерашнего дня, ни в женщин, ни в мужчин. На зоне, знаешь ли, туго с прекрасным полом. Первые годы она постоянно стояла перед глазами – ее глаза, такие веселые, озорные. Я вспоминал, как она смеется, как злится, в голове звучал ее голос. Потом это стало по-тихому забываться, голос Людмилы делался нечетким, лицо расплывалось, я его не всегда узнавал… За год до собственной смерти моя родительница написала, что Людмила умерла – мать нашла ее мертвой, девушка выпила смертельную дозу клофелина, которым мать лечилась от высокого давления. В эти дни у Людмилы была сильная депрессия, она не разговаривала, почти не двигалась… Меня неделю рвало, ходил черный, весь в слезах, все допытывались: чего это наш зэчара разнюнился? Потом все стало проходить, безразличие нашло, я тоже ни с кем не разговаривал, избегал лишних движений… К чему эти вопросы, Катюша?

– А сейчас ты часто вспоминаешь Людмилу?

– Бывают слабые проблески, – признался он. – Вот мы едем на велосипедах вдоль реки, я падаю, не вписываясь в поворот, она смеется, а потом приходит в ужас, бросает свой велик и помогает мне освободить зажатую ногу. А потом целует и облегченно смеется… прости. Вот я забираюсь ночью к ней в окно, все невинно, без секса… ну, почти, она затыкает мне рот рукой, шепчет, чтобы я так громко не бросался своими эмоциями, за стенкой спит младшая сестра, за другой стенкой – мама… Они втроем жили в доме – мать и две дочери, отца не было. Маму Людмилы я помню плохо, сестру практически не помню – она была года на четыре ее младше, еще подросток. Они постоянно друг дружку подначивали: то Людмила сестру, то сестра Людмилу. Даже не помню, как звали эту девчонку, белое пятно вместо лица. Она любила нам подлянки устраивать – то в комнату зайдет не вовремя, то с мансарды на нас какую-нибудь фигню уронит или обольет…

– Скажи, Пашенька, люди верили, что ты не виноват?

– Не хочу возвращаться к этой теме. – Он начал мрачнеть. – Менты так ловко все подстроили, не подкопаешься. Адвокат и не пытался развалить их улики, делал ставку на гормоны и юношеский максимализм. Казалось, мне никто не верит – ни родственники Людмилы, ни друзья, ни соседи. Даже родители – и те как-то странно себя вели. Наверное, из-за этого я так быстро потерял надежду… Почему эта тема тебя взволновала?

– Помнишь, как Людмила тебя дразнила? – вяло улыбнулась Катя. – Как любила переиначивать твое имя? Ты и Павликом у нее был, и Павлей, и Панюшей…

– И по-иностранному могла, – согласился Павел. – По-всякому обзывала: Паулем, Полом, Пабло… И на итальянский манер: Паоло, и на французский… Подожди, – он осекся.

Девушка молчала, опустив голову. Что-то выкатилось из потускневших глаз, упало на колени. Павел похолодел. Что за чушь?

Наступила гулкая тишина, в которой очень трудно было думать. На улице совсем стемнело. Шевелились язычки огня от коптящих свечек, по стенам бегали сиреневые тени. Спина покрывалась льдом, ее уже пощипывало. Женщина сохраняла неподвижность, тихо вещала:

– Ты не помнишь, как звали сестру Людмилы. А звали тринадцатилетнюю девочку, между прочим… Катей. Екатериной. Да, она вас с Людкой постоянно дразнила, учиняла разные пакости, поскольку тайно была влюблена в тебя… Екатерина Андреевна Вдовина. Это потом она стала Одиноковой – по мужу. Всю жизнь какие-то невеселые фамилии… Прости, я могла не открывать тебе эту тайну, и ты ни о чем бы не узнал, но это неприлично, согласись? Как порядочная женщина, я должна была во всем признаться…

Он остолбенел, отказывался верить каждому ее слову. Колючий ком закупорил горло. А ведь его Людмила была Андреевной…

– Вы были такие влюбленные… – Катя сухо усмехнулась. – Это не мама нашла Людмилу мертвой – это я ее нашла. Неделей ранее прервала учебу и примчалась в Рябинники – мама написала, что Люда чахнет на глазах… Ты прав, мы все тогда считали, что ты злодей – напился, изнасиловал мою сестру, а когда на ее крики прибежали люди, отдыхавшие поблизости, впал в ярость, схватил корягу, убил милиционера. Мама ненавидела тебя, и даже я – невзирая на детские чувства к тебе…

– Так вот почему ты мне немного напомнила Людмилу… – в ступоре пробормотал Павел. – Когда впервые тебя увидел. Стоял и удивлялся – надо же…

Глухая тоска – всесильная, неизлечимая – забиралась в душу.

– Да, я немножко похожа на свою сестру, – согласилась Катя.

– Подожди, – жалобно прошептал Павел. – Как такое оказалось возможным?

– Не знаю, – пожала плечами Катя. – Как-то случилось. При этом, заметь, я ничего тебе не наврала, только скрыла несколько фактов из биографии. Людмила долго болела – после того случая у нее сильно сдал рассудок. Она никогда не признавалась, что оговорила тебя на суде, – думаю, этот факт просто вылетел из ее сознания. Она жила в себе, ее не волновало, что творится вокруг и кто все эти люди. Периоды прояснения сменялись кризисом, она не замечала никого вокруг, начинала злиться, в припадке ярости бросалась на зеркало, разбивала его лбом, кулаками… Несколько раз ее помещали в психиатрическую лечебницу, потом выписывали. В подобном состоянии она, как видно, и проглотила проклятые таблетки… Она умерла на шестом году твоей отсидки, когда я училась на втором курсе мединститута в Ярославле. Людмилу похоронили в Рябинниках. Через два года мы с мамой переехали в Дубну. Она еще не вышла на пенсию, устроилась на завод конденсаторов, где ей выделили две комнаты в общежитии. Потом пенсия, тяжелая жизнь, нелепая смерть от оторвавшегося тромба… Дальше, собственно, ты знаешь.

Тишина давила, рвала нервы.

– Это бред… – потрясенно шептал Павел. – Подобного не может быть ни в жизни, ни в математике. Это даже не один шанс на миллион, а… Сколько людей живет в Подмосковье? Семь, десять миллионов?

– Может, это судьба? – Она подняла заплаканные глаза. – Или ирония судьбы, если хочешь. Решила поглумиться судьба, вот и устроила нам такое… Почему ты забрался в мой дом? Чем тебя не устроил соседний?

– Не знаю, потянуло именно к тебе…

– Вот видишь… Когда я поняла, что это ТЫ, мне дурно стало… Ты, естественно, меня не помнил, да и когда ты в меня всматривался? Потом ты стал доказывать, что ни в чем не виноват, я подумала: а вдруг? И, знаешь, Пашенька, убедил. Представь, как все во мне перевернулось…

В нем тоже все вставало с ног на голову. Он был потрясен, унижен. Но это полбеды – он чувствовал вселенский стыд! Он купался в этом стыде, обтекал, готов был провалиться сквозь сваи! Почему? Возможно, не было причины. А может, была – и такая причина, что его практически раздавило. Эта женщина… и та самая сопливая малолетка-хохотушка, которую он практически не помнит…

Молчание затягивалось. Любые слова казались глупыми, второсортными. «Не буду навязываться. Захочет – заговорит», – думали оба.

Он вздрогнул, поднялся. Сделал шаг вперед, шаг в сторону. Не придумал, что можно взять, схватился за чайник в «клоповнике», который практически выкипел. Швырнул обратно горячую штуковину, сделал полезное дело – выключил газ… Вернулся в комнату, остолбенело уставился на женщину. В ее глазах заиграла тревога:

– Пашенька, ты что собрался? Ты же не хочешь от меня уйти?

– Не знаю, Катюша… Глупо это все… Не стоило тебе об этом рассказывать…

Она уже поняла. Типичная ошибка многих женщин: считать, что между ней и мужчиной не должно быть никаких недоговоренностей. Какая глупость! Мужчина с женщиной должны любить друг друга, а остальное по барабану! Лишние знания могут все испортить…

– Паша, подожди, подумай хорошенько…

– Хорошо, я подумаю, – проворчал он. – Можно мне на улице подумать? Пару минут там побуду один, хорошо? Не волнуйся, я здесь, не сбегу…

Он вывалился в сени, отыскал в темноте задвижку, выпал на крыльцо, схватился за столбик, поддерживающий чахлый навес. Муторно было на душе. И от свежего воздуха легче не становилось. Лютая тоска сжимала грудь. Он всасывал в себя ничем не испорченный кислород – быстрее, чаще, чтобы не вырвало прямо на крыльце. Кружилась голова. Он спрыгнул вниз, принялся бесцельно болтаться по двору, озаренному луной. Завернул за угол сарая, постоял у дровяной загородки, благополучно превращающейся в труху. Уже не давило столь жестко. Можно было пораскинуть мозгами…

Спотыкаясь, он побрел назад к крыльцу. И словно в раскаленную печку бросили! Лопнуло стекло с задней стороны дома! Грохот, топот, дикий рев множества мужицких глоток! Словно по радио прослушивал – ведь он ничего не видел, все происходило с обратной стороны дома! Оттого он и впал в секундное замешательство. А когда очнулся, дом уже сотрясался, ходил ходуном, пронзительно верещала Катя:

– Что вам нужно?! Я здесь живу, здесь никого больше нет!!! Господи, не трогайте меня!!!

Страхом охватило – вот так сюрприз! Он, не задумываясь, бросился к крыльцу с пухнущей головой. Споткнулся о чурку с воткнутым топором, завертелся, помчался дальше. Что за фигня?! И вдруг ошарашило кувалдой по мозгам – водила, мать его! Костик ведь предупреждал, что работают опытные ищейки. Допрашивают всех таксистов, всех бомбил. Выявили парня – возможно, случайно, вытрясли душу. Потому и искали так долго – ведь сошли они не в дачном поселке, а в лесу, за пару верст от общества «Ивушка». И сейчас не повезло – ну, не знали мужики, что он вышел из дома… Чертыхаясь, скрежеща зубами, он взлетел на крыльцо, и вдруг опять пронзительный визг:

– Паша, уходи!!! Паша, не надо!!!

Словно лбом об стену ударился, попятился. А в сенях уже топали, матерились мужики. Нет уж, увольте, он сам будет решать, надо или не надо… Распахнулась дверь, полезла всякая нечисть. Что за посторонние предметы? Вроде не в форме. Вспыхнули фонари – он успел опустить глаза, чтобы не ослепнуть.

– Вот он, падла, мочи его, братва!!! – И с высокого крыльца слетел какой-то кряжистый тип с «приблудой» – финским ножом (если уж чисто по фене). И попер в атаку, выставив лезвие. Это не помешало ему получить в зубы, по печени (причем одновременно) и сложиться гармошкой от разнузданной боли. Нож остался в его руке, но он почувствовал, как кулак накрыла железная длань, запястье выворачивается, и нож по рукоятку входит в его же собственный живот, вызывая ни с чем не сравнимые ощущения! Он хрипел, свалился на колени, «приблуда» сменила владельца. Павел попятился, сжимая нож нижним хватом. С крыльца свалились еще двое, рассыпались, стали приближаться. Он пятился, ткнулся в чурку, машинально вырвал из нее топор, перебрасывая нож в левую руку. На нем скрестились два снопа света.

– Гы-гы, – сказал один. – Приколись, кентуха. Работник ножа и топора.

– Витальку, падла, замочил, – пробормотал второй под сдавленные хрипы умирающего. – Ну, все, дружок, добегался, кранты тебе.

Он видел, что эти двое целятся в него из пистолетов. И жить осталось с гулькин нос. Точно не менты! А ведь хотели по-тихому, без кипиша… Он давно уже подметил, что в экстремальной ситуации работают все чувства, силы обретаются просто дьявольские, организм готов на все… Он метнулся в сторону, уходя из зоны света. Просто – раз! – и пропал с радаров! Попытка не пытка, в лоб не дадут. Впрочем, могут и дать. Прогремели два выстрела, и за спиной в заборе доски разлетелись в щепки. Он уже исполнял что-то танцевальное, согнул одну ногу, вытянул вторую. Первым делом швырнул топор, за топором – нож – со всего размаха, разрезав воздух!

– Копать мои колеса… – изящно выразился неприятель, падая на колени. Из плеча торчал нож. Из второго ничего не торчало – топор обрушился обухом по лбу, взломал черепушку и мигом спровадил «соискателя» на тот свет. Павел подлетел к первому, пиная в живот, выдернул нож из плеча, всадил в горло, вытащил, снова всадил… Он лихорадочно шарил по траве, запинаясь об агонизирующие тела. Ну, что за жизнь такая? Фонари разбросаны, где эти чертовы пистолеты?! Ладно, бес с ними! Он стиснул рукоятку «приблуды», помчался к дому…

И встал как вкопанный. Ну, уж хренушки, нормальные герои всегда идут в обход…

– Братва, вы замочили его?! – прогремел из дома сиплый голос.

Там творилось что-то невообразимое. В комнате при свете свечей копошились люди. Все разбросано, стол на боку, кровать сдвинута. Опрокинулись несколько свечей, одна погасла, с остальных капал на пол жирный воск, дерево дымилось. Крутые перцы напали на дачу! Здоровые мужики, одетые по-всякому, небритые, физически развитые, с воспаленными глазами, от них разило спиртным, хотя особо пьяными они не казались. Мускулистый коротышка отвесил хлесткую пощечину Екатерине, когда она сделала попытку оторваться от кровати. Девушка рухнула навзничь, обливаясь слезами. Сил уже не было кричать.

– Лежать, сука! Че, братва, помнем ей крылышки? Бикса самый сок! – Он с «нежным» сладострастием сжал ей щеки. Катя вырвалась, впилась ему в конечность зубами! – Ах, ты, прошмондовка! – завопил бандит.

– Че, Лапоть, собака бывает кусачей? – загоготал третий.

– Заткнись, Лапоть, – прорычал здоровенный громила в серой бейсболке. – И ты, Чича, заткнись! – И грохнул так, что дрогнули стены: – Лось, твою мать, вы закончили?!

Сообщники не отзывались. Громила слегка позеленел, он, кажется, все понял. Ведь предупреждали, что противник хитер и дьявольски изворотлив!

– Падла!!! – взревел он, делая страшные глаза. – А ну, иди сюда, умник! А то бабу твою замочим! У тебя минута, ты слышишь?!

Схватились за «волыны» все втроем – громила в бейсболке, плечистый коротышка, чернявый тип с раздвоенным щетинистым подбородком. Всей компании становилось не по себе. У коротышки задергался глаз, брюнет оскалился какой-то перекошенной ухмылкой. Все, как по команде, развернулись к выбитому заднему окну, сквозь которое они десантировались. Но разразилось в другом месте! Со звоном разлетелось окно во второй комнате, превращенной в склад материалов. Все трое, топая копытами, кинулись туда, сгрудились в проеме, оттирая друг дружку, стали беспорядочно стрелять. Но в окно влетел всего лишь кирпич – отнюдь не хитрый и изворотливый злодей. Опомниться не успели, как лопнуло стекло напротив кровати! Бросились обратно, шмаляли с вытянутых рук, брызжа яростью и отстрелянными гильзами. Снова ложная тревога – на полу валялась чурка для колки дров.

– Мочи бабу! – взревел «мачо» в бейсболке.

Но не тут-то было. Павел вошел через дверь, как все нормальные люди. Сразу вычленил основного соперника: громила, здоровенный шкаф. Он лучший. Отлично, лучшие уходят первыми! Завертелось окровавленное лезвие, вонзилось в горло бандюгану! Тот в один присест лишился голоса, чувств, всего на свете – схватился за рукоять, вырвал со злостью, сделал шаг, изумленно уставившись на фонтан, бьющий у него из трахеи – и повалился навзничь.

Остальные осатанело давили на спусковые крючки. Бесполезно, не осталось пулек в обоймах – весь запас бездумно вышвырнули. А перезаряжать некогда. Павел бросился в атаку с ревом низко летящего бомбардировщика, засадил в живот плечистому коротышке – и тот с сатанинским воем улетел за «буйки», пробил половицы всем весом. Застряла нога, хрустнула в щиколотке, он повалился мордой, раздавил носовые хрящи. Второй метнулся к кровати, чтобы заслониться Катей, и это явно его не красило. Без разрешения правообладателя?! Он настиг его пяткой, поймал за грудки, когда тот отскакивал, словно мячик, от стены. Куда-то поволок, надсадно сипящего, выбил почву из-под ног и остервенело колотил лбом о край столешницы, пока не треснула дурная черепушка. Плечистый малый насилу выбрался из пролома в полу, рвал из кармана запасную обойму. Павел дождался, пока он это сделает, отобрал пистолет и повалил бандита точным выстрелом в лоб.

Катя привыкала к его экзерсисам, скромно помалкивала, только глазками хлопала. На щеке разрасталась фиолетовая роза. Он помог ей подняться, стал метаться, собирая вещи. Дамскую сумочку – в баул, не такой уж он тяжелый, деньги внутри, в непромокаемом пакете. Там же документы. Что еще? Да черт с ними, с этими вещами! Означенной шестеркой джентльменов нашествие не ограничится – он чувствовал, их больше, они где-то тут, уже на подходе… Он знал, как выбраться из западни. Он поволок свою подругу в «клоповник», за печку, там имелся люк под жестяным щитом. Все проверено, одобрено. Костя Гладыш тот еще пройдоха, настоящий следователь! – озаботился дополнительным выходом из своей дачки: крышку долой – и ныряешь в пространство между сваями…

– Пашенька, кто они такие? – сдавленно шептала Катя. – Это не полиция, уголовщина какая-то…

– Ты удивительно наблюдательная, душа моя, – похвалил он. – Наши приятели Глотов и Плакун наняли «особое подразделение» – не ловить, а мочить. В продуктивную работу коллег они уже не верят… Лезь в люк, девочка, не копайся, я за тобой…

Она возилась в грязи под домом, он спустился за ней и начал что-то засовывать ей в задний карман.

– Это твой телефон, Катюша. Он в герметичном пакете. Если что-то со мной случится, если нас разлучит судьба, то ты немедленно, едва окажешься в безопасном месте, звони Гладышу, пусть выискивает решение и прикрывает тебя. Уяснила?

– А это точно не Костик нас подставил? – пискнула она.

– Нет, у твоего несостоявшегося ухажера масса недостатков, но это не он…

– Постой, – испугалась Катя. – Что это значит – если нас разлучит судьба? Не пущу… – Она отчаянно вцепилась ему в рукав.

Гремела калитка, топали люди, ругаясь по полной парадигме. Сколько их еще? Четверо, пятеро? Он не мог разобрать в темноте, они запрыгивали на крыльцо, влетали в дом. Правильно, незачем часового оставлять… Они выкатились из-под дома, бросились к калитке, держась за руки. Точно, часового не оставили, а он уже готов был стрелять… Он выволок подругу в переулок, завертелся. Бежать к горе? Бежать к речке? Прятаться в близлежащих строениях?

– К реке, вперед, – толкнул он ее вниз по склону. – И не вздумай мне врать, что не умеешь плавать…

Они уже бежали вниз по переулку, когда на крыльцо вывалился некто, загремел, как полковая труба:

– Уходят!!! За мной, братва, лови их!!!

Заскулила Катя, почуяла что-то страшное, зреющее. И у него звериная тоска сдавила череп. Они неслись, не разбирая дороги, вдоль глухих заборов – к обрыву над бурными водами, до которого оставалось метров сто. Он затылком чувствовал, как стая волков высыпала в переулок, сейчас откроют огонь!

– Беги! – Он рухнул в лопухи, палил с вытянутых рук, не видя целей. Вопли, суматоха, неразбериха! Возможно, зацепил кого-то. Сорвался, помчался дальше, в несколько прыжков догнал Катюшу, прикрыл ее собой. Хлопали выстрелы – и каждый, как кувалдой по мозгам. Свернуть некуда, сплошные заборы. Но враги тоже стреляли наугад, они не видели мишеней, их фонари в такую даль не пробивали. Павел снова обернулся, выбил в белый свет остатки магазина. Он отстал от Кати, бросился догонять и вдруг охнул, подломилась нога – самое время, чтобы ее подвернуть! Он ковылял, повторяя, словно заклинание:

– Беги, Катюша, беги…

А когда она вынеслась к обрыву и заметалась, точно слепая, он заорал во все остатки голоса:

– Прыгай! Разбегись и прыгай, течение унесет!

– Страшно, Паша, я боюсь!

Тоскливо без мужика под богом, она помчалась обратно. Вот же дурочка. Он здесь, он тоже прыгнет… Или нет? Забиралось в душу что-то пакостное, леденящее. Народ бежал, причем довольно энергично, пуляя на ходу. А он не замечал ничего вокруг. Вроде глинистый обрыв, какие-то клочки травы, речка под обрывом – широкая – резко убегала влево. Что у нас в той местности – восток, запад? Он почувствовал тупой удар в спину, не ахнул – кость встала поперек горла. Горячо сделалось спине, словно банку от простуды поставили. Подбежала Катя, он стащил с себя нечеловеческим усилием сумку, повесил ей на шею, завел за спину.

– Береги, тут деньги… Прыгай… – прохрипел и оттолкнул ее от себя. Почему не прыгает? Он не может ее так долго прикрывать…

– Что с тобой?! – орала она страшным голосом и снова бросилась к нему, куда-то тащила, царапала за рукав. Он злобно отталкивал ее. Что за баба такая? Проще кошку вымыть. Она попятилась, не удержалась, замахала руками – и с воем сверзилась с обрыва. Он знал, что она справится. Нахлебается, но справится. И это самое главное. А ему, наверное, не стоит прыгать с пулей в спине? Или ничего? Хуже ведь не будет? Охотники уже подбегали, подбадривали себя матерными криками, палили почем зря. Он начал разбегаться – хотя, видит Бог, это было нешуточным испытанием! И снова вздрогнул, обожгло под правой лопаткой. В третий раз – в спину! Жестокая сила швырнула его с обрыва. Мир разорвался, как хлопушка, померк. Ну и ладно, он сделал все, что мог…

Эпилог

Колесо спустило на том же месте – едва машина скатилась с горки. Просто наваждение какое-то… Женщина шустро надавила на тормоз, прижала машину к обочине. Откинула голову на подлокотник, отдышалась. Здравствуйте, грабли, это снова я… Слезы навернулись на глаза. Она практически не изменилась за три месяца. Только грусти в серых глазах сделалось больше, кожа на подбородке истончилась, и казалось, что может порваться от неловкого движения мышцами. Она уверенно отжала рычаг под сиденьем – теперь она точно знала, как открывается багажник. И где лежит запаска, выучила наизусть. И какова последовательность действий, чтобы запасное колесо встало на ось и машина поехала.

Она запахнула пальтишко и выкарабкалась наружу. Снаружи дул ветер – порывистый, леденящий. А по обещаниям синоптиков, весьма умеренный. Вчера опять сыпал снег, но сегодня «формально» плюсовая температура, и кое-где он даже растаял. Она вздохнула и поволоклась к багажнику. Машина была другая – траурно-черная. Но очень похожая. Тоже «Хонда», на пару лет моложе, на тысячу долларов дороже. По сути, то же самое. Добравшись до запаски, она задумалась: а может, просто так спустило, без прорыва? Она решила проверить с помощью насоса. Но нет, на этот раз чуда не произошло, где-то в шине образовался прокол. Сзади заурчало. Мимо нее проехала… нет, не колонна полицейских машин, а бесформенная каракатица советской эпохи, ведомая бесчувственным деревом. Видит же, что женщина мучается! Она вздохнула, сняла с себя недавно приобретенное пальто и взялась за работу. Нужно не забыть на обратном пути заехать в шиномонтажную мастерскую и выяснить, что за фигня творится у нее с колесами…

В Нахапетовке за три месяца изменилось очень многое. Облетели деревья, засохла грязь. Борозды и рытвины запорошило снегом. Она проехала по улице Выставочной и не увидела ни одного живого существа – помимо вислоухой собаки с голодными глазами, сидящей в смиренной позе у обочины. На пруду царило запустение, засохли камыши. На улице Салуяна было совсем тоскливо. Знакомые дома, знакомые заборы в окружении голых веток. «Зачем я сюда приехала? – с грустью подумала женщина. – Разобраться со старой памятью? Ради самопознания?» Она прижала машину к ограде и вскоре уже входила в калитку. Бурьян полег, но кое-где остатки травы еще зеленели. Все то же самое – завалившийся сортир, груды древесины и металлолома. Из трубы над крышей вился сизый дымок. «Показалось», – подумала женщина, взбираясь на крыльцо. Дверь была открыта. Тоже ничего удивительного – она была уверена, что при последнем уходе не запирала ее на ключ. Уходить пришлось через окно. «Можно представить, какие в доме сквозняки», – она с опаской поежилась. Но в доме, как ни странно, было сухо и тепло. В сенях царил убийственный немецкий порядок – ничего лишнего, инструмент по струночке. «Я продала дом и забыла об этом?» – перепугалась женщина. Может, стоит постучать, прежде чем войти в горницу?

Она осторожно приоткрыла дверь и на цыпочках вторглась в собственный дом. Может, ей не показалось, что из трубы вился сизый дымок? В горнице было чисто и подметено. Ей стало дурно. Сумочка обросла железной тяжестью, потянула к полу. Она прерывисто вздохнула. Померещилось на мгновение, что все может вернуться, что не все еще потеряно. Но нет, ерунда, она не может бесконечно жить вчерашним днем, она должна идти вперед. В доме никого, ей просто почудилось…

– Ну, наконец-то, – проворчал из-за печки мужской голос. – Разведка доложила, что ты выехала – замаялся ждать. Тебя остановили гаишники? Спустило колесо? Боже, какая красота… Какой потрясающий вид…

Из-за печки выглядывал «сверчок» с кухонным полотенцем в руках. В жилетке, ватных брюках. Он немного сутулился, а когда начал приближаться, стало заметно, что он неловко держит спину. Словно после травмы. Мужчина был коротко и аккуратно пострижен, нижнюю часть лица украшала аккуратная окладистая бородка, придающая ему степенности и добродушия. Лукавый блеск переливался в серых глазах. Он подошел и взял ее за плечи.

– У тебя есть разведка? – слабеющим голосом прошептала женщина.

На ответ она не рассчитывала. Но он ответил.

– Есть, – кивнул мужчина. – Есть разведка, служба тыла, служба доставки… Тебе нехорошо, Катюша?

Нет, ей было дьявольски хорошо. Подкосились ноги, закатились глаза. Она обмякла, как тряпочная кукла, стала падать. Мужчина всполошился – он не рассчитывал, что все будет так серьезно – подхватил ее на руки, отнес на софу и бережно укрыл одеялом.

Очнувшись, она уловила тонкий кофейный аромат, стелющийся по горнице. Сновидения продолжались. Человек с окладистой бородой сидел на табуретке, придвинутой к кровати, и нежно гладил ее «гусиную» кожу. Он добродушно и с удовольствием улыбался.

– О, нет, – простонала Катя. – Ты умер. А если ты здесь, значит, я тоже умерла…

– Интересная теория, – задумался оживший мертвец. – Ладно, поживем в загробном мире. Но на самом деле все не так. С чего ты взяла, что я умер?

– Ну, как же…

– Ах, да… Три пули в спине, но ни одна не задела жизненно важные органы. Не знаю, Катюша, почему я выжил, как очнулся в воде, но этому должно быть рациональное объяснение. Имеется такое: я хотел еще раз увидеть тебя. И даже пожить с тобой. Но только в этом мире. В загробном невозможно целоваться и заниматься сексом. – Он виновато и немного стыдливо опустил глаза.

Она зажмурилась, положила руку на лоб. Женщину трясло, она отчаянно пыталась справиться с волнением.

– Но тебе понадобились целых три месяца, чтобы сообщить мне эту новость…

– Я так решил, прости. Пули вытащил один «криминальный» медик – не поверишь, но после восемнадцати лет отсидки я сохранил пару связей с полезными людьми. Они приехали за мной, когда я загибался в холоде и тоске. Две недели витал над пропастью… м-да. Потом мне сообщили – ты выжила, проплыв всего лишь пару излучин, связалась с Гладышем, сообщила, истерично выкрикивая, что на его дачке валяется множество улик, и если он хочет закрыть фигурантов, то должен с группой рвать сюда. Ты заставила их искать мое бренное тело, но все напрасно… Бандитов осталось только трое, они хотели вывезти своих мертвецов, но пока возились, их накрыли. Парни долго не запирались – кто их нанял, зачем и почему. Отсюда следаки и начали раскручивать цепочку, в то же утро поместив фигурантов под стражу. За тебя вступились, и ареста ты избежала. Имеется также косвенная информация, что ты не потеряла деньги…

– Но ты…

– А меня нет, я считаюсь мертвым. Органам известно, что я невиновен. Но лучше я побуду на том свете. А то пришьют еще чего-нибудь… Прости, что поступил так некрасиво, но когда я пришел в себя, ты все равно считала, что я погиб…

– И вот ты… здесь?

– И вот я здесь, – согласился Павел. – Где мне еще быть? Ни кола, ни двора, и любая проверка документов вызовет интересные вопросы. Господи, дурочка, я люблю тебя больше жизни… – Он тоже страшно волновался, бледнел и краснел одновременно. – Прости, я тут немного похозяйничал. Надо же чем-то заняться. Я уже составил список первоочередных дел: вскопать огород, пока земля не застыла, натаскать воды, начистить рыло Тимохе…

– Что же будет теперь, Пашенька? – Она не верила, вцепилась ему в руку.

– Нормально все будет, – размыслив над темой, отозвался Павел. – Наверное. Будем жить и рожать. Теперь мы можем позволить себе и дом, и дерево. Если хочешь, проведем здесь остаток вечности… – Он засмеялся. – Шучу, Катюша, никто не заставляет тебя здесь жить. Да и меня рано или поздно приберут и сошьют новое дело.

Кто-то подошел, потерся о ногу мужчины и детским голосом сказал «Мяу». Катя вздрогнула. Павел нагнулся, поднял с пола пушистого черного котенка с белым пятном на груди и посадил рядом с Катей. Тот послушно сидел и разглядывал новую хозяйку большими голубыми глазами.

– Это что? – засмеялась Катя, погладив волнистую шерстку.

– А имеются варианты? – удивился Павел. – Интернета здесь нет, пусть будет хоть так. Имя я еще не придумал, но точно знаю, что в прошлой жизни этот паршивец был чиновником.

– С чего ты взял?

– Ворует… Не смотри, что он такой милый, на самом деле это редкое чудовище.

Катя обняла пушистого голубоглазого монстра и заплакала. А мужчина тихо встал и удалился, пряча глаза – ему соринка в глаз попала. Пусть женщина побудет одна. Ей нужно хорошенько подумать, все взвесить и смириться с неизбежным. А у него еще куча дел…

ОглавлениеЭпилог
- 1 -